Рубикон

⤛ Бурда из страны Квадратных Языков ⤜

Думаю, я могу назвать себя ответственной и пунктуальной — за исключением некоторых форс-мажорных ситуаций, действующих против меня. Я тщательно готовлюсь ко встречам, планирую свой день наперёд, чтобы ни в коем случае не опоздать, и всегда прихожу вовремя. Этим я, видимо, пошла в отца. Худощавый официантишка в накрахмаленной рубашке подходит к моему столику вот уже шестой раз и спрашивает: — Уже выбрали что-нибудь? — Эм… — я опускаю взгляд в открытое меню, где одна позиция стоит чуть дешевле моих закупок на неделю. Полагаю, вагю, из которых здесь делают стейки, питались исключительно кокаином. — Я жду кое-кого, поэтому пока буду только воду. Вежливо улыбнувшись, я откладываю меню на край стола. Официант смотрит на меня, как на последнее ничтожество, небрежно морща нос, и записывает заказ в блокнот. В любое другое время я осадила бы его за горбатый взгляд, но нервы берут своё, блокируя доступ к словесной артиллерии. С мамой мы созвонились ещё вчера: проболтали около часа, на протяжении которого я давилась собственными слезами, чтобы не выдать тоску. Очень уж хотелось показать себя взрослой, уверенной и сильной, а не жалкой размазнёй, соскучившейся по мамочке. Мне было приятно слышать её голос, смех — на мгновенье я ощутила некую целостность, словно вернула утраченное, недостающий кусочек пазла, улетевший под стол при распаковке. А потом мама спросила меня о делах и работе — правду говорить я, конечно же, не стала, — отделалась своей отшлифованной ложью, стараясь не вызвать подозрений. И тогда мама предложила встретиться в самом помпезном ресторане города, что сильно меня насторожило, но, очевидно, не настолько, чтобы отказать. Поэтому я здесь. Как-то в голове не укладывается: мама, которую я помню, всегда готовила сама, а походы в общепит были чем-то вроде праздника — не так уж и бедно мы жили, но кое в чём себя ограничивали и даже обыкновенную пиццу заказывали не чаще одного раза в месяц. Возможно, приглашение в роскошный ресторан мама рассматривает как способ отметить наше долгожданное воссоединение, и это вполне имело бы место, если бы не цены. Потому что Цезарь может стоить как почка только при двух условиях:       1) соус готовил лично Брут;       2) листья салата были освящены на Форуме. Кстати, в первом случае я бы не рискнула это пробовать. А знаете, что напрягает больше всего? Тишина. Все разговаривают шёпотом, почти не смеются, — лишь иногда слышно звонкий хохоток блондинки за соседним столиком: она пришла сюда с чьим-то дедом. Почему я уверена, что дед не её? Всё просто: она уже трижды облизала ему ухо, а он непростительно часто лезет рукой под стол, чтобы пощупать её бедро. Мерзость, конечно, но, глядя на них, я чувствую себя чуточку уютнее не в своей тарелке. Они, как и я, слегка выбиваются из утончённой атмосферы ресторана, хоть и не предают его богатство: платье у этой блондинки такое, будто не меньше сотни фей собирали его вручную из звёздной пыли, — по сравнению с ней, я в своём простом чёрненьком футляре выгляжу, как потрёпанный чехол от гитары. — Ваша вода, — официант откупоривает стеклянную бутылку и наполняет мой бокал, улыбаясь с выделанной любезностью, но смотрит при этом так, будто чаевые я задолжала ещё до заказа. — Вы уже определились? Господи, как же он зае… долбал. Так, спокойно, Харуно, сейчас не место и не время для разборок. Если уж хочется проучить этого халдея, то нужно сделать это красиво и грамотно. Что бы сказал Учиха Саске?.. Ну, для начала, он бы никогда не оказался в подобной ситуации. Чёрт. Придётся импровизировать. — Знаете, — говорю я, вновь заглядывая в меню с наигранным интересом, — я никак не могу определиться, всё выбираю между огненным крабом и вашим взглядом — он, похоже, самое острое, что есть в этом ресторане. — Прошу прощения? — бедолага краснеет до кончиков ушей и смотрит на меня, запыхаясь от злости, которую никак не может выплеснуть на рабочем месте. Как же я его понимаю. — Ох, не стоит извинений, — отмахиваюсь я с лёгкой улыбкой, — я знаю, что ресторан не экзамен, так что времени на принятие решения у меня предостаточно. Не нужно меня подгонять. Я обязательно сделаю заказ и оплачу его, можете не сомневаться. Официант раскрывает рот, собираясь возразить или оправдаться, но, не подобрав слов, робко кивает и, наконец, удаляется. Сбросив с себя невидимую мантию напускной уверенности, я облегчённо выдыхаю, приоткрыв губы в беззвучной усмешке. Ну надо же: я смогла отстоять себя, не прибегая к пустым запугиваниям и брани, что определённо стоит похвалы, — куплю коробку дешманского вина по возвращении домой и обмою это дело. Потянувшись за бокалом, я с опаской подношу его краешек к губам — стекло такое тонкое, что, кажется, лопнет от малейшего усилия. Хочется попросить официанта заменить его на пластиковый, но, боюсь, в этот раз он предварительно плюнет в бутылку, из которой будет наливать мне воду. Отставив бокал, я осматриваюсь, не задерживая взгляд на остальных гостях ресторана, и замечаю фигуристую администраторшу, направляющуюся к моему столику, а следом за ней… Мама. Я тысячи раз прокручивала этот момент в голове, воображала самые разные вариации нашей встречи, придумывая сотни развилок, но все мои фантазии пересекались в одной общей точке: в каждой из них я была уже состоявшейся и взрослой женщиной, готовой простить ошибки своей матери. — Ваш столик, — администраторша показывает на место напротив меня, и мама, поблагодарив её, усаживается на стул, приглаживая свободное платье на округлом животе. Как вы понимаете, ни в одной из своих версий я не представляла маму беременной. Скомкав тканевую салфетку на коленях, я вдыхаю так глубоко, что, кажется, мои лёгкие лопнут, как два воздушных шарика. — Привет, родная, — добрая улыбка на губах мамы меркнет, стоит нам встретиться взглядами. — Давно не виделись. Охренеть можно. — Да, — хриплю я и закашливаюсь. — Давно. Сколько уже прошло? По моим подсчётам около семи лет, если не больше. Приличный промежуток времени, по истечении которого не так-то просто найти общие темы для бесед. Мама поёрзывает на сидушке, старательно избегая моего взгляда, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо. Я замечаю огромную серьгу, камни которой искрят и переливаются, отражая тёплый свет люстры над нашим столиком. В детстве я частенько баловалась, играясь с маминой шкатулкой, примеряла дешёвую бижутерию, после которой оставались тёмные следы на коже, — только к обручальному кольцу не притрагивалась: знала, что получу тапком по жопе, если потеряю, ведь оно было единственной ценностью в скудном ассортименте маминых аксессуаров. Простенькое такое, совсем обычное колечко, но со смыслом и с некой надеждой — самый дорогой подарок отца маме. И единственный. Папа был скуповат на презенты, чего не скажешь о нынешнем супруге мамы — сейчас на её безымянном пальце красуется кольцо с бриллиантом в несколько карат. Сколько именно, я не скажу — не разбираюсь. — Ты изменилась, — говорю я после продолжительного затишья; поставив сумку на пол, мама смотрит на меня, хлопая ресницами. — Ну, ты совсем не такая, какой я тебя помню. — Постарела? — она усмехается, пытаясь сгладить неловкость. Я мотаю головой. — Нет, совсем не постарела, — я бы сказала, что сейчас мама выглядит даже лучше, чем когда-либо: ухоженная, элегантная и статная, она ни капельки не похожа на прежнюю себя, измученную долгими часами работы и нескончаемой бытовухой. — Ты красивая. — Правда? — её глаза вспыхивают ярче серёжек. — А мне вот кажется, что я располнела. — Ну да, — я издаю сдавленный и неестественный смешок, — есть такое. Было бы трудно не заметить. Вот вы только не подумайте, что я грезила встретить свою маму где-нибудь в переходе, одетую в лохмотья и с картонкой в руках, — обида, угнетающая меня, не настолько безжалостна. Но я определённо не хотела и того, чтобы успехи мамы хоть как-то превосходили меня. Виной всему — глупые иллюзии, которыми я подкармливала своё вечно голодное эго, и детская наивность. Я неустанно убеждала себя, что когда-нибудь мама увидит, какой сильной и независимой я стала, несмотря на отсутствие её поддержки, и хотя бы на чуточку пожалеет, что бросила меня. И отца, конечно. — Ну? — протяжно выдохнув, мама переплетает пальцы под подбородком и смотрит на меня с хитрым таким прищуром. — Как твои дела? Похуже, чем у неё, очевидно. — Всё отлично, — гордость тянет уголки моих губ вверх, рисуя на лице кривую улыбку, но я не представляю, что ещё могу добавить. Мне даже покичиться нечем. Дерьмо. — Ты говорила, что снимаешь квартиру, — напоминает мама. — Да, в центре, — в самом центре задницы Токио, в шаговой доступности от прямой кишки. — Так ближе к работе. Мне стоит сходить к врачу и провериться, а то у меня все симптомы синдрома Мюнхгаузена. Правда, вместо болезней я симулирую успех и оргазмы. — Ого, — мама округляет глаза в неподдельном удивлении, — это здорово, учитывая, что ты тут совсем недавно. — Ну, ты меня знаешь, я девушка целеустремлённая, — да, Харуно, больше лжи, давай, выжимай на полную! — И работа у меня хорошая, так что… могу себе позволить. — Да, ты рассказывала, — мама теребит свою серёжку и улыбается, поощряя меня без слов. — И как работа? Босс не обижает? — О, нет, совсем нет, — приятно, что хотя бы тут я могу ответить честно. — Он хороший. Со своими закидонами, конечно, но мне с ним крупно повезло. Чуть изменившись во взгляде, мама пристально всматривается в моё лицо, нервно потягивая мочку уха за серьгу. — Понятно… Чувство такое, будто мой ответ расстроил её, и я воспринимаю это как победу в первом раунде. Да, я слегка приукрасила правду — не слегка, — что оправдано: ни один качественный спектакль не обходится без декораций. — Ты ведь финансистом работаешь, да? — уточняет мама. — Признаться честно, я очень удивилась твоему выбору: цифры, подсчёты… Всё это никогда тебя не интересовало. Не интересует и сейчас, но чем меньше людей знает правду, тем позднее я смогу разочароваться в своих поступках и стремлениях. — А это и не было моим выбором, — отвечаю я, плавно выводя наш разговор на отца, — ты же знаешь. — Да, — совсем скиснув, мама опускает взгляд. — Как он сейчас? — Нормально, — я пожимаю плечами, не зная, что ещё можно добавить. На самом деле, всё далеко не нормально: во время вчерашнего видео-звонка отец был пьян. Жаловался, что дела в бакалее не идут в гору, а скатываются с неё, как товарняк, и обвинял нашу старую соседку в тёмном колдовстве. У людей вроде моего папы есть только два объяснения их неудачам: либо козни недругов, либо потусторонние силы. Никак не они сами. Не-а. Утром я перевела отцу немного денег — никто не просил, но я посчитала себя обязанной. Он прислал их обратно. Люди вроде моего папы не принимают подачки. Особенно от собственных детей. — Он знает о нашей встрече? — мама кусает губу, посматривая на меня из-под виновато опущенных ресниц. — Нет, я не стала говорить. — Хорошо, — слабо кивает она. — Ему, наверное, одиноко… — Наверное, — повторяю я на выдохе. Повисает молчание, и я, краем глаза заметив крадущегося, как пиздец, официанта, беззвучно усмехаюсь. Ну надо же, вовремя. — Добрый день, — учтиво произносит он, обращаясь к маме, и, украдкой на меня посмотрев, упирается взглядом в пустую страничку блокнота. — Вы определились с заказом? — Я буду то же, что и обычно, — говорит мама. Ва-а-ау… То есть, настолько часто она здесь бывает? Едва ли во время беременности мной она объедалась всякими гребешками — скорее, перловкой давилась. Да-да, я превращаюсь в ревнивого ребёнка, хотя конкурент ещё даже не явился на свет. — А я буду… — цепляясь за заданную планку, я отыскиваю в меню позицию с заоблачно дорогим ценником и непроизносимым названием. Приходится ткнуть на картинку и показать её официанту. — Вот это. Похоже, ноутбук в этом месяце я так и не куплю. — Ну, а как твои дела на личном фронте? — любопытствует мама, едва официант отходит от нашего стола. Я захлёбываюсь слюной и пытаюсь откашляться. — Гхм… нормально, — на дне моего бокала остался ещё глоточек — приходится растянуть его хотя бы на два, чтобы оттянуть дальнейшие расспросы. — «Нормально»? — мама подпирает подбородок и подаётся вперёд, насколько ей позволяет живот. — Милая, мне нужны подробности. — Я сейчас слишком занята работой. — С боссом роман крутишь? — Мама! — на мой голос оборачиваются все присутствующие, и я, съёжившись под раздражёнными взглядами, тихо бурчу: — С чего ты вообще взяла, что это босс? — Ты засияла, когда я спросила о нём. — Это ничего не значит. — Он красивый? Очень. — Ма-а-ам… Прежде мы никогда не разговаривали о парнях. Вот вообще никак. Всю эту хрень про пестики и тычинки мне объяснял отец, да и вряд ли его краткий экскурс во взрослую жизнь можно назвать «объяснением». Он сказал: «Будешь гулять с мальчиками — сиськи не вырастут». Мне было шестнадцать, и я знала о сексе достаточно, чтобы посчитать его слова полной чушью, но, видимо, есть в них что-то от правды: сиськи у меня так и не выросли. — Ладно-ладно, — мама выставляет ладони, утешая меня, — не буду тебя смущать. — Спасибо… — Надеюсь, он не сильно старше тебя, — говорит она и, безучастно вскинув брови, пьёт свой сок. — Я не встречаюсь со своим боссом. Как бы мне этого ни хотелось. — Тогда что держит тебя на этой работе? — она возвращает свой бокал на стол и смотрит на меня испытующе, словно ждёт конкретный ответ и любой другой будет неверным. Чувствую себя полной дурой. — В смысле? — не понимаю я. — Это работа, за неё платят деньги… — Да, но это ведь явно не то, чем ты хочешь заниматься. — К чему ты клонишь? Мама бегло проводит языком по губам и резко выдыхает, собираясь заявить о чём-то, что мне явно не понравится. — Я хочу предложить тебе работать со мной. Ну ничего себе: оказывается, у меня есть блат. Интересно, а это очко в мою пользу или, всё же, нет? — Прости, что ты сказала? — я щурю глаз, который вот-вот задёргается. — В моём магазине, — поясняет мама. — Вернее, в шоуруме. Видишь ли, я… Она осекается и кусает губу, подбирая слова, которые не проедутся по мне катком, и эта её заминка наводит меня на не самые позитивные размышления. Воспоминания о детстве становятся чётче, стряхивают с себя мутную дымку времени, и я вижу всё, чего не замечала столь долгие годы. Мой отец вкалывал в своей убыточной бакалее сутки напролёт, чтобы обеспечить хотя бы тусклое завтра для нашей семьи, а мама, тем временем, жила в далёком мире своих несбывшихся амбиций, планируя будущее, в котором для нас не нашлось места. В итоге мама добилась всего, чего хотела, нашла себя: теперь у неё ухоженные руки, свой бизнес и украшения стоимостью в мою годовую арендную плату. Со всем этим я ещё могу смириться, хоть и с большой натяжкой, ведь очевидно: мои родители не сходились характерами и их отношения были обречены в любом случае, но у меня внутри кипит совсем по иной причине. Совсем скоро в жизни мамы появится ещё один ребёнок. Желанный ребёнок. И вот его она уже точно никогда не бросит. А я так и останусь маленькой девочкой, которую запросто выкинули из планов на счастливую жизнь, будто что-то пустое и ненужное. Как что-то лишнее. — Серьёзно? — я коротко усмехаюсь, качая головой. — Ищешь себе замену, чтобы уйти в отпуск по уходу за ребёнком? — Нет, — спохватившись, мама тянется за моей рукой, но я выставляю ладонь, не позволяя даже коснуться. — Всё совсем не так… — Разве? А по-моему, всё именно так, — я уже не стесняюсь внимания окружающих и с каждым словом повышаю тон. — Ты бросила меня, бросила отца и сбежала с каким-то непонятным типом, а теперь, преуспев во всех своих делах, обзаводишься новой семьёй. — Сакура… — Нет-нет, подожди, я только разогналась, — я оттопыриваю палец, не позволяя ей вставить ни слова. — Шестнадцать — столько мне было, когда ты ушла от нас, — в глазах припекает от подкативших слёз. — Шестнадцать лет я была для тебя какой-то помехой, через которую ты с лёгкостью переступила, чтобы пройти к мечте. — Не говори так. — Я вот только одного никак не пойму: а мы с папой были тест-драйвом? Ну, знаешь, типа, пробная семья и всё такое. Неудавшийся эксперимент. Мама скрещивает руки между грудью и животом, проводит языком по слизистой щеки и надолго прикрывает веки, как делала всегда, когда хотела успокоиться. — Давай ты отставишь свои остроты, и мы поговорим как два взрослых человека? — А давай я просто встану и уйду отсюда нахрен? — я подбираю свою сумку с пола и отодвигаюсь от стола, сопровождая слова действиями. — Большое спасибо за выгодное предложение, но я уж лучше буду горбатиться на нелюбимой работе, чем мозолить тебе глаза в бутике твоей мечты. Прощай. — Саку… Выслушивать её оправдания, высосанные из пальца, я не собираюсь. Мелко и часто постукивая каблуками, шагаю к выходу и едва не сбиваю с ног официанта, который, судя по траектории движения, несёт блюда, предназначенные нашему столику. Смотрит на меня и, небось, думает, что сбегаю не заплатив: физиономия такая довольная — в самый раз для рекламы бюджетного средства от запора. Полагаю, все его ожидания на мой счёт оправдались. — Уже уходите? Я, конечно, понимаю, что хамить людям из сферы обслуживания — низко и мерзко, но, увы, эта ходячая ошибка эволюции выбрала самый неподходящий момент для подобного вопроса. У меня внутри все черти всполошились, и я едва ли несу ответственность за эмоциональные травмы, нанесённые мной в состоянии глубочайшего аффекта. — Если ты сейчас же не сгинешь с моего пути, — недобро шиплю я, — то твоё смазливое личико превратится в пособие из учебника по анатомии. Запуганно забегав глазками, официант шумно сглатывает, и острый кадык под его бледной кожей идёт ходуном. Так-то, гадёныш. Я выхожу на улицу и бросаюсь в тухлый салон первого попавшегося такси. — Куда? — спрашивает водитель, лениво обернувшись. Первое время я молчу, накручиваю ремешок своей сумки на запястье и туго стягиваю, пока не немеют пальцы. — Давайте просто проедемся по округе, — чуть успокоившись, отвечаю я, — а уже потом я скажу, где меня высадить. Желания возвращаться домой у меня нет, ведь, застряв там, в своём безнадёжном одиночестве, я пролежу в постели до самого утра, снова и снова пересматривая фрагменты сегодняшней встречи с мамой. Зря я вспылила — стоило проявить терпение, затолкать детские обиды поглубже в задницу и изобразить зрелость, но моё разочарование оказалось сильнее воли. Я не могу смириться с мыслью, что я была лишь преградой на полосе, ведущей к успеху. Преградой, через которую перепрыгнули и оставили позади. Опустив стекло, я подставляю лицо под хлёсткие порывы ветра в надежде, что у меня получится охладить злость, прожигающую вены. Какая разница: промолчала бы я или нет — итог всё равно один: я проиграла, пролетела как фанера над Парижем, а так хотя бы высказала всё, что накипело. Можно подумать, будто маме есть дело до моих слов. Она-то вернётся в свой просторный дом, устроится на кожаном диване и вытянет отёкшие ноги, будет макать горячую картошку фри в рожок с мороженым, — или какие там предпочтения у беременных? — а потом уснёт в объятиях мужчины, поддержавшего её мечты. А я вернусь в свой клоповник, вылижу всё мороженое из ведёрка Baskin-Robbins и усну в обнимку с пустой бутылкой из-под вина. Жесть, да? Я прошу таксиста высадить меня у Coffee Tree, расплачиваюсь за всю поездку и оставляю щедрые чаевые за молчание, в котором нуждалась, как парус в ветре. На двери кофейни висит табличка «Закрыто», но свет, теплящийся внутри, и тени, что мелькают за стеклом, уверяют меня в обратном. Я захожу внутрь и застаю своих друзей в полном сборе. Увидев меня, Хината виновато опускает глаза на колени, Ино — сконфуженно скалится, будто я застала её на толчке, а Сасори старается закрыть собой стол, где расставлены бумажные стаканчики, две бутылки чего-то крепкого и рыбные сэндвичи, которые пропадут после полуночи. — Предатели, — беззлобно молвлю я, проходя в глубь. — Мы думали, ты на встрече, — оправдывается Хината, размахивая руками. — Садись с нами, мы ещё не начинали! — Угу, — поддакивает Ино и хмурится, сверяясь со временем на китайском фитнес-браслете — подарок одного из бывших. — А ты чего так рано? Сбежала от мамы через окно в туалете? — Типа того, — отвечаю я, придвигая для себя стул. — И почему я не удивлён? — вздыхает Сасори и, откупорив одну из бутылок, принимается разливать мутно-белую жидкость по стаканчикам. — Это ещё что? — я отбираю у него полупустую бутылку, осматриваю на наличие этикетки с названием, но нахожу только отклеивающуюся бумажку с датой розлива и заключаю: — Подозрительная хрень. — Да, но вставляет не по-детски, — резюмирует Сасори. — Какой-то постоялец, говорящий на квадратном языке, подарил аж пять бутылок этой жижи управляющему нашего отеля. — И что с ним стало? — с лёгким испугом интересуется Хината, заглядывая в свой стаканчик. — С управляющим? Да ничего особенного: он разделся догола, оставив только бабочку, и начал отплясывать припадочный стриптиз на стойке регистрации, — вот вообще «ничего особенного». Типичный корпоратив. — Ну, а я под шумок взял две бутылки на дегустацию. — То есть, стырил, — ухмыляется Ино. — А что ещё за «квадратный язык»? — Понятия не имею, — Сасори пожимает плечами. — Звучал он грубо и угловато, поэтому я назвал его квадратным. Откинувшись на спинку стула, я зачёсываю волосы назад и внезапно вспоминаю звучание итальянского: не могу назвать его угловатым или грубым, но в нём определённо есть страсть, которая в исполнении Саске выражается настолько ярко, что хочется содрать с себя трусы. — А ты никогда не задумывался над тем, как наш язык воспринимают иностранцы? — задаюсь вопросом я, отодвигая свои грязные фантазии на задний план. — Может, мы для них как инопланетяне разговариваем. — Да не-е, — тянет Сасори, — за годы работы в отеле я столько языков наслушался, что могу с уверенностью заявить: наш лучше всех. — Прикинь, если так считаем только мы? — бурчит Ино в свой стаканчик и опасливо принюхивается. — Господи, тут уран в составе или что? — Можешь рискнуть и выпить первой, — предлагает Сасори, — а мы дождёмся твоей реакции. Ино замахивается, словно хочет всыпать ему по первое число, и Сасори шуточно вскидывает руки, прикрываясь. У Хинаты в груди вибрирует беззвучный смех — она, кажется, начинает привыкать к нашей компании: присутствие Сасори её больше не смущает, а пошлые шутейки Ино не вызывают безудержного желания спрятаться в подсобке. Осталось только научить её произносить слово «член», но над этим мы пока работаем. — Я никогда не пила, — робко признаётся Хината. — Интересно, что из этого получится. — Ничего хорошего, — честно предупреждаю я с усмешкой, — но не боись: мы люди опытные, пить умеем, поэтому присмотрим за тобой в случае чего. — Разумеется, — поддерживает Сасори, поднимая стаканчик. — Ну что, выпьем за все языки мира? Ино хитро скалится, дополняя его тост: — И особенно за те, которые умеют делать хорошо. — Аминь, — завершаю я, вскинув стаканчик над головой. Глухо чокнувшись, мы одновременно опрокидываем в себя эту непонятную дрянь и синхронно морщимся, придавливая ладони к губам. Вы когда-нибудь видали трюк с проглатыванием огня? Так вот: я, кажется, раскрыла его главный секрет. — Агххх! Это невозможно употреблять без закуси! — скукожившись, я шарю по столу в поисках сэндвича с тунцом. — Сасори, чтоб тебя, это что за дичь?! Страшно захрипев, он заходится сухим кашлем, сгибается пополам и скрывается под столом, пытаясь сплюнуть то ли лёгкие, то ли все внутренности разом. — Не знаю даже, что убьёт нас раньше, — округлив глаза, задыхается Хината, — эта штука или бутерброды… И только у Ино получается сохранить более-менее презентабельный вид, хоть и с трудом. Осмелюсь предположить, что ей и не такую муть приходилось глотать. — От вас пахнет слабостью, — самодовольно произносит она, утирая выступившие слёзы. — Удивительно, что ты ещё можешь различать запахи, — со свистом сиплю я. У меня-то не то что обонятельные, а все органы в целом атрофировались. — Жесть какая. Сасори, ты живой? Чтобы определить наше с Сасори родство никакой ДНК-тест ненужен: этот гений сначала вскидывает кулак с поднятым вверх большим пальцем, издаёт финальные аккорды своей чахоточной симфонии и, попытавшись выпрямиться, врезается затылком в стол — аж бутылки подскакивают. Брат. — Я в норме, — преспокойно говорит он. — Продолжаем? Для справки: я не пьяница какая-то и пью, между прочим, только по особым поводам. Что поделать, если поводы эти случаются каждый день? — Наливай. В жизни не пробовала ничего хуже этой гадости, но её вкус всё же лучше горечи разочарования, не сходящей с языка. В последний раз я так напивалась, когда разошлась с парнем: он был самым что ни на есть зайкой — милым, учтивым и таким же быстрым. Два года встречались, я его с бабушкой познакомила, а он всё никак не додумался сделать мне предложение и изменил с одной симпатичной блондинкой, которая в последствии стала моей лучшей подругой. Так мы познакомились с Ино. — А помнишь, как мы ему отомстили? — она заливается смехом, вспоминая того придурка. Мы опубликовали фотки его крохотного члена на сайте знакомств для геев, и тем самым оформили ему бесплатную подписку на ежедневную рассылку дикпиков. Детская шалость, ничего такого. — Поверить не могу, что вы подружились после такого, — Хината округляет глаза и отставляет пустой стаканчик на стол. — Ино не знала, что он в отношениях, — объясняю я. — Она случайно увидела мои сообщения в его телефоне и позвонила мне. — Мы же девочки, — кивает Ино, — а девочки должны держаться вместе. Сасори хмурится, переваривая наши слова. — Так вот зачем вы у меня спрашивали про тот сайт… Я усмехаюсь. — Бинго. Приятно, что у меня хотя бы ненадолго получается отдалиться от проблем. Я словно парю над дождевыми тучами в безмятежной невесомости, где всё теряет свою значимость. Вот жила же я как-то без мамы, верно? Меня не волновали ни её жизнь, ни работа, ни семья — лишь изредка я размышляла о том, каково ей без меня. Что же мешает мне забыть о сегодняшней встрече и вернуться к своим беззаботным дням, когда моей главной дилеммой были только желанная работа и латте декаф на фундучном? Ответ прост: Сасори. — Может, теперь ты расскажешь нам, как прошло долгожданное воссоединение матери с дочкой? — он развалился на стуле и почти исчез под столом — только макушка выглядывает. — Зашибенно, — буквы размазываются по губам и мой ответ едва ли можно назвать внятным. — У неё, оказывается, будет ребёнок. Прикинь? — Охренеть, — ёмко комментирует Ино, откупоривая вторую бутылку. Я киваю, и мозг шарахается вперёд. — Ага, — тянусь за разложенным сэндвичем и выбираю из его внутренностей полупрозрачный кусочек слабосоленой сёмги. — А знаете, что самое смешное? — неразборчиво спрашиваю я с тонким ломтиком рыбы на языке. — Она предлагала мне работу. — Но ты же работаешь, — у Хинаты между бровями завязывается милый узелок морщин. — Работаю. — Тогда почему её предложение кажется тебе забавным? — Потому что она беременна, — отвечаю я, многократно тыча щепотью пальцев в свой лоб. — Как же ты не поймёшь, родная? — А если бы она не была беременна? — резонно спрашивает Сасори. — Ты бы согласилась? И тут я задумываюсь. Идея о семейном бизнесе в сфере моей мечты кажется весьма привлекательной, но ровно до тех пор, пока я не вспоминаю, каких жертв она стоила. Я жила с отцом и терпела его постоянные понукания, стараясь ему угодить. Папе не нравилось ничего из того, что я делала: готовила я плохо, убиралась неправильно и разговаривала на гопницком диалекте с лёгкой примесью уголовного слэнга. Я, наверное, только училась сносно, из-за чего отец отпускал мне половину грехов, надеясь, что однажды я добьюсь хоть каких-то высот и стану сильной и независимой женщиной. Я тоже надеялась. Но вот мы здесь. Я сижу в закрытой кофейне своей подруги и пью уже вторую бутылку странной отравы, потому что обижена на мать. — Вряд ли, — говорю я, залпом проглатывая содержимое своего стаканчика. — Не стоило мне отвечать на её письмо. — А почему ты вообще ответила? — Сасори подозрительно щурится, бегая расширившимися зрачками по моему лицу. — Я столько раз уговаривал тебя ей написать, у меня аж мозоль на языке выскочила, но всё было тщетно. А потом ты внезапно заявила, что идёшь на встречу с мамой. Признавайся, что тебя толкнуло? Я морщу нос, заглядывая в свой опустевший стаканчик, и бросаю тоскливый взгляд на бутылку. Если выпью ещё глоток, то проснусь в ментовке. — Не «что», а «кто», — исправляю я, сминая стаканчик. — Всезнайка Учиха, видите ли, записался в психологи и вправил мне мозги. — Вот это да, — Сасори выдыхает лёгкую усмешку и снова откидывается на стуле. — Получается, слова какого-то Учихи для тебя авторитетнее слов любимого кузена? — Не такой уж ты и любимый. — А Учиха? — любопытствует Ино, умело играя бровями, и мечтательно вздыхает. — Он же такой красавчик! Недавно читала статью в модном журнале, и там была его фотография… — Боже, Ино, мы о моём боссе говорим! — мои глаза совершают полный оборот вокруг своих осей. — Одного не пойму: как ты вообще держишься под силой его осеменительного взора? — она достаёт зеркальце, чтобы стереть комочки туши под ресницами. — Я ж не животное какое-то, — уязвлённо бурчу я. Так-то сдерживаться не очень сложно: я не идиотка и умением трезво оценивать положение вещей не обделена — за исключением текущего фрагмента. Я знаю, что мы с Саске несоприкасаемы. У нас значительная разница в статусе и в достижениях, да и характер у него — совсем не сахар. Чтоб вы понимали, коэффициент сексапильности его задницы может равняться лишь несоизмеримому индексу его самомнения. Сто́ит так же отметить, что показатель этого самого индекса вполне оправдан: Саске добился всего своими силами и умом, своим талантом, — такие мужчины встречаются редко, а шанс их впечатлить достаётся ещё реже. Однако… Я сейчас о-очень пьяна, поэтому следующие мои слова воспринимайте со снисхождением, ибо каждая из вас может побывать на моём месте. Настройтесь на мою частоту и попытайтесь понять. Готовы? Тогда призна́юсь: иногда мне так и хочется броситься всей мощью своей женской артиллерии на его детородный снаряд; сотворить что-то невообразимое, что-то грязное, а после — взорваться сквиртомётным оргазмом с ежесекундным перечислением всех старых богов и новых… Да, я озабоченная извращенка, но поймите меня правильно: страстный перепих с Учихой Саске — это потолок, который я могу представить в развитии наших отношений. Именно представить, ведь, как я уже говорила, мне не остаётся ничего, кроме несбыточных фантазий под жужжащий аккомпанемент моего вибратора. Едва ли я доживу до дня, когда Саске посмотрит на меня как на возможную пассию, учитывая контраст между мной и его бывшей, которая, на минуточку, сама Мидори Савада — длинноногая модель мировой величины. А кто такая я? Всего лишь ассистентка, и жизнь моя, к сожалению, не сериал. — Знаешь, — говорит Сасори, разомкнув губы в весёлой усмешке, — а я даже рад, что в итоге ты послушалась не меня, а вот этого вот Учиху. — Это ещё почему? — покачиваясь взад-вперёд, Хината забавно икает. В своём пьяном недоумении она такая очаровашка, что я невольно улыбаюсь, наблюдая за её безуспешными попытками удержать равновесие. Но, если честно, я тоже не совсем понимаю, к чему клонит Сасори. — Потому что с меня вина снимается пол-нос-тью, — заявляет он. — Если бы ты пошла на встречу с мамой по моему совету, то ответственным за это фиаско был бы я. А так — все вопросы к Учихе. И тут меня ослепляет вспышкой осознания — я ни за какие коврижки не стала бы отвечать маме, если бы не доверилась опыту Саске. — А ты пра-а-ав, — возмущённо разинув рот, я подрываюсь с места и хватаю сумочку со спинки стула. — Какое он вообще имел право лезть в мою жизнь?! Ино подскакивает, собираясь встать, но, прикрыв веки, вновь плюхается на сидушку и прижимает пальцы к вискам. — Так, Сакура, спокойно, — кое-как осилив головокружение, она выставляет ладони в надежде предотвратить мой роковой шаг. — Ты уже наговорила лишнего, и очередной этюд не сойдёт тебе с рук. Сасори её тревог не разделяет — возносит полупустой стаканчик над головой и говорит: «Давай, сетрёнка, газуй!» Почему бы и нет? Я ж не младенец в обоссанных штанишках, которого нужно учить уму-разуму, а вполне взрослая и самостоятельная женщина, способная принимать верные решения без чьих-либо советов. Сидела же на попе ровно, никому писем не писала, и тут, откуда ни возьмись, образовался этот головастый зазнайка и, воспользовавшись моей слабостью, ласково запел. А я, как ворона, клюв раскрыла и гордость уронила. — Нет, ну я ему устрою!

хХх

О вторжениях предупреждать не принято — иначе они не были бы вторжениями, но моё эффектное появление грубым образом выдирает весь посёлок из спячки. Громко хлопнув дверью такси, я, пошатываясь на нетвёрдых ногах, петляю по подъездной дорожке и ору как дикая кошка в период течки: — Са-а-ассске-са-а-ан! Понятия не имею который час, но до моего приезда свет во всех окнах был выключен. А теперь даже собака с соседского участка выражает своё громогласное недовольство моим визитом. Ей меня не понять: она привыкла откликаться на команды, быть послушной и хорошей девочкой в обмен на доброе слово и ласковый взгляд. А я собой помыкать не позволю! — Саске-сан! — подхожу к двери и начинаю стучать, что есть мо́чи. — А ну-ка, открывайте! Я знаю, что вы там! Могла бы и позвонить, но вдруг он спит? Как-то не хочется наглеть. Поэтому я пинаю дверь ногой. — Ну же, Саске-сан! Я замахиваюсь для очередного удара, но тут дверь распахивается, и от неожиданности я подскакиваю на месте, едва не уронив задницу с крыльца. Твою ж ма-а-ать… Похоже, у нас с Саске намечается тенденция: что это за мода встречать меня с голым торсом? — Уф-ф… — выдыхаю я, шаря глазами по мощному рельефу мышц и останавливаясь на резинке серых спортивных брюк. — Харуно? — хрипит Саске, хмуря брови. — Динь-дон, — мямлю я, рефлекторно облизнувшись. Видит бог: за время всего пути сюда я придумала тысячи острых фразочек, которыми намеревалась исколоть Саске как куклу вуду, но при виде него все мои гениальные опусы выветриваются из головы. А вот алкоголь — нет. Склонив голову набок, Саске опускает взгляд, словно проверяет, стою я вообще или витаю как фантом, явившийся к нему в страшном сне. — Ты пьяна, — резюмирует он без всяких колебаний. — Я-я? — тычу пальцем в свою грудь и рьяно мотаю головой, взбивая мозг в сливки. — Не-е, я трезвая, и, между прочим, у меня к вам серьёзный разговор! Саске прикрывает веки, устало вздыхая, и суёт руки в карманы брюк, отчего ткань натягивается на самом пикантном участке его впечатляющей архитектуры. — А ты уверена, что сейчас подходящее время для… — Вот только не надо меня учить, ясно? — от отравы, которой нас угостил Сасори, язык распух и еле ворочается во рту. — Я что? Ребёнок? Не-е-ет. И вы мне не папочка. Кем вы вообще себя возомнили?! Я у вас советов не спрашивала, а вы всё равно посчитали нужным вмешаться и уговорить меня на встречу с мамой! — Я не уговаривал, но допустим, — он выгибает бровь, будто прикидывая, стоит ли продолжать разговор с этой версией меня. — Полагаю, всё прошло плохо. — Какой вы проницательный! — М-м, — похоже, я выдернула Саске прямо из-под одеяла: он с трудом подбирает слова, — может, зайдёшь внутрь и расскажешь, в чём дело? Он тянет руку к моему плечу, чтобы завести в дом, но я отмахиваюсь, увиливая от прикосновения и с небывалой смелостью вонзаюсь ногтем в его крепкую грудь. — Ох, не беспокойтесь, я быстро, — от меня, наверное, воняет, как от заброшенного винно-водочного завода. Саске морщится. — Вы, наверное, думаете, что самый умный. Что ж, возможно. Я бываю глупой, у меня не такой широкий кругозор, и иногда я веду себя как последняя недотёпа. Да, я вечно говорю невпопад и не умею контролировать эмоции, но… Так, я потеряла мысль. Зачем я всё это говорю? Нутро подсказывает, что пришла я сюда вовсе не за тем, чтобы унижаться. Саске размыкает губы в лёгкой усмешке, аккуратно дотрагивается до моей руки, убирая подальше от себя, и прислоняется плечом к косяку. — Да нет, всё правильно. — Вот оно! Вот! — я щёлкаю пальцами и распаляюсь ещё сильнее. — Вы весь из себя такой уверенный, будто вообще ошибок не совершаете! Думаете, без ваших рекомендаций Земля вращаться перестанет?! Да вы такой же человек, как и я! Дыхание Саске, кажется, замедлилось, а сам он напрягся, как перед хищным броском; челюсти его сжимаются так сильно, что я почти слышу пронзительный скрип его зубов. — Харуно… — Нет-нет, подождите, я ещё не закончила! — я переминаюсь с ноги на ногу и икаю, ощущая на корне языка мерзкую горечь. — Вы злой, колючий и вредный! И вообще меня от вас… — я запинаюсь, сглатывая вязкую слюну, и оступаюсь, когда пол под ногами становится слишком мягким, ватным. — Тошнит… Буквально. — От меня? — Саске вскидывает брови и в целом выглядит оскорблённым. Отпихнув его в сторону, я врываюсь в дом, нахожу дверь гостевого туалета и бросаюсь в объятия фаянсового спасителя, изрыгая в него скупое продолжение своей желчной речи. Давненько со мной такого не случалось — в последний раз тошнило на выпускном, куда ребята пронесли палёную водку. Тогда я зареклась, что в жизни к алкоголю не притронусь, но удержать аскезу не вышло: запила уже на первом курсе и поняла, что это совсем не так плохо, как мне казалось. Главное — знать свою меру. Вот же странь: сегодня я выпила совсем чуть-чуть. — Оу-у, — опустив крышку унитаза, я подпираю потяжелевшую голову, и мычу. Саске возникает сзади, давит на кнопку смыва и, осторожно коснувшись моих плеч, помогает подняться. Я ему столько гадостей наговорила, вредным назвала, а он подводит меня к раковине и умывает холодной водой, как маленькую, заботливо убирая мои волосы назад. Какая же дура… Я неразборчиво лепечу, рассыпаясь в извинениях, пока Саске промакивает моё лицо мягким полотенцем. Его движения медленные, аккуратные, а взгляд с непривычной озабоченностью изучает каждую мою черту. Всё бы отдала, чтобы он отругал меня и восстановил баланс Вселенной, где я — его бестолковая ассистентка, а он — строгий босс с кнутом и без пряников. — Простите, — повторяю я вновь, когда Саске отворачивается, чтобы повесить полотенце на хромированную сушилку. Молчит. — Вы меня уволите, да? — сказав, я прикусываю губу, трясущуюся в подступающем плаче, и опускаю взгляд. Тишина. — Саске-сан, прошу, ответьте хоть что-нибудь. — Надо позвонить кому-то из твоих близких, чтобы забрали тебя, — тихо говорит он после длительной паузы. Хоть что-то. — Не стоит, я могу поехать на такси. — Не в таком состоянии, — Саске прислоняется к тумбе с раковиной и скрещивает руки на груди. — Можешь назвать номер… — запнувшись, он качает головой. — Ты сейчас и имени своего не назовёшь. Дай телефон, я сам наберу кого-нибудь. Он протягивает руку ладонью вверх. Не сразу сообразив, я ощупываю своё плечо в поисках ремешка от сумочки и округляю глаза. — Ой… — «Ой»? — Саске вскидывает брови. — Кажется, я забыла свою сумку в такси. Шумно втянув воздух, Саске запрокидывает голову и безнадёжно усмехается, зачёсывая волосы назад. — Блеск, — произносит он, прикрыв веки. — И как ты дожила до своих лет? — Не ругайте меня, пожалуйста, — жалобно хнычу я, предчувствуя неизбежность словесной порки. — У меня и так день не задался. — И поэтому ты решила испортить его мне. — Я же извинилась! — Вот только толку от этого… — Саске задумывается и спустя лишь пару секунд говорит: — Ладно, идём. — Куда? — В спальню. — Так вот сразу?! Я пахну как блевотина, а запись на эпиляцию у меня только в конце недели — я совершенно не готова! — Знать не хочу, о чём ты подумала, но, к сожалению, догадываюсь, — Саске щипает свою переносицу. Пьяница, завалившаяся домой посреди ночи, определённо не входила в его планы. — Ты будешь ночевать в спальне, а я посплю на диване. — А-а, — господи, прошу, ниспошли мне быструю смерть от алкогольного отравления или хотя бы мощный инфаркт — я этот позор переживать не хочу. — Я так и подумала. — Ну разумеется. Оттолкнувшись от тумбы, он открывает дверь и пропускает меня вперёд, чтобы подстраховать в случае падения с лестницы; я же, чтобы этого падения избежать, крепко-накрепко цепляюсь в перила, тщательно контролируя свои шаги. Мы добираемся до спальни. Застыв на пороге, я обнимаю себя за плечи, затравленно осматриваясь. Мне уже доводилось бывать тут прежде — приходила, чтобы собрать спортивную сумку Саске, но то было частью моей работы, и я старалась не задерживаться. Как-то раз случайно заглянула в ящик с часами и запонками — напульсник искала, — а потом весь день ходила с гадким чувством, будто спёрла что-то ценное. Мне здесь неуютно, но Саске моего дискомфорта не замечает. Расхаживая между комодом и шкафом, он выбирает из каждого по несколько вещей и складывает всё в аккуратную стопку на углу кровати. Постель, кстати, не заправлена — видимо, я и в самом деле его разбудила. — Одежду для сна я оставил здесь, — поясняет Саске и показывает на дверь своей ванной комнаты, — возьми её с собой, когда пойдёшь в душ. — Спасибо, — смущённо бурчу я. Шумно вдохнув, он садится на край матраса и разминает шею медленными массажными движениями. — А твой набег обсудим утром — сейчас у меня болит голова. Я съёживаюсь, вжимая голову в плечи, и чувство вязкого стыда обволакивает меня со всех сторон. Свалилась как снег на голову, кучу проблем на пустом месте создала, да ещё и посреди ночи. Мало ему было мигреней — так ещё и я сверху накинула. Умничка, ничего не скажешь. Неудивительно, что даже родная мать меня бросила. — Вы злитесь, да? — спрашиваю я, потупив взгляд в пол. — Что? — Саске смотрит исподлобья, сдвинув брови к переносице. — Нет, я не злюсь на тебя. Несмотря на честность, ощущающуюся в его голосе, по моим щекам сбегают ручейки потёкшей туши. — Простите, не знаю, что на меня нашло… — Понимаю, — кивает Саске, поднимаясь с кровати. — Мы можем выяснить это завтра, хорошо? Сейчас тебе нужно отдохнуть. — Я не обижусь, если вы захотите меня уволить. — Уж поверь, если я захочу тебя уволить, то никакая обида этому не помешает, — усмехается он, касаясь моей спины и осторожно подталкивая в сторону ванной. — Иди в душ, а одежду я сейчас принесу. — А у вас есть тёплые носочки? — шмыгнув носом, спрашиваю я и утираю слёзы. — Я не могу спать без тёплых носочков. — Не знаю, надо будет посмотреть. — А ночник? Я не могу спать без света… — У тебя целый райдер для сна, да? — Мне кошмары снятся, — признаюсь я, открывая дверь ванной. — Собака соседская. — Не волнуйся, здесь тебя никакая собака не покусает. — А она уже укусила, — шепчу я, словно по большому секрету, — у меня даже шрам остался. Ма-а-аленький. Хотите покажу? У Саске плечи трясутся от подкатывающего смеха, и мне вдруг так обидно становится: что весёлого в моей детской травме? — Давай в другой раз, — предлагает он, сощурив глаз, — хорошо? — Угу…

FKJ — Tadow

Саске выходит, чтобы принести мне одежду и полотенце, а я, оставшись одна, осматриваюсь. В персональной ванной Учихи мне бывать не доводилось, поэтому мой интерес и шок вполне оправданы. У него тут уходовых средств больше, чем у меня и Ино вместе взятых, и все какие-то дорогие, брендовые. Никогда бы не подумала, что у мужчин есть подвид, пользующийся маслом для кутикул. Нет, не так. Никогда бы не подумала, что существуют мужчины, которые знают, что такое кутикула. Даже у гейского Сасори из всей косметики имеется только брусочек хозяйственного мыла на все случаи жизни. Ну, знаете, тоненький такой, которым вены вспороть можно, и облепленный шерстью с самых разных мест… Фу. Передёрнувшись, я мотаю головой, пытаясь вытряхнуть картинку с тем самым мылом из памяти, и выворачиваю руки, пытаясь расстегнуть молнию своего платья. Безуспешно. Не могу дотянуться. — Я пока побуду в комнате, — сообщает Саске, появившийся в дверном проёме, и складывает вещи на тумбе. — Если понадобится помощь, просто крикни. — Вообще-то, помощь нужна уже сейчас, — я давлюсь неловкой усмешкой и, убрав волосы на плечо, поворачиваюсь к Саске спиной. — Никак не могу расстегнуть… Он сглатывает, и кадык нервно проезжается под его бледной кожей — я наблюдаю за Саске в зеркале, но напряжение, схватившее его мышцы, смогла бы уловить даже с завязанными глазами. Оно повисло в воздухе чем-то густым, тяжёлым, горячим. Подойдя ближе, Саске проводит языком по губе, склоняет голову, и рваный поток его жаркого дыхания пропекает мою шею до румянца на щеках. И чем я только думала?.. Опустив трепещущие ресницы, я хватаюсь за края раковины и шумно тяну носом, когда Саске плавно ведёт бегунок молнии вниз. Меня пробирает мелкой, совсем незаметной дрожью, и колени подкашиваются, словно я вот-вот упаду в обморок. Но Саске, видимо, хочет отшлифовать мою выдержку, проверить пределы моей выносливости и испытать их невесомыми, едва осязаемыми прикосновениями: его пальцы скользят вдоль линии моего позвоночника, цепляют застёжку лифчика и чуть оттягивают. — Это тоже? — голос, пронизанный чувственной хрипотцой, шелестит над самым ухом, отдаваясь пульсацией внизу живота. — М-м, — я неуверенно киваю, будто голова весит целую тонну, и тихо, почти неслышно шепчу: — Да… Саске хмыкает. — Хорошо. Вообще у мужчин, которых я встречала, были весьма сложные отношения с лифчиками, но Саске справляется ловко и быстро: щёлкает крючками и моментально ослабляет давление полукруглых косточек под моей грудью. Какой опытный. Небось, Мидори тренировала… Чёрт. Почему я об этом думаю? — Вот и всё, — Саске отстраняется, покидая пределы моих личных границ, и хитро ухмыляется краешком губ, рассматривая моё отражение в зеркале. — Что-то ещё? — Нет, — я растерянно мотаю головой, не совсем понимая, какую ещё услугу он может мне оказать. — Спасибо. — Пожалуйста. Бросив на меня последний взгляд, Саске прикусывает губу и, качнув головой, выходит из ванной. Чувствую себя полной лошарой, будто могла попросить его о чём угодно, и он безропотно выполнил бы любое моё желание. — Такую возможность упустила, — говорю я в пустоту. Раздевшись, я встаю под тугие струйки воды и блаженно охаю. Напор здесь мощнейший — совсем не то, что у меня дома, где из всех отверстий лейки функционирует только половина. Там я даже не задумываюсь о мастурбации, а здесь это желание назойливо лезет в мой воспалённый мозг. Неудивительно: меня только что пальпировал самый красивый мужчина на свете, и оказанное мною сопротивление заслуживает маленькой награды… Но, разумеется, не сейчас и, тем более, не здесь. Мои экстатические стоны больше похожи на рёв раненого ламантина, а Саске, напоминаю, сидит за дверью — слышать моё душераздирающее интервью для Animal Planet ему совсем необязательно. Я выдавливаю немного шампуня на ладонь и распределяю по волосам — аромат охренительный: свежий, немного терпкий и дорогой. Меня слегка пошатывает — то ли от алкоголя, то ли от странной, почти обсессивной, мысли, что я буду пахнуть, как Саске. Словно этот запах просочился сквозь поры и окутал остатки рассудка плотным туманом, лишив меня всякого шанса на протрезвление. Прикрываю веки, прикусываю губу и представляю, что Саске рядом… Смотрит. Может, даже касается. Снова. Но смелее… Ну вот опять. Тряхнув головой, я смываю с себя пену и перекрываю воду. Слышу стук в дверь. — Сакура, — голос Саске звучит обеспокоенно, — всё хорошо? Я поскальзываюсь на мокрой плитке, но осиливаю бессердечную гравитацию и ловко выхожу из положения Пизанской башни. — Да-да! — отвечаю я, хватая полотенце. — Уже выхожу. Разбираю одежду, которую для меня подготовил Саске, и округляю глаза, расправив перед собой его белые боксеры. Не знаю даже, что конкретно меня удивляет: сам факт того, что это именно боксеры, или же отсутствие на них дырок. Наверное, всё-таки первое, потому что… Боксеры? Ладно, допустим. Я надеваю их, надеваю футболку, которая с горем пополам дотягивается до середины моих бёдер, и носки, оказавшиеся не такими тёплыми, как хотелось бы, но достаточно плотными, что тоже хорошо. Итог: выгляжу как лилипут в шмотках Гулливера. Вердикт: отстой. Саске сидит на краю кровати, увлечённо водит стилусом по дисплею планшета, не ощущая моего возвращения. Неудобно как-то попадаться в объектив его взгляда, когда из одежды на мне только гигантская футболка и трусы. Его трусы. Не представляя своих дальнейших действий, я остаюсь стоять на пороге комнаты и жду каких-нибудь указаний. Не уверена, но мы, вроде бы, условились, что спать здесь буду я. Посмотрев на меня из-под полуопущенных ресниц, Саске вновь концентрируется на наброске, и, тихо кашлянув, говорит: — Фен был в ванной. — Думала, вы ушли спать, — отвечаю я, сжимая кончики волос в полотенце, — поэтому шуметь не стала. И так вас замучила. Саске поджимает губы, сопротивляясь напрашивающейся усмешке, и качает головой, откладывая планшет. — Совсем не замучила, — говорит он и, дёрнув щекой, чешет затылок. — Я хотел поменять постельное бельё, а потом вспомнил, что мы с пододеяльником совсем не ладим. — С ними никто не ладит, — улыбаюсь я, неловко потирая свод ноги стопой, — разве что стиральная машинка. — И как она только умудряется засунуть в него всё, да ещё и без рук? — Загадка уровня Бермудского треугольника. Весело сощурив глаза, Саске рассматривает меня с плохо скрываемым удовольствием, будто собственноручно соорудил мне наряд для ковровой дорожки. Глупый обмен шуточками рассеял обострившееся во мне чувство стыда — я кручусь вокруг своей оси, показывая себя со всех сторон, а-ля мамкина модница, но без мамки. В этот раз Саске не воздерживается от короткого смешка. — Вижу, тебе стало лучше. — Не-е, — тяну я, подходя к нему ближе, — всё плохо. Всё очень и очень плохо, Саске-сан. — Почему? Я сажусь рядом и укладываю голову к нему на колени. Саске дёргается, словно порываясь дистанцироваться, но после небольшой заминки передумывает. Стянув ослабшее полотенце с моих мокрых волос, он приглаживает их — робко, несмело, будто вшивую бродяжку трогает и боится что-то подцепить. — Посмотрите, сколько проблем я доставляю окружающим. — Да, — соглашается он, — хлопот от тебя не оберёшься. — Вот именно, — я вздыхаю, проводя ногтем по нашивке Nike на его спортивках. — И мама моя, оказывается, беременна. — Оу, — поглядите: даже Учиха Саске не знает, что сказать. — Вот именно, что «оу», — бурчу я и сердито морщу нос, продолжая: — У меня сложилось впечатление, будто вся наша встреча была планом моего тотального унижения. Она пригласила меня в дорогой ресторан, нацепила все эти цацки и предложила работу. Представляете? — Работу? — Саске часто моргает, и рука его застывает у меня на затылке. — Угу, — я киваю, потираясь щекой о тёплое бедро, — бизнес у неё, видите ли. А роды не за горами, и совсем скоро ей будет не до него. — И что ты ответила? — спрашивает Саске, пристально всматриваясь в моё лицо. — Отказалась. — Хорошо, — его облегчённый выдох касается моего лица лёгкой вуалью. — Знаете, что обиднее всего? — я выдерживаю драматическую паузу, дожидаясь ответного хмыка. — Она бросила нас с отцом и сбежала, чтобы реализовать свои мечты, а теперь заводит новую семью. Какова вероятность, что с ними всё сложится так же? — Думаю, такой вероятности нет. Возобновив поглаживания, Саске пропускает мои волосы сквозь пальцы. — Вот-вот. Она начала новую жизнь, с чистого листа, а я и папа были лишь черновиком. — Не утрируй, — он накручивает влажную прядь на палец и чутка дёргает, будто дразнит понравившуюся одноклассницу. Я ойкаю. — Она давно искала встречи, а ты всё упиралась. — И что, я должна была простить её? — Ты должна была выслушать, — говорит Саске, выделяя последнее слово. — Прощать её или нет — твоё решение, но обосновать его правильно можно лишь зная все детали. А ты, видимо, нахамила матери и сбежала. Я прав? Я отмалчиваюсь, надув щёки, как малышка, потому что да — он прав. И он, сука, знает это. — Я прав, — ещё и усмехается. — Твои поступки лишены всякой оригинальности, в отличие от эскизов. И как реагировать на столь сомнительный комплимент: глубоким горловым или пощёчиной? — Ну хорошо, допустим, — я поворачиваюсь на спину, и Саске приходится упереться ладонями в половину кровати позади себя. — Она бросила собственного ребёнка. Как это можно оправдать? Я что, такая плохая? — Ну что за бред? — Саске качает головой. — Ты хорошая, добрая и очень талантливая. Глубокий горловой — определённо. — Вы просто хотите меня утешить, — в наигранной обиде, я надуваю губы и хмурюсь, рассматривая покоцанный лак на своих ногтях. Саске отмалчивается, наблюдая за мной со снисходительной улыбкой. Смотрю на него краем глаза и выгибаю бровь. — Ну? Продолжайте. — Скромность — не самая сильная из твоих сторон, — замечает он и вздыхает, задумчиво закатывая глаза к потолку. — Ты забавно припрыгиваешь на каблуках, когда спешишь, и носишь короткие платьица, которые, как мне кажется, подписали нам кучу договоров на последних встречах. Я польщённо улыбаюсь. — Можете не благодарить. — А ещё у тебя отменное чувство юмора, — в этом он признаётся как-то нехотя, словно стыдится. Мне бы тоже было стыдно, если бы мои дурацкие шутки меня смешили. — Иногда мне приходится думать о голодных котятах, чтобы не рассмеяться. — Это грустно… — Да, грустно, — соглашается Саске, — но ещё печальнее то, что твой юмор — лишь фасад, разукрашенный пёстрыми граффити, за которым ты скрываешь свои переживания. Моя нижняя губа предательски трясётся, а на ресницах скапливаются тёплые слёзы — сморгнув, я чувствую, как одна капелька скользит по виску, оставляя зудящий след, а вторую Саске ловит пальцем в самом уголке глаза. — Я не хотел тебя расстроить. — Вы не расстроили, — я шморгаю носом и вытираю сопли тыльной стороной ладони. — Просто я не так часто слышу приятные слова. Особенно от вас. — Да, порой я бываю невыносимым. — И как только я вас терплю? — Загадка уровня стиральной машинки. Я поднимаюсь, присаживаясь на край постели, и Саске, оценив огромное потемневшее пятно на своих брюках, протяжно выдыхает. Наверное, ложиться к нему на колени с мокрой головой было не самой удачной из моих затей, но я не жалею: на нём, оказывается, очень удобно. — Спасибо, что выслушали, мне стало легче. — Не за что, — отвечает Саске и встаёт с кровати, чтобы выйти. Остановившись у двери, он, будто вспомнив о чём-то, оборачивается на меня через плечо. — Но в следующий раз, когда тебе приспичит вызвать меня на разговор, то, пожалуйста, воздержись от попоек, хорошо? Я смеюсь и понятливо киваю. — Как скажете, Саске-сан. Он хмыкает в сдержанной улыбке и открывает дверь. — Спокойной ночи, Харуно.