Рубикон

⤛ Одуванчики ⤜

Как и подобает истинному магистру суетологических наук, Джуго довозит нас быстро и с ветерком. Когда мы тормозим у подъездной дорожки дома Учихи, я, с ужасом выпучив остекленевшие глаза, вспоминаю низкий гудок встречной фуры, едва не задавившей нас, выехавших на обгонную полосу. Ей-богу, если до этого дня у меня и была парочка седых волос, то теперь я опасаюсь, как бы не пришлось упрашивать Ино закрашивать всю мою голову обратно в розовый. Трудно представить что-то более экстремальное, чем Джуго за рулём машины. Разве что Джуго за штурвалом самолёта. Я с шумом выдыхаю весь воздух из лёгких, пытаясь отогнать навязчивую картинку своих размазанных по асфальту внутренностей, и зачёсываю волосы назад. Нет, ремень безопасности совсем не обнадёживает — нужно купить наколенники, мотоциклетный шлем и каппы. — Что такое? — с усмешкой спрашивает Джуго, почуяв моё волнение. — Я ведь уже говорил: у меня на счету ещё ни одной аварии. — Ключевое слово — «ещё», — шепчу я с одышкой марафонца. Позади нас раздаётся хмык Саске, и я, просунувшись в пространство между передними креслами, проверяю его состояние: сидит, аки король, и всё ему ни по чём. Даже утренний кофе на брюки не пролил. Должно быть, форсажнутое вождение Джуго его совсем не пугает. — Я, между прочим, раньше стритрейсером был… — Джуго так и не договаривает: услышав неискренний кашель нашего босса, он осекается и нервно почёсывает висок, игнорируя мой недоумевающий взгляд. — Забей. — Не-а, — я качаю головой, — раз начал — продолжай. Джуго сглатывает, водит пальцем по полукруглой верхушке руля, вытянув губы, и посматривает в зеркало заднего вида. Эти двое ведут себя ой как подозрительно… — Харуно, — зовёт меня Саске, открывая дверь, — понадобится твоя помощь. Идём. Очень сомневаюсь, что в доме Учихи найдётся задачка, решить которую под силу только мне. Но чего отпираться? В конце концов, я его ассистентка, поэтому всё, что мне остаётся, это покорно выползти из машины и встать перед ним на задние лапки. Бросив ключи в керамическую вазу на тумбочке в прихожей, Саске облегчённо выдыхает и тянется, разминая широкие плечи. То-то же: должно быть, мой дешманский диван, пронизывающий пружинами каждого, кто посягнёт на нём отдохнуть, оказался не самым комфортным пристанищем для холёного дизайнера. — Я пойду в душ, а ты займись завтраком. Прости, что? Дорогуша, а ты часом не охренел? С каких пор в диапазон моих полномочий входит ещё и роль хозяйки на час? Может, тебе ещё и носки постирать? Пропылесосить? Отсосать? — Да, конечно… Тряпка ты, Харуно! Просто тряпка! Кивнув, он шустро пробегает вверх по лестнице, оставляя меня одну посреди своего роскошного дома. Благо, я здесь уже не впервые — сориентироваться и отыскать холодильник хлопот не доставляет. Кухня Учихи больше напоминает процедурный кабинет, только помрачнее: всё выглядит стерильным, поблёскивает, как новая булавка. В мысли мои невольно забредают фантазии, где Саске разделывает своих подчинённых прямо здесь, на каменной столешнице, а потом — распродаёт органы, чтобы извлечь хоть какую-то пользу. Бр-р. А вообще, удивительно, что столь солидный и состоятельный холостяк вроде Саске не позаботился о том, чтобы нанять себе домработницу. Представляю, как он, усталый и измученный после долгого дня на работе, приползает домой и готовит ужин на одного. Хотя, такого шизанутого интроверта подобный расклад наверняка устраивает. Но всё равно грустно. Я открываю холодильник и чуть ли не взвываю: господи, у него даже здесь идеальный порядок. Коврики на полках — это уже верх какого-то психического расстройства. Продуктов совсем немного, в основном — зелень, овощи, фрукты (какой извращенец додумался держать фрукты в холодильнике?), яйца, несколько видов альтернативного молока и тофу. Нет, у этого человека явные проблемы с головой. Ни тебе пустых пакетов из-под майонеза, ни сосисок; кастрюля с прошлогодним супом отсутствует, как и застывший костный бульон, который вот-вот мутирует и убежит. Мне страшно работать с этим маньяком. — Ну, хотя бы глазные капли он хранит здесь… Даже не представляю, как выкручиваться с таким "изобилием" продуктов. Вряд ли у меня получится сляпать сносный омлет с добавлением миндального молока, поэтому я начинаю обыскивать шкафы и, к своему счастью, нахожу муку. Дело за малым — приготовить оладьи, не спалив при этом дом. Думаю, я справлюсь. Надеюсь. Сейчас миксер был бы очень кстати — у меня вот-вот отвалится рука; мешая жидкое тесто венчиком, я шумно вздыхаю, осматриваясь по сторонам. Как Саске вообще может жить в таких условиях? Серая мебель, холодные стены и ни единого цветочка. Не то чтобы и у меня дома настоящая оранжерея, но хотя бы несчастный фикус у меня выживает. Правда, я уже и не помню, когда поливала его в последний раз… — Проклятье, — больше недели назад. А бабушка всё не перестаёт сетовать о том, как ей не терпится понянчиться с правнуками. — Даже за фикусом не смогла уследить, уф-ф… Пожарив оладьи, я выкладываю их на тарелку, сервирую круглый столик у панорамного окна, что выходит на задний двор, и открываю остеклённую дверь террасы, впуская немного воздуха: скоро подойдёт Саске и станет совсем душно. Сдвинув тонкую занавеску в сторону, я облокачиваюсь на косяк и осматриваю задний двор. Что ж, кое в чём Учиха Саске совсем не идеален — газон у него просто ужасный: напоминает мою первую интимную эпиляцию. Заметив ряды одуванчиков, выстроенных вдоль линии изгороди, я хмыкаю и пробегаю вниз по трём ступенькам, собираясь воплотить свою внезапную идею. Завтрак — важная часть дня, и приступать к нему нужно в хорошем настроении, не так ли? Собрав букет одуванчиков, я возвращаюсь обратно в дом, наливаю воду в высокий стакан и, поставив импровизированную вазу в центр стола, жду появления Саске.

Necessary Pop — Uh uh

— Харуно? А вот и он. — Саске-сан, я уже всё за… — я круто разворачиваюсь на каблуках и застываю, договаривая: — …кончила… Он стоит в проёме, глазея на меня как на умалишённую, и всё бы ничего, если бы не полотенце. — Прости? Чтоб вы понимали, на нём всего лишь полотенце. — Я кончила, — зачем-то повторяю я, одними глазами облизывая каждый сантиметр его кожи, натянутой тугим строем мышц. Ну нельзя же так! Он видел мой вибратор, знает, что я страдаю хроническим недотрахом, и всё равно напрашивается на изнасилование. — Харуно, всё хорошо? — Лучше не бывает, — я склоняю голову набок, прикусываю губу, задерживая взгляд на небрежном узле полотенца, словно могу стянуть его одной силой мысли. Падай, сука, падай! — Сакура… — М? — я хлопаю ресницами, сохраняя в памяти множество скриншотов его обнажённого торса, прорезанного ветвями выпуклых вен, бегущих вниз под это грёбаное полотенце. Ещё немножечко, и я смогу узреть весь его боевой потенциал. — Сакура, мои глаза выше. — А? — хлюпнув слюнями, я, наконец, прихожу в себя; поднимаю взгляд и очень стараюсь удерживать его на уровне лица Саске. — Вы что-то сказали? Он пожимает губы, сдерживая улыбку, и смотрит с хитрым прищуром. Чертяга такой! Знает же, какое впечатление производит на мою хрупкую женскую психику. — Говорю: вкусно пахнет. А ты выглядишь очень вкусно, но я на диете и сладкого мне, к сожалению, нельзя. — Может, вы… оденетесь? — это звучит как мольба, и я готова упасть перед ним на колени, но последствия могут быть непредсказуемыми. — Простудитесь ещё… — В тридцатиградусную жару-то? — Саске со скепсисом выгибает бровь, почти как моя учительница начальных классов, которая отказывалась верить, что мой хомяк сожрал домашку по математике. Я была той ещё выдумщицей, но что поделать? Собаки у меня не было. Как и хомяка, в принципе. — Но вы ведь только что из душа, — тяну я, нервно заламывая пальцы. — Малейший сквознячок, и вы, тьфу-тьфу, сляжете с температурой. Саске размыкает губы, собираясь возразить, но передумывает и выдыхает с лёгким смешком, согласно кивая. — Да, этого нам не надо. — Мгм, вот и я о том же, — мямлю, опуская взгляд в пол. Саске удаляется наверх, и я, шумно потянув носом, закрываю горящее лицо ладонями. Потребность в миксере возрастает с каждой проходящей секундой. Цокнув языком, я поправляю тарелку с нарезанными фруктами, пододвигая её к центру на парочку миллиметров, словно это имеет какое-то значение, и чуть ли не опрокидываю стакан с одуванчиками. У меня трясутся руки. Это ненормально. Возможно, будь в моём окружении хоть кто-то со столь потрясающей конструкцией тела, мне было бы привычнее созерцать полуголого Учиху. Но у меня есть только хиленький кузен-гей и неотёсанные бывшие, которых я кое-как приучила к дезодоранту. Кстати, про последних я могу написать целый сценарий для стендап-концерта и гастролировать по стране, собирая стадионы. Те ещё имбецилы. Может показаться, что я совсем неразборчива в парнях. Да, это так. Я вхожу в число неудачниц, которые верят пустым словам и не ждут поступков. Про нас также говорят «любят ушами». Ещё в студенческие годы мой первый парень развёл меня на секс, а потом я выяснила, что, помимо меня, он встречается ещё с двумя девочками из нашего университета. Позже я узнала, что друзья называли его Штопором: он спал исключительно с девственницами, которых бросал чуть ли не на следующий день после «вскрытия». Хотя, «бросал» очень громко сказано — он всего-то не отвечал на звонки и игнорировал сообщения. Лично я называю его Пидорасом. И не сказать, что этот Штопор был красавцем: среднестатистический ублюдок с небритыми подмышками, огромным самомнением и весьма обширным запасом комплиментов. Но какие же высокие запросы у него были относительно девушек… Девственниц для себя он выбирал, как наложниц в гарем: волосы на теле неприемлемы, кутикулы обрезаны, ногти пострижены, а фигура должна соответствовать стандартам ангелов Виктории Сикрет; сыпь на лице была недопустима, как и юбки ниже колен; нельзя ругаться матом и ныть о своих проблемах — для этого есть подруга. Одна, потому что больше нельзя, ведь они отнимают время, которое можно уделить ему. Если вам посчастливилось подойти по всем параметрам, то ждите «огонёчки» на сторис в Инсте, за которыми последуют розы в целлофане, свидания в забегаловках и отвратительный секс. Слава богу, один. Иначе подруг не хватит, чтоб поныть. Сейчас, вспоминая о нём, я думаю: а какие критерии отбора у Саске? Просто, если выстроить его в один ряд со всеми моими немногочисленными бывшими, то получится забавная история про Bentley, который по ошибке доставили в автосалон JAC. Потому что Саске воплощает беспредельное великолепие. И речь не только о его внешних данных, хотя, признаюсь, они играют весьма значимую роль. Манеры, ход его мыслей, зрелость и мужественность — Саске является удачной реализацией непостижимого идеала, о котором грезит большинство женщин с гетеро ориентацией, и спутница его должна ему соответствовать. Рядом с Саске можно представить светскую львицу с аристократичными чертами, звонкий хохот которой не бьёт по нервам, а напротив — ласкает слух, словно музыка; тоненькую, изящную, хрупкую, но достаточно сильную, чтобы давать отпор навязчивым поклонницам своего мужчины. Если вкратце — Мидори Саваду. При всём своём желании я не могу даже представить кого-либо другого подле Саске. Разве что себя в своих эротических фантазиях, но на то они и фантазии: там я такие выкрутасы исполняю, после которых в реальности можно загреметь в травмпункт на потеху врачам. Я оборачиваюсь, услышав приближающиеся шаги позади себя. Саске надел брюки и свободную белую рубашку, расстёгнутую на верхние пуговицы. Всё это лишь на чуточку лучше, чем только полотенце — Учиха будет так же невыносимо красив, даже если завернуть его в синий мусорный пакет. — А почему накрыто на одного? — недоумевает он, отодвигая для себя стул. Опешив, я приоткрываю губы, не сразу находя, что сказать, и осматриваюсь, будто в любой момент из-за угла может выскочить кто-то ещё. Моя самооценка не позволяет мне даже помыслить о том, чтобы разделить завтрак с Саске. Он хмурится, придвигаясь ближе к столу, замечает «вазу» с одуванчиками и сдерживает улыбку, дрогнувшую в уголке губ. Можно подумать, за проявление эмоций последует неминуемая казнь. Хоть бы раз откинул свою чопорность и побыл человеком! Вмиг посерьёзнев, Саске кивает на букет и спрашивает: — Что это? Разнервничавшись, я зажимаю заусенец указательного пальца в зубах и информирую невнятным писком: — Одуванчики… — Я знаю, — отвечает Саске. — Зачем? Так звучит его «спасибо»? Теперь буду по сто раз думать, прежде чем делать ему что-то приятное. — Ну-у, — не сыскав подходящей отговорки, я решаю выложить правду: — У вас здесь очень скучно. Серьёзно. Всё такое голое и пустое, что хоть операции проводи! Тут будто никто и не живёт вовсе: не хватает только белых простыней на мебели и таблички «продаётся». Даже тарелки белые, квадратные… — понимая, что начинаю придираться к мелочам, сокращаю изложение своих впечатлений: — В общем, я таким образом решила слегка одухотворить ваш завтрак. Если вам не нравится, я всё уберу. Однако стоит мне только потянуться за цветами, как рука Саске перехватывает моё запястье в воздухе, и я застываю, вытаращив глаза. Он прикасается ко мне далеко не в первый раз, но впервые — так безропотно. Прежде любые его посягательства на телесный контакт казались несмелыми, словно были рассчитаны на моё согласие. Сейчас же Саске действует без каких-либо колебаний: некрепко сжимает мою руку пальцами, оставляя бледные следы на коже, и смотрит с такой строгостью, с какой ещё никогда не отчитывал. Я сглатываю, чувствуя вину, которой нет объяснения. Снова облажалась, но где? Что опять пошло не так? — Оставь, — произносит Саске, освобождая меня от своей хватки, и, коротко кашлянув, добавляет: — И принеси ещё одну тарелку. Ты так и не позавтракала. Поглядите, какой заботливый! Можно подумать, не по его вине я впопыхах заталкивала в себя сендвичи, до панички пугаясь не успеть выполнить одно из тысяч его поручений. И всё же, такое внимание очень приятно. Я выпрямляюсь, заправляя коротковатую прядь волос за ухо, и смущённо вожу носком туфли по шву кафельной плитки, отмахиваясь: — Ну что вы? Я совсем не голодна: когда готовишь, насыщаешься от одного только запаха. — Так не пойдёт, — Саске мотает головой и легонько пинает ножку стула рядом с собой, отодвигая его для меня, — ты с утра и крошки не съела, поэтому обойдёмся без пререканий. От мысли, что нам придётся сидеть вот так, коленка к коленке, меня бросает в жар, отчего я не перестаю перебирать отговорки: — Но тут совсем немного… — Я по утрам много и не ем. Похоже, он настроен твёрдо. Вот же заноза. Взяв тарелку, я усаживаюсь за стол и дожидаюсь, пока Саске приступит к завтраку. Глянув на меня вполглаза, он протыкает верхний оладушек вилкой, опускает его в мою тарелку и лишь после — накладывает и себе. — Спасибо, — бурчу я, нервно теребя краешек скатерти. Происходящее кажется совсем неправильным: если доселе мы и сидели вместе за одним столом, то только на деловых встречах, где чётко соблюдались все рамки, обозначенные субординацией. Как я должна вести себя в данных обстоятельствах? Понятия не имею. — Может, озвучить ваше расписание? Саске медлит с ответом: тщательно прожёвывает маленький кусок панкейка и проглатывает; его кадык плавно скользит вниз и вверх, а я слежу за ним, как ненормальная. Никогда прежде не задумывалась о существовании фетиша на людей, которые едят, но, по всей видимости, у меня он в наличии. Да что уж там — Саске сам по себе — один сплошной фетиш. — Думаю, за завтраком можно обсудить вещи куда приятнее работы, не находишь? Сложно даже вообразить, о чём можно поговорить с помешанным на работе трудоголиком. — Например? — я непонимающе хлопаю ресницами. Если Саске хочет поведать о своих сексуальных предпочтениях, то я всеми руками и ногами «за», но случиться подобное может только в параллельной вселенной, которая с наибольшей вероятностью схлопнется, едва он откроет рот. Саске откидывается на спинку стула, задумывается, уставившись в окно, и неопределённо пожимает плечами. — Кроме работы в голову ничего не приходит, — усмехается он. — Похоже, мне нужен отпуск. — Давно пора, — подтверждаю я и, вспомнив, спрашиваю: — А как ваши мигрени? — Они у меня перманентно. Прямо сейчас череп будто на две части раскалывается, но бывало и хуже. — Принести вам обезболивающее? Саске мотает головой, благодаря меня за внимание мягкой улыбкой, и прикрывает веки, запрокидывая голову. Пользуясь возможностью, я рассматриваю татуировку на его шее и кусаю губу, пускаясь в размышления. У Джуго точь-в-точь такая же. Очевидно, что знакомы они уже давно и Саске ему безоговорочно доверяет, но кажется мне, что дело не в крепкой многолетней дружбе. Тут попахивает чем-то ещё. Зачем человеку, который отказывается от услуг домработницы, водитель? Права у Саске есть: задерживаясь на работе допоздна, он порой отсылает Джуго домой и садится за руль сам. Я, конечно, не Шерлок Холмс, но кое-какая логическая цепочка у меня складывается. — Саске-сан, — я подаюсь вперёд, переплетая пальцы под подбородком, и глубоко вдыхаю, волнуясь, — а как вы познакомились с Джуго? Саске захлёбывается соком, который я выжала вручную сквозь боль, пот и слёзы. Выпучив на меня огромные глаза, он вытирает губы тыльной стороной ладони и спрашивает: — Почему ты заговорила об этом? — Вы же сами сказали, что не хотите говорить о работе, — напоминаю я, искренне радуясь, что в этот раз ничего придумывать не нужно. Отрезаю кусочек панкейка, изображая максимальную непричастность. Оладьи, к слову, вышли отвратительными, но Саске расправился с доброй половиной. — Я знаю Джуго уже много лет, — более того, он тянется за добавкой. Мазохист, — познакомился с ним ещё до переезда в Милан. — Он ведь был стритрейсером, — замечаю я, не отрывая взгляда от своей тарелки; Саске давится и начинает громко кашлять, а я продолжаю наседать: — Интересно, что общего у вас было? Он хватает стакан с остатками сока и осушает его в мгновенье ока. Значит, я двигаюсь в верном направлении. Знаете, а из меня вышел бы классный полицейский. — Сменим тему, — Саске нервно сжимает вилку, и она чуть ли не гнётся под его давлением. — Почему? — Тц, — он фыркает, нервно поджимая губы, и щипает себя за переносицу, — и как ты молчала все те девять месяцев, что пробыла в материнской утробе? Я усмехаюсь, едва не расплёвывая пережёванную массу полусырого оладушка. Липнет к зубам как жвачка, ей-богу. — Не знаю, — пожимаю плечами я, — может, дело в отсутствии приятного собеседника? — Приятный собеседник? — Саске выгибает бровь. — Я? — дождавшись ответного кивка, он театрально вздыхает. — Папочка Люцифер этого не одобрит. — Ох, может, хватит дуться? — со звоном опускаю вилку в тарелку и объясняюсь: — Я ведь даже не знала вас толком! — Да ну? — Саске склоняет голову набок, чуть щурится, подбираясь ближе, и подпирает подбородок кулаком, изучая меня с вниманием, какого не уделяли ещё ни одному манускрипту. — А сейчас? — на щеке у него застыл липкий след мёда, которым я полила оладьи. — Сейчас ты всё знаешь? И, честно говоря, на Учихе он смотрится куда аппетитнее. — Эм-м-м, — я бегло провожу кончиком языка по губам и прячу взгляд, — нет, но… — Что ты думаешь обо мне сейчас, Харуно? Думаю, что если он сейчас же не отодвинется, я не выдержу и оближу его с ног до головы. И почему я не села напротив? Примостила задницу прямо у него под боком, словно давняя подружка, а теперь полыхаю ярким пламенем, ощущая порывы его горячего дыхания на коже. Так, мне нужно прийти в себя. Вдох-выдох. А как выдыхать? Как вообще функционировать? Саске приподнимает брови в ожидании ответа, и я, тихо кашлянув, лепечу: — Саске-сан, — прикрываю веки, изведённая отсутствием дистанции, и не могу сгенерировать ничего ладного, — у вас… мёд. — Что? — он хмурится, но и не думает отстраняться. Я смахиваю салфетку с безвкусной клетчатой скатерти и трясущейся рукой протягиваю её Саске, всё так же мямля: — Вы испачкались. — А, — такое чувство, будто он был в трансе поглубже моего; забрав у меня салфетку, Саске вытирает краешек рта. — Всё? — Нет, здесь, — я показываю на себе, и Саске водит платочком с противоположной стороны, но всё ещё не там, где надо. — На щеке… Какой милый недотёпа. — Позволите? — я касаюсь руки, в которой он сминает салфетку, и кончики моих пальцев пробивает электричеством; вздрогнув, я сглатываю и, не подавая виду, принимаюсь аккуратно стирать сладкий блеск с его лица. — Вот здесь. Всё нутро трепещет, ворочается, словно я, застыв на самой вершине американских горок, предвкушаю скоростной полёт вниз; кровь стучит в ушах, и дыхание становится чутка хрипловатым и судорожным. — Всё, — мой шёпот шевелит тёмные пряди у его лица, и я, стесняясь поднять взгляд, медленно отстраняюсь, но Саске неожиданно касается моего запястья: теперь уже робко и осторожно. Я замираю, и только губы мои еле заметно трясутся, пытаясь сформулировать первый слог вопроса: — Ч-что-то не так? Саске подносит руку к моим волосам, пропускает через пальцы, забрасывая за спину, и мотает головой, рассматривая меня помутневшими глазами. А я всё сижу, слегка покачиваясь взад-вперёд, как змея, завороженная игрой факира. От него пахнет мылом и чистотой. — Саске-сан… Саске ведёт указательным пальцем вдоль моей шеи, и кажется, что тонкая тропа, проложенная его прикосновением, вот-вот воспламенится; я тихо охаю, когда он, немного сдвинув ворот моей блузки, гладит ямочку над ключицей, а после — неспешно подаётся вперёд. Зачарованная, я тянусь навстречу, невесомо мажу губами по губам Саске, глотая каждый его вздох, но… Мы так и не целуемся — раздаётся рингтон телефона Саске. Прикрыв веки, Саске шикает и отстраняется, чтобы ответить. — Да, Наруто, — цедит он, как проклятие, и уже мягче продолжает: — Я слушаю. Я прикладываю ладони к покрасневшим щекам, рассеянно растираю лицо, развеивая наваждение, и, со скрипом отодвинув стул, встаю, чтобы убрать тарелки. Уперевшись руками в края кухонной раковины, я оборачиваюсь на Саске: он нервно переговаривается с Наруто, понижая голос на ругательствах, и усмехается, когда тот начинает молоть какую-то ересь. Выдохнув, я остужаю запотевшие ладони под струёй холодной воды и обтираю ими шею — удивительно, что следы прикосновений Саске не шипят на контрасте. То, что произошло между нами сейчас, и то, что было в лифте — какое-то безумие. Я знакома с Саске совсем недолго и многого могу не знать, но я абсолютно уверена лишь в одном — он вовсе не тот человек, который станет заводить отношения с коллегой по работе. Тем более с подчинённой. С ассистенткой. Если даже допустить столь абсурдную мысль, будто он решил на мгновение откинуть свои принципы ради развлечения, ситуация не станет яснее. Вряд ли Саске ни с того ни с сего приспичило закрутить служебный роман: я не соответствую роли офисной секретутки, хотя, признаюсь, не раз фантазировала на эту тему с первого дня работы в RW… Но это совсем другое! Реальность же такова: если Саске и может меня как-то поиметь, то лишь авралом на работе. Иной расклад для него неприемлем. Я домываю последнюю тарелку и ставлю её на сушилку в шкафу. Саске останавливается рядом и прислоняется к столешнице. — Почему не воспользовалась посудомойкой? Во-первых, я не умею, а, во-вторых, я даже не подозревала о её наличии, хотя стоило бы. И как я не сообразила?! — Да тут всего пара тарелок, — говорю я, вытирая руки полотенцем и усердно избегая зрительного контакта. Саске поджимает губы, кивая, и сверяется с наручными часами. — На сегодня запланировано много дел, — устало произносит он, — мы отстаём от графика. Наруто звонил, сказал, что Мидори уже приехала и дожидается нас в приёмной. Уверена, её сексапильная задница не треснет от ожидания на уютном диване: Дейдара, небось, вовсю развлекает Мидори неуёмной болтовнёй, возводя её гипертрофированное эго в степень при помощи комплиментов. Досуг ей обеспечен, и Саске это известно, но, очевидно, мы оба чувствуем, что задерживаться наедине нам нельзя: необходимо сейчас же уехать в офис, где всё вернётся на круги своя. В прихожей Саске берёт тёмно-синий флакон YSL с тумбы и опрыскивает шею двумя щелчками дозатора, после чего протягивает парфюм мне. — Ты насквозь пропахла жареным, — поясняет он. Ирония в том, что никто меня так и не отжарил. — Спасибо.

хХх

С появлением Саске звенящий галдёж в офисе обрывается, словно по взмаху дирижёрской палочки: возникает тишина, в которой слышно только аритмичное клацанье клавиатуры и надоедливое пиликанье рабочих телефонов; бумажный самолётик, запущенный кем-то из сотрудников, проделывает смертоносный вираж и приземляется прямо перед начищенными туфлями Саске. Он прикрывает веки, но не говорит ни слова: длинный выдох, громко прошелестевший по всему этажу, оказывается красочнее любых ругательств. «Скопище болванов!» — кричит Саске внутри себя. Я опускаю голову и приставным шагом скрываюсь за спиной босса, в слепой зоне, так сказать. Как правило, Саске не опаздывает на работу, всегда приходит в полдевятого, и коллектив RW, прекрасно осведомлённый о графике своего начальства, кончает бить баклуши ровно в 8:29. Но сегодня внеплановая задержка сбила всех с толку. — Д-доброе утро, Саске-сан, — заикается Темари, поднимаясь из-за стола и почтительно склоняя голову. Саске придавливает два пальца к виску и массирует круговыми движениями. Как же он задолбался. — Госпожа Савада? — коротко осведомляется Саске. — Ожидает вас в кабинете, — на последнем слоге голос Темари угасает до еле слышного шёпота, и вся она вздрагивает, когда Саске распахивает глаза. — Почему не в приёмной? — он говорит тихо, но угрозу не почувствует только идиот, лишённый инстинкта самосохранения. — Наруто-кун сказал, что вы не будете возражать… — Во-первых, — не дав договорить, Саске оттопыривает палец и сердито качает им у самого носа Темари, — господин Узумаки, а, во-вторых, будь любезна ответить на вопрос: кто твой начальник? Я или Наруто-кун? Если даже железная леди вроде Темари настолько боится Саске, то удивительно, почему остальные не делают в штаны от одного его вида. — Вы, — вполголоса отвечает Темари, опустив глаза в пол, — конечно, вы, Саске-сан. — Тогда объясни, почему ты впускаешь в мой кабинет кого попало? Мидори? Кто попало? — Госпожа Савада пожаловалась, что ей скучно ждать в приёмной, и тогда господин Узумаки велел проводить её в ваш кабинет, — объясняется Темари. Мне её чертовски жаль: из-за прихоти этой противной модельки ей приходится отчитываться перед самим Князем Тьмы. Саске облизывает обсохшие губы и издаёт истеричный смешок, от которого все присутствующие, включая меня, напуганно стушёвываются. Казалось бы, короткое «ха», а мы уже исповедуем всевозможные конфессии. — Советую тебе начать поиски новой работы, — цедит Саске, вернув своему взгляду прежнюю суровость, — ибо ещё один прокол, и ты вылетишь отсюда как пробка из бутылки шампанского. Будь наготове. Стоит нам отступить от поста Темари, как она обессиленно плюхается на своё место и закрывает лицо руками. Должно быть, у Саске на месте сердца зияет чёрная дыра: иначе объяснить отсутствие у него хотя бы капельки эмпатии я не могу. Ему бы не помешало поработать над собой, ведь при другом раскладе он так и останется наедине со своим одиночеством; поймёт, наконец, каким же невыносимым бывает зачастую, и будет вопить так громко, что дьявол захочет разорвать контракт, который заключил с ним в момент его рождения. Притормозив у своего кабинета, Саске всё не решается войти. Возможно, я ошибаюсь, но он и в прошлый раз не особо горел желанием встречаться с Мидори, а сейчас будто бы оттягивает неизбежное. — У вас всё хорошо? — спрашиваю я, не выдерживая: у меня туфли неудобные, и очень хотелось бы завалиться в своё скрипучее кресло до того, как откажут ноги. — М? — он оглядывается на меня через плечо и не сразу отвечает: — Да, всё в порядке. Задумался. Саске опускает дверную ручку и переступает порог кабинета. Говорят, что наглость — второе счастье, но в случае Мидори Савады оно, видимо, первое: по-хозяйски расположившись в кресле за президентским столом, она приветствует нас широкой улыбкой и крутит в пальцах ручку Parker, на которой выгравированы инициалы Саске. Будь на месте Мидори кто-то другой, он бы уже издавал предсмертный хрип, окочуриваясь на полу под презрительным взглядом Саске. — Buongiorno, — произносит она, не скрывая радости от созерцания Учихи. — Мне было скучно, и я попросила Наруто впустить меня сюда. — Да, мне уже сообщили, — его голос окатывает Мидори холодом; приподнятые уголки её губ дёргаются, сбавляя блеск ослепительной улыбки, но не опускаются. — Сейчас Джуго принесёт платье, и вы с Сакурой приступите к примерке. От выражения щенячьего счастья не остаётся и следа: подавшись вперёд, Мидори хватается за подлокотники и смотрит на Саске исподлобья, непонимающе хмурясь. — С Сакурой? Поверь, сладкая, я тоже не в восторге от этой идеи. — У меня много работы, — Саске подходит к своему месту и кладёт руку на спинку кресла, ненавязчиво намекая Мидори убраться из него поскорее, — но если хочешь, я могу позвонить Дейдаре и договориться с ним… — Ну нет, — Мидори пытается скрыть горечь неестественной усмешкой и неспешно поднимается из-за стола, поправляя платье, — я не вынесу очередных рассказов о его детстве в Провансе. Ох, дорогуша, это ещё что: ты не слышала о его любовных похождениях в Марселе и пьяной оргии в Париже. Дейдара осквернил своими выходками почти каждый город Франции. Мой кумир. — Сакура, — говорит Саске, — спустись в мастерскую и собери всё необходимое. Но кумиров лучше любить издалека. — Может, попросить Наоко? — не представляю, откуда во мне столько смелости перечить Саске, особенно после недавней сцены. — Конечно, — безразлично уставившись в монитор, Саске водит мышкой по коврику, — заодно сообщишь Наоко, что отныне моей ассистенткой будет она, раз ты отказываешься выполнять мои поручения. А я уже и успела забыть, каким грубым бывает Саске по отношению ко мне. Обидно, что напомнить он решил в присутствии этой вредины. Мидори кусает губу, понижая дозу яда в ухмылке, растянувшейся поперёк её милого личика, и, взмахнув волосами, присаживается на край стола Саске. Она скрещивает ноги, отчего подол её чертовски короткого платья подползает вверх, и я замечаю, как Саске скашивает взгляд на её сочный окорок. Отлично: я сейчас выйду, а они предадутся утехам прямо здесь, вымещая друг на дружке горечь долгой разлуки. Оставив их в кабинете, я с неспокойной душой спускаюсь в производственный отдел и застаю Дейдару за очередной истерикой. — Как это?! У тебя тоже два?! — возмущается он по телефону. — Выходит, этот старый пердун разослал всем по два приглашения, а мне только одно?! Можно хотя бы один день провести без драм, сплетен и интриг? — Слива сморщенная! — шипит Дейдара, сбрасывая звонок. — Наоко! Он принимается мельтешить из стороны в сторону, грызёт ногти, нервно тараторя ругательства себе под нос; Наоко семенит по пятам, придерживая в руках бесформенную кучу тканей, из-за которой едва показывается её лицо, но Дейдара никого не слышит и не видит — он измеряет мастерскую шагами, а Наоко как хвостик болтается за его задницей, не осмеливаясь издать ни звука. — Да где же ты?! — ревёт Дейдара, резко оборачиваясь; Наоко врезается в его грудь и роняет ткани на пол. — О-ох! Какая же ты… — его руки взмывают вверх, пальцы скрючиваются, словно цепляясь за воздух, а сам Дейдара прикрывает веки, начиная обратный отсчёт от десяти: — Три, два, один… Спокойствие, только спокойствие… Я ведь взял аскезу, — поясняет он и, выдохнув, наконец говорит: — Гхм, Наоко, будь добра, завари мне ромашковый чай. И всё-таки, каким бы ворчливым и вредным ни был Саске, каждый раз, когда я захожу сюда и вижу страдания Наоко, начинаю благодарить высшие силы за то, что они ниспослали мне такого замечательного босса. Дейдара обводит беспорядок усталым взглядом: сначала он смотрит на запутанный клубок тканей на полу, затем — на манекен, заросший кучей незавершённых платьев; на стол, где лежит целая стопка испорченных лекал, и только после — замечает меня, комментируя моё присутствие изнеможённым стоном. — Чего тебе? — Я тоже рада вас видеть, — я скрещиваю руки под грудью и слащаво улыбаюсь; Дейдара цокает языком. — Тебя Саске прислал? — Верно. Он велел мне собрать принадлежности для примерки госпожи Савады. Дейдара фыркает: ему всё ещё сложно осознать, что я, какая-то там ассистентка, занимаюсь пошивом платья для известной модели. Полагаю, для него сей факт является унизительным, если вообще не оскорбительным: Мидори не глядя отвергла все его наброски, эскизы Саске ей вовсе не понравились, и только моё платье привело её в восторг. Но, если говорить откровенно, не такая уж это и честь... — Бери, что тебе надо, и уходи. Словами не передать, какие эмоции переполняют человека, лицезрящего воплощение своей задумки. Такой детский и наивный восторг, гордость за себя и своё творение. Я испытывала это не раз, когда работала на дому: ко мне приходили школьницы, листали мои эскизы и выбирали себе образы на выпускной; приходили пенсионерки, которые, обойдя все масс-маркеты, не смогли найти ничего, что скрыло бы недостатки их фигуры, искажённой возрастом; кто-то приходил, чтобы сдать одежду в ремонт, подшить брюки, — разные люди приходили по разным поводам, а я никогда не отказывалась от заказов. Мне нравилось, что моё любимое дело приносило пользу и капельку радости в жизнь окружающих. Однако в случае с Мидори дела обстоят иначе. Платье село на неё как влитое, хоть всё ещё и нуждается в мелких правках: я обхаживаю её со всех сторон, расставляя пометки булавками. Несмотря на то, что мой эскиз получил одобрение самой Мидори Савады, я не испытываю никакого восторга — лишь жалость к своим стараниям. Хочется содрать с неё моё платье и выбросить в окно, чтобы тысячи машин, разъезжающих по трассе внизу, прокатились по нему грязными шинами, перекидывая с одного ветрового на другое. — Pensavo che l'avresti fatto tu, — говорит Мидори, капризно выпятив нижнюю губу, как большой ребёнок. — Per tali casi, ho assunto un assistente, — отвечает Саске, не отрывая глаз от монитора. Сейчас я чувствую себя бабкой в общественном транспорте, которая принуждают иностранцев не говорить на родном языке. Я поняла только слово «ассистент», а потому искренне надеюсь, что они не сплетничают обо мне в моём же присутствии. — Solo per questo? — на лице Мидори растягивается лукавая ухмылка, от которой мне становится не по себе; её невинные оленьи глазки вспыхивают хищным голодом, стоит им только на меня нацелиться. — Non la stai scopando, vero? Саске клацает по клавише «enter» и откидывается на спинку кресла; сощурив веки, он пристально всматривается в её лицо, кривя губы в беззвучной усмешке. — Anche se è così, che ti importa? — кажется, меня настиг слуховой оргазм: понятия не имею, что он ей наговорил, но по мне прошёлся высоковольтный разряд; даже колени подкосило. — Я оставлю вас ненадолго. Саске поднимается из кресла и широким шагом направляется к выходу из кабинета. Я бы ощущала себя в большей безопасности, если бы меня заперли в террариуме с анакондой. Столь повышенный интерес к своей персоне я наблюдаю впервые: Мидори изучает меня со всех сторон, принюхивается, аки тёлка-спаниель, и хмурится, когда я, сняв булавку с игольницы, намереваюсь отметить место, где предполагается потайная молния. — Приятный аромат, — загадочно тянет Мидори, — похожий я дарила Саске на нашу годовщину. — Да, — поникнув, отвечаю я, — приятный. И, видимо, настолько нравится Саске, что за все эти годы он так и не решился сменить парфюм. Честно, я и близко не подпускала к себе мысль, будто Саске решил меня «пометить»: рассмотрела её краем рассудка и тут же отбросила, потому что каким бы крутым альфа-мачо он ни был, такая задумка совсем не в его стиле. — Слушай, — Мидори рассматривает гладкое покрытие своих ногтей — кроваво-красное — и, изображая само воплощение невозмутимости, спрашивает: — А Саске ещё не свёл татушку? — Эм, — я присаживаюсь на колено, чтобы загнуть край подола, — вы про ту, что на шее? Она, вроде, на месте. Мидори усмехается, словно лепету наивного ребёнка, и качает головой, разглядывая меня сверху с хитрым прищуром. — Нет, я про другую. Я прокалываю палец булавкой и ойкаю, вставляя его в рот. Ни для кого из нас не секрет, что Саске и Мидори имели совместное прошлое, но от столь откровенного намёка мне становится не по себе: никогда прежде я не ощущала себя настолько не в своей тарелке, что хотелось бы поскорее оказаться съеденной. Обсуждать личную жизнь начальства — пускай и с его бывшей — как минимум неправильно и неэтично. Я опускаю голову, продолжая работу над подолом, и стараюсь не думать о словах Мидори, но непрошеные догадки настойчиво лезут в голову. Я видела Учиху голым по пояс, в одном полотенце, и если умудрилась не рассмотреть татуировку ни на торсе, ни на ногах, то, по всей видимости, она у него на заднице… Даже думать не хочу. Покончив с примеркой, я помогаю Мидори переодеться и прячу платье в чехол до следующего раза. В этот момент Саске возвращается в кабинет. — Вы уже всё? — он садится за стол и открывает папку, с которой пришёл. — Ага, — Мидори чуть ли не в припрыжку мчится к нему и кладёт ладони на его плечи, ласково разминая. Меня сейчас стошнит. — Покажешь презентацию новой коллекции? Саске нервно кусает щёку изнутри, и видно, что, вопреки массажу, напряжение в каждой его мышце растёт по экспоненте. Интересно: выражение его лица было таким же, когда его плечи массировала я? Сейчас он выглядит так, словно его разули и окунули пятками в тазик с дерьмом. — У меня много работы, — Саске придвигается ближе к столу, выбираясь из заботливых пальцев Мидори, и прочищает горло тихим кашлем. — Сакура покажет. — У меня ноутбук сломался, — напоминаю я. Да и если бы не сломался, я бы нашла повод отделаться от времяпровождения с Мидори. — Не проблема, — захлопнув папку, Саске встаёт из-за стола, — поменяемся местами. Не так я себе представляла повышение. — Вы уверены? В подтверждение Саске приглашающе поворачивает своё кресло ко мне. Я замечаю, как черты лица Мидори становятся острее; скрестив руки на груди, она отводит взгляд, не желая видеть моего восхождения на трон президента RW. Взяв флешку, я надвигаюсь навстречу к Саске и, разминувшись с ним посреди кабинета, робко опускаюсь в кресло. Слышно бурление крови, закипающей в венах Мидори, но я слишком растерянна, чтобы придавать значение её злости. Саске происходящее не волнует совсем: заняв место ассистента, он берёт мою пёструю ручку с пёрышком на колпачке и продолжает ознакомление с очередным договором. Я же ощущаю сильный дискомфорт, находясь за его столом: одно дело — баловаться, воображая себя боссом, и совершенно другое — сидеть здесь в присутствии Саске. Всё начинает казаться неестественно большим: ноги по-прежнему не достают до пола, а подголовник кресла словно находится не менее чем в двух метрах от моей макушки; даже ручки в органайзере выглядят неподъёмно тяжёлыми и будто бы говорят: «Ты не справишься с такой ответственностью!» — Хорошо устроилась? — интересуется Мидори, натянуто улыбаясь. — Может, подложить подушку? Тварь. Наверняка догадывается, что рост — мой главный комплекс, и беспощадно бьёт прямо по больному. Как бы я ни косячила, Саске при всей своей хамоватости никогда не опускался до пустых зацепок, а Мидори всё пытается меня уязвить, не переставая намекать на своё превосходство, и не упускает возможности напомнить о моём положении. Видимо, я ошиблась: эта стерва совершенно не подходит Саске. — Да, — отвечаю я, придвигаясь ближе к столу, — всё прекрасно. Открыв файл с презентацией, я поворачиваю монитор к Мидори, и, пока она вслух восторгается эскизами новой коллекции, не лишаю себя удовольствия полюбоваться Учихой в роли ассистента: насупив брови до образования милых морщин на лбу, он перечитывает один из пунктов документа, увлечённо проводя пальцем по нижней губе. Я вспоминаю, как он касался меня этим же пальцем; как опьянённо смотрел в мои глаза, словно и в самом деле был готов поцеловать. А если бы Наруто так и не позвонил? Вряд ли Саске мог бы позволить себе перейти границу, прочерченную между нами красным мелом. Разве что он не переходил её прежде. Прикусив ноготь большого пальца, я вспоминаю о загадочной ассистентке, после ухода которой Саске принял решение не брать на работу девушек. Может, у них был служебный роман? Почувствовав на себе мой пристальный взгляд, Саске отрывается от договора и смотрит на меня с немым вопросом. Собираясь ответить, я приоткрываю рот, но внезапное осознание опережает слова: оказывается, с этого ракурса ему очень удобно за мной наблюдать… Всё это время я была как на ладони. Неожиданно по кабинету разносится рингтон, децибелы которого превышают установленные нормы: мой покоцанный телефон истерично вибрирует у локтя Саске, подбираясь к самому краю стола. — Простите, — шепчу я, выскакивая из кресла, — забыла выключить звук. — Ответь, — говорит Саске, — вдруг что-то важное. — Номер не определён, — поясняю я, проверив экран. — Наверное, спам. Саске откидывается на спинку скрипучего стула, направляя на меня мрачный взгляд исподлобья. Никогда бы не подумала, что занимая место ассистента можно смотреть со столь суровым неодобрением. Ещё раз извинившись, я отхожу к окну и отвечаю на звонок: — Слушаю. — Это Сакура? — женский голос на том конце сотрясается в волнительной судороге. — Сакура Харуно? — Да, — я оглядываюсь на Саске и понимаю, что его внимание целиком сосредоточено на мне, — всё верно. — Ох, родная… — услышав приглушённый всхлип, я прикрываю веки. — Мама? — прижимаю ладонь ко лбу, рассеянно его потирая, и нервно топчусь на месте. — Прости, — выдержав многозначительную паузу, она громко сморкается и продолжает: — Я скучала по твоему голосу. Этой тоски можно было избежать, но едва ли сейчас подходящий момент, чтобы бередить старые раны. — Я тоже, — обнимаю себя за плечо, — ма. Не представляю, о чём мы можем поговорить: тем для обсуждений, вроде, предостаточно, но ни одна из них не попадает под категорию телефонного разговора. — Ты писала про встречу, — напоминает мама. — Мы ведь можем встретиться? — Да, ма, конечно, — я почёсываю уголок века, зудящего от подступающих слёз, и слышу недовольное цоканье Мидори. Боже, даже в столь чувственный момент эта выскочка умудряется меня разозлить. — Слушай, мне сейчас не очень удобно говорить. Я позвоню попозже, ладно? — Прости-прости, — шепчет она непрестанно, словно опасается спугнуть возможность, — звони в любое время, солнышко, я всегда свободна для тебя. — Мгм, — единственное, что я могу пробурчать, пересилив пульсирующий ком, разбухший в груди. Мама говорит что-то ещё, но я сбрасываю не дослушав и сжимаю телефон в ладони, уставившись в окно. Какой бы весёлой и беззаботной я ни казалась, внутри меня всё ещё сидит депрессивный подросток, возненавидевший весь мир вокруг себя. И будь я огромным домом, полным бесконечной радости, этот подросток закроется в тёмном чулане, заткнув уши огромными наушниками, в которых будет повторяться один и тот же тоскливый плейлист. Обида во мне слишком велика, и будет непросто её перерасти, но сейчас — самое время начать. — Сакура? — голос Саске раздаётся совсем рядом. — Всё в порядке? Он кладёт руку на моё плечо, и, вздрогнув, я поднимаю взгляд. — Да, всё в норме. — Не похоже, — он шумно выдыхает, качая головой, и аккуратно разворачивает меня лицом к себе, чтобы безошибочно прочесть эмоции, отражённые на моём лице. — Уверена? Эмпатический порыв, несвойственный Саске, отзывается во мне слабой улыбкой, которая меркнет ровно в ту же секунду, как раздаётся голос Мидори: — Это всё, конечно, мило, но я тут, вообще-то. А не пойти бы тебе в задницу, дорогуша?