По краю ходим мы

— Je suis amoureux de toi, Руди, — мягко произнёс Леон, оставляя поцелуй на твёрдом загорелом плече. — И что же ты сказал? — лениво поинтересовался Рудольф, улыбаясь. Что-то внутри него всегда отзывалось на иностранную речь, тёплую, красивую и совершенно неприличную — не для чужих ушей. — Я сказал, что влюблён. Я думал, ты знаешь об этом. Они лежали на кровати в комнате Леона. Аскетичная обстановка отличала её от других спален, при невнимательном рассмотрении даже казалось, что здесь никто не живёт — обычная гостевая комната с вечно заправленной кроватью и полупустым шкафом: голый пол и стены, отсутствие книг на полках, на столе ничего, кроме вазы, которая здесь была до Серполле. Но отношение Леона к своей комнате было совсем не прохладным — он молчал, но демонстративно морщился, если кто-то, не считая Хезер и Рудольфа, пересекал порог без его разрешения, злился до холодка по спине, если гость садился на кровать или трогал стол. Поэтому Рудольф несколько нервничал, когда в первый раз предлагал Серполле переночевать в комнате Леона. Тот нахмурился, отвёл помрачневший взгляд, пожевал щеку и спустя минуту дал своё согласие. Сейчас Рудольф был бесконечно доволен тем, что тогда осмелился припереться с подобным предложением к Леону. Фери покосился на него: растрепанные русые волосы, потемневшие обкусанные губы, припухшие соски, глубокое, уже ровное дыхание. Рудольф подозревал, что выглядит он не лучше, но был в крайней степени удовлетворён. — И откуда ты вообще знаешь французский? — как будто в никуда сказал Рудольф, перевернувшись на бок и забросив руку на живот Леона. — Так-то я француз, — усмехнулся Серполле, открыв глаза. — И фамилия у меня французская. И пишется не так, как читается. Сегодня, я так понимаю, день открытий. «Да, точно,» — думает Руди, в который раз сравнивая их цвет кожи и как в первый удивляясь тому, какой Леон бледный. Фери проводит широкой ладонью ниже по бледному боку, и живот под его запястьем начинает вздыматься чаще, в такт участившемуся за секунду дыханию. Руди поднимает глаза: так и есть, щеки Леона порозовели. — И как же пишется твоя фамилия? — вопрос, заданый из праздного интереса, «для общего развития», так сказать. — Серполлет. С «т» на конце, — поясняет Леон. …А вот ответ заставляет сердце Рудольфа пропустить удар. — …Что? — спрашивает Фери, не слыша своего голоса. Паника поднимается к горлу, сдавливая трахею, треск и гул крови отдаётся в ушах. Рудольф делает вдох, но выдохнуть уже не может. — Господи. — Руди? — с Леона так же быстро сходит нега и расслабленность, в мгновение ока он принимает вертикальное положение. Он сосредоточен, не понимая, что происходит, он готов, пожалуй, ко всему. И Рудольф не спешит внести ясность, а только тяжело и сбито дышит и шепчет, как мантру, что-то невразумительное-молящее. — Руди! — Леон слабо трясёт за плечи Рудольфа. Нет ответа. — Господи, Леон, прости, прости меня, прости, — Руди уже захлёбывается своим дыханием, как будто не в силах понять, что кислорода в комнате предостаточно. Серполле теперь самому страшно. Человек, кто занял его сердце и разум, выглядит как при смерти, хотя недавно жмурил глаза от удовольствия. Леон действует по наитию: вскакивает с кровати, еле-еле поднимает на ноги Фери (который, может, и одного с ним роста, но чуть шире в плечах), накидывает на обоих одеяло, плетётся с тяжёлой ношей к окну, открывает то на распашку одной рукой, что отнимает у него нежелательное количество времени. Леон растерян, он не злится ни на заедающий замок на окне, ни на бессильное тело у него в руках. Он всего лишь ничего не понимает. Рудольф, человек, не стесняющийся отстреливаться от преследователей в погоне, не боящийся ни разборок стенка на стенку, ни мутных дел с местными служителями закона. И Руди, его bien-aimé, от чего-то, в чём он себя считал виноватым, впервые напуган до истерики. С первым глотком свежего воздуха лицо Фери чуть проясняется, хотя дышит он всё так же неровно. Леон сжимает его в объятиях, уткнувшись носом куда-то под ухо Руди, выводит ладонью круги по его спине. Проходит две минуты, пять, его дыхание приходит в норму, грудь перестаёт ходить ходуном. Как будто после удушения или долгих рыданий Рудольф делает судорожный вдох. — Calme, calme, mon cher. Воды? — тихо интересуется Леон. Его волнует ощущение того, насколько происходящее в данный момент интимнее любой близости.

***

Аднет Серполле — человек строгий и занятой. Прагматизм во флаконе из человеческой кожи. Консерватор до мозга костей и предприниматель во втором колене. Но и на это чудовище нашлась красавица (ещё б ей не найтись для брака по расчёту), которая в 1902 году родила наследника, которого назвать было решено в честь деда. Промышленника, выпускающего автомобили на паровой тяге. Леона Серполле. Мальчик флегматичен к подвижным играм с агрессивными сверстниками, поэтому в учёбе крайне прилежен, чему отец несказанно рад — ещё один человек-функция в династии. Когда Леону исполняется десять лет, Аднет решает расширять и реформировать семейный бизнес на западе (в конце концов, с появлением концепции бензиновых двигателей стало понятно — на пару далеко не уедешь), оставив филиалы во Франции под управлением жены. Лишённый романтизма Серполле-старший впоследствии благодарит судьбу и свою удачу, что помогли не присутсвовать при событиях Первой Мировой войны на своей родине, а главное — остаться при деньгах. Вот только во время того, как в Европе идут боевые действия, гибнут люди и рушатся экономики, чего избежал Аднет, он всё равно теряет наследника вместе со своими планами женить его на дочери какого-нибудь местного промышленника, чтобы приумножить свой капитал. Потому что Серполле-младшего не привлекает женский пол ни в коем случае. Зато привлекает его друг, американец по происхождению, который не разделяет романтических чувств Серполле-младшего и не брезгует заложить его отцу. На дворе лето 17-го года, через семнадцать месяцев война закончится, а Леон Серполле оказывается на улице без верхней одежды, хоть каких-то сбережений и понимания, что же дальше делать. Кожу жжёт: Аднет, не скупясь на грубые жесты, просто вытолкнул его за дверь. Леон скитается по улицам несколько часов, пока совсем не темнеет, а кости ног не начинает ломить от усталости. Ночью на улице в хлопковой рубашке, пусть и в суконных штанах, зябко до крупной дрожи во всём теле. В состоянии аффекта Леон добирается до бара, где, несмотря на позднее время, жизнь только начинается. Из маленьких окон бара идёт жёлтый свет, такими же тёплыми лампами подсвечивается карминовая вывеска. Леон заходит внутрь. На пороге в него кто-то врезается, и Серполле готов к тому, что сейчас его и из бара выволокут. Но это оказывается девушка в изрядном подпитии, которая будто светится красным: алая помада, повязка на голове с плюмажем, который упал на глаз, платье-флаппер ему в тон. Она громко смеётся, чуть не падая, обходит Леона, будто бы и не видя, насколько тот её младше и толкает входную дверь. Серполле крутит головой: вроде бы на выход никто больше ломится. Барная стойка, которая находится глубже и чуть ниже, то ли отсвечивает, то ли тоже в каком-то тревожном красном оттенке. Леон, шатаясь так, как будто принял на грудь, садится за первый попавшийся свободный столик и забивается в угол, отворачиваясь к стене. На улице мало людей, все либо сидят по домам и готовятся к новому буднему дню, либо уже здесь. Компаний нет, есть люди поодиночке. Это место такое, что будь весь зал наводнён людьми, всё равно каждый из них ощущал бы себя в уединении. Только это, увы, значит то, что и за пределами этого бара ты никому не нужен. Леон, к своим пятнадцати годам не получивший многих социальных навыков, сейчас чувствует себя плохо. Ему в жизни ещё не приходилось бояться по-настоящему. Поместье, в котором он жил, холодное и безучастное, но предсказуемое; люди, живущие там, даже прислуга, ходят по определённым маршрутам в отведённое время. Серполле-младший в редкие вылазки и прогулки по городу видел, как ходят живые люди, обременённые проблемами, но с горячей кровью, и пытался убедить себя в том, что люди в поместье тоже живые. Леон начинает плакать. Он не чувствует одиночество. Аднет, человек, которого уже не хочется называть отцом, выполнял роль надзирателя и, эпизодически, куратора. Серполле не может ни вспомнить, ни представить себе, каково это — когда отец стоит за твоим плечом. Просто физически рядом. Даже образ отца, выталкивающего его на порог дома, не воскрешается в памяти. Да, ощущение грубой хватки ещё есть на коже. Но выпнул его на порог кто-то другой. Безликий и незнакомый. А друг? А что до него? Он не оправдал чаяний Леона касательно его морального облика. Вот пусть и канет в Лету. Леон закрывает лицо руками, сдерживает всхлипы, хотя за звонкой джазовой музыкой его вряд ли было бы слышно даже соседу по столику. Его трясёт от рыданий, слёзы текут по щекам на шею и под воротник. На душе погано. — Пацан? — кто-то над ним спрашивает его таким тоном, что необходимость ответа очевидна как день. — Да, мистер? — Леон распрямляется, расправляет плечи, старается сделать лицо попреснее, как будто на очередной встрече со строгим учителем, складывает руки перед собой. Он готов к диалогу. Мужчина издаёт смешок, Серполле старается смотреть прямо и не опускать глаза, как бы ни было неловко. Мистер смотрит на него с явным превосходством во взгляде. Ему около тридцати, он холёный, в модном чёрном костюме, с аккуратной стрижечкой, и выглядит как человек у которого есть деньги. Возможно, даже мешок. — Сколько же тебе лет? — Леон понимает: перед ним иностранец, возможно, из Италии. Эта короткая фраза сразу раскрывает все его карты: незнакомец характерно порыкивает и хыкает в начале слов на гласную. — Мне пятнадцать, мистер, — чинно отвечает Леон. Собой он может гордиться; за пять лет общения с американским учителем французский акцент почти ушёл из его речи. — На сегодняшний вечер ты совершеннолетний. Сиди здесь, — ухмыляется мужчина, разворачивается на каблуках и уходит к барной стойке. Возвращается от неё с двумя стопками коричневого алкоголя. — Пробовал когда-нибудь? — Нет, — твёрдо отвечает Серполле. Две секунды ждёт и вздыхает, пододвигая к себе предложенный напиток. — Это виски, — начинает незнакомец. — А меня, кстати, зовут Доминик. Если ты большой поклонник официоза, можешь звать меня сеньор Бьянки. — Леон Серполле, сеньор, очень приятно, — сухо отвечает Леон протягивая ладонь, предварительно вытертую о серую штанину, для рукопожатия. — Будем знакомы, — новоиспечённый знакомый улыбается широко и как-то слишком искренне. От него у Серполле мурашки по коже и отнюдь не от удовольствия. Доминик одним глотком выпивает виски. Леон на такие подвиги не готов и цедит жидкость странной для себя консистенции сквозь зубы, что не спасает его от отвратительного горького вкуса, жара по горлу и дрожи в пищеводе. Буэ. Бьянки кажется очень довольным и расслабленным. — Сеньор, — кивает Серполле, призывая мужчину к пояснению своих действий. Бьянки как будто этого и ждал. — Дружище, у тебя проблемы, это очевидно для всех, кто умеет пользоваться глазами, — довольно тянет улыбку итальянец. — Тебе хотя бы есть, где переночевать? — Доминик дожидается отрицательного кивка и продолжает. — Я могу предложить тебе кров. Еду и питьё. Защиту. Конечно, не бесплатно, но всё в рамках твоих, друг, возможностей. Итак? Серполле не любит ничего не понимать, но сегодня явно не его день. Кто этот человек вообще, и зачем ему предлагать свою помощь? Какая ему от этого выгода? Что, к чёрту, означает «в рамках его возможностей»? Незнакомец не вызывает доверия, но сегодня у Леона жизнь пошла по самому неблагополучному сценарию. — Я согласен, — Леон с неудовольствием замечает, что в голове слегка мутится. — Но… Но я хочу знать чуть больше. Кто ты? — Семья, — торжественно поясняет Бьянки. — А так, если тебя интересует непосредственно твоя роль, то, ну, иногда будешь напоминать местным торгашам, что они должны нам денег. Помогать в гаражах и складах, возможно. Делать будешь всякую подобную мелочь. На улице глубокая ночь, в баре людей заметно меньше, Леону некуда идти, нечего есть, он не впервые один, но впервые принадлежит сам себе. Леон Серполле соглашается на предложение сеньора Бьянки.

***

Леону делает хорошую службу факт его образованности и сообразительность. К семнадцати годам его потихоньку начинают таскать на дела клана, о которых большинству знать не надо — разборки из-за территорий, выкуп заложников и обмен ими. Его учат водить автомобиль — весь поток составляют модели Т от Форда, естественно, что Серполле сажают на точно такую же машину. С тех пор Леон сам начинает возить огнестрел из пункта А в пункт Б, представителей клана на стычки и прочую шушеру, как и обещали, по мелочи. И как по нотам, в его восемнадцатилетие, когда Леон прочно срастается с рулём и рычагом газа и в принципе в своей жизни не ценит ничего больше, чем автомобиль, принимается сухой закон. И поездок по городу и за него, где расположены самогонные «цехи», становится в разы больше, на радость Серполле, этому заправскому петролхэду, лишь бы полный бак бензина, а куда и когда ехать — решительно всё равно. Доминик проявляет к нему благосклонность всё это время. Леон отвечает ему привязанностью почти как к отцу и готовностью ехать, куда надо, и делать, что скажут. Серполле не удивляется, когда всё снова становится не слава богу, — всплывает его секрет. Не удивляется, просто пугается до пульса в глотке и помутнения в глазах. Он винит себя, хотя всё это время соблюдал строжайший целибат, чтобы ненароком не скомпрометировать себя. Не вышло. Просто своеобразным приветом из прошлого от его бывшего друга, неизвестно каким ветром занесённого под крыло Чёрного клана, прилетел слушок о том, что Серполле нечист на руку и грешен душой. На допросе Леон не отпирается. В сентябре 1923 года Леон снова оплакивает своих близких и своё будущее.

***

Рудольф стоит уже сам, без поддержки рук Серполле. Фери пьёт воду и осмысленно смотрит вокруг, но на Леона старается глаз не поднимать. — Ты как? — Нормально, — севшим голосом отвечает Руди. Серполле кивает. — Пойдём, сядем, — Леон прихватывает Рудольфа за пояс и ведёт к кровати. При касании Руди дёргается в сторону, напрягая Серполле. — Я не представляю, что не так, но если я могу чем-то помочь, то я бы хотел знать, чем. Руди, — вздыхает Леон. — Мы не знали, Леон, — вполголоса начинает Рудольф. Он сидит на матрасе, завёрнутый в одеяло Леоном. Сам хозяин комнаты стоит спиной к Фери, натягивая пижамные штаны, но оборачивается на него сразу же, как слышит речь. — Просто… Просто не объяснишь, но… кхм, Аднет Серполлет?.. Серполле, в смысле, — Леон кривится как от резкой зубной боли. И где его только откопали? Средненький предприниматель, не сумевший предложить американскому менталитету чего-то стоящего. Серполле не мог искренне его ненавидеть просто в силу своего темперамента, но чувствовал к нему колючую неприязнь. — Ага. И что с ним, — резко отозвался Серполле, не в силах придать вопросу типичную интонацию. — Мёртв. Руди сидит на кровати и не смеет пошевелиться, боясь реакции Леона. А Леону всё равно, глухое ничего внутри, полное отсутствие чувств: ни горечи, ни злорадства. Просто уведомление о смерти человека, которого он никогда не знал и встречал считанные разы. — Ты из-за этого? — Леон присаживается на корточки перед Рудольфом, тот наконец-то смотрит на него. В упор и со странным выражением лица. Руди вряд ли ожидал тёплого тона, ласковых поглаживаний кистей рук, обхватывающих одеяло на плечах. Но реальность такова, что Леон сидит рядом с ним со спокойным лицом и светлым взглядом. — Мы убили твоего отца, — всё-таки осмеливается произнести Фери. — Вы убили человека, который выгнал своего сына на улицу без суда и следствия, который не озаботился тем, чтобы вывезти свою жену из Франции, когда началась война, — лицо Леона приобретает жёсткие черты. — Не надо жалеть его, — взгляд тёмно-синих глаз Серполле становится обжигающе-ледяным, слишком суровым. — Он ничем не отличается от остальных людей, встававших у вас на пути. Ничем. Рудольф смотрит на него так, как будто никогда не видел. Если по-честному, то таким Леона он действительно никогда не видел: беспощадным и категоричным. Однако такое амплуа его не отвращает. Они сидят, всматриваются друг другу в лица. Леон вздыхает и это разрушает глухое плотное молчание. — У меня ноги затекли, — тихо жалуется он, поднимаясь. — Давай спать. — Хочешь, я уйду? — спрашивает Рудольф, глядя на него широко открытыми глазами, будто правда верит в то, что Леон его прогонит. — Не говори чепухи, — хмурится Серполле. Он забирается на кровать, перелезает через Руди к стенке, ложится к нему лицом, натягивает на плечи своё одеяло. Фери некоторое время копошится, надевая пижаму, и вскоре ложится рядом, спиной к Серполле. Леон закатывает глаза и закидывает руку на живот Рудольфа, прижимаясь к нему сзади. Руди обхватывает его ладонь и гладит её большим пальцем. Серполле целует его несколько раз в шею и плечо и засыпает, разморённый теплом тела рядом. Фери, что удивительно, этой ночью бессонница тоже не мучает. Будильник, принесённый Рудольфом, противно дребезжит в полвосьмого утра. Фери с раздражённым мычанием опускает с кровати руку, чтобы его выключить, рядом начинает возиться Леон, закапываясь ещё глубже в одеяло. Серполле выглядит слегка недовольным и сонным, когда открывает глаза. Руди смотрит прямо на него и слегка улыбается. — Доброе утро, — Фери чешет правую щеку, растирая шрамы. — Bonjour, — Леон тоже улыбается, его голос тих и сипл. Он несколько секунд рассматривает Рудольфа, линию излома его бровей, прямой нос. Паутину шрамов на лице. Болотного цвета глаза. У него единственного в семье Фери радужка такого цвета — в отца. Все остальные, как настоящие итальянцы, кареглазые. И оба вспоминают события вчерашнего вечера. Рудольф виновато опускает глаза, Леону становится тяжело на душе. Они встают, Фери складывает своё одеяло, забирает подушку, Леон проверяет, нет ли кого в коридоре, Рудольф уходит, не сказав ни слова. Серполле совершает все утренние ритуалы на автомате — не может не думать о Рудольфе, о чувствах, о мире за дверью дома Хезер. Пиджак сидит на нём, как влитой, Серполле всегда нравилась идея дресс-кода: одинаковая одежда обезличивает его для чужих и роднит в глазах посвящённых. Когда Леон выходит из комнаты, он решительно настроен. Сейчас он зайдёт в соседнюю дверь и любыми средствами докажет Руди, что ситуация — профанация и яйца выеденного не стоит. Немного его пыл остужает Хезер, которую он встречает в коридоре. Она тепло ему улыбается, он отзеркаливает её жест. Но матриарх Фери не стремится идти, куда шла, а наоборот, заводит с Серполле светскую беседу, жалуется ему на качество сна и на распоясавшихся поставщиков этилового спирта. Видит бог, Леон бы с радостью поболтал с ней на пространные темы за чашкой кофе, но после того, как он уладит некоторые проблемы с её средним сыном. Но Хезер как будто знает, что ему кровь из носу надо попасть в комнату Рудольфа: «Знаете, Леон, муншайнеры, наверное, почувствовали свою незаменимость, вот и наглеют. Может, закупать алкоголь в Канаде?..» Его мысленные нижайшие просьбы оказываются услышаны, так как дверь напротив них открывается и на пороге оказывается Морган собственной персоной — тоже при полном параде. «Графитовый, — отмечает Серполле про себя. — Ей очень к лицу». Правда, в руках она почему-то держит ещё один полосатый пиджак, только Леон старается об этом не сильно думать. — Привет, Ро, — иронично улыбается ей Серполле. Вуд стоит на пороге своей комнаты, широко раскрыв глаза, и ме-едленно заливается краской от шеи к щекам. — Здрасте, — хмыкающе приветствует она собравшихся у своей комнаты. — Что-то случилось? — Доброе утро, Морган, — Хезер говорит так же ласково, как и Леону. — Идём на завтрак? Морган кивает, и они обе поворачиваются к Серполле, ожидая его ответа. Отговорка находится сразу, хоть и слабая: — Я окно забыл закрыть у себя, идите, я догоню, — на одном дыхании говорит он, разворачивается и закрывает дверь, к своей чести, без хлопка. Но от твёрдой решительности ничего не осталось, только нужда в том, чтобы убедиться, что всё хорошо. В конце концов, Рудольф не отвернулся от его романтических чувств («Любовь, Серполле, — объясняет Леон самому себе. — Это, черт дери, так называется».), сложившаяся ситуация тоже не должна вызвать проблем. Серполле выходит в коридор, тот пуст. Леон стучит пару раз в соседнюю дверь. Тридцать секунд он ждёт ответа, стоит, трёт ботинком половицу, водит ногтем по металлической ручке, но ответа нет. Леон заносит руку ещё раз, но именно в этот момент дверь отворяется. Рудольф выглядит помятым, как будто за те полчаса, что они не виделись, он прожил трое суток без сна. В глаза бросается щетина, которая ему обычно идёт, только при поцелуях очень колется, но сейчас придаёт Рудольфу слегка нездоровый вид. «Надо бы пиджак в комнату занести, мы сегодня, судя по всему, никуда не поедем,» — думает Леон. — Можно войти? — как можно более мягко интересуется Серполле, вообще не волнуясь. — Да, да, Леон, конечно, — Рудольф отходит от двери, пропуская Леона. Тот захлопывает её со стуком, не жалея деревянного косяка. — Как ты? — без обиняков начинает Леон. — Я?! — Фери как будто не верит своим ушам. — Я отлично, но… — Послушай, — Серполле складывает руки на груди. Вот, вот теперь он нервничает. — Я бы хотел попросить тебя о двух вещах. Первая: не жалей, о том что вы сделали, правда, не нужно. Просто так совпало, тем более что я его почти десять лет не видел, и до этого мы близки не были. Он не знал меня. Я не знал его. Хорошо? — Фери кивает. — Второе: не считай меня, пожалуйста, бездушным после этого. Рудольф внимательно смотрит на него, не скрывая своего удивления. — Леон, ты о чём вообще? Какой бездушный? — он берёт лицо Серполле в руки и целует его. Леон в ответ прижимается и обнимает его за пояс. Когда они разрывают поцелуй, Рудольф продолжает. — Я так не думаю, честно. Господи, я так тебя люблю. Леон смотрит на него секунду. Две, три. Пытается поверить в услышанное. Он одновременно пребывает в ужасе, восторге, эйфории и остальном спектре эмоций на периферии. — Руди, Руди, Руди, — шепчет Леон, когда начинает беспорядочно целовать его лицо. Он поднимает руку и касается ей шрамов, оглаживая их. Он касается второй рукой короткостриженного затылка Руди. В бледных худых руках он держит свою панацею.

***

Иногда Леон думает о своей матери. Иногда, когда удаётся ненароком, но на счастье всем, собраться семьёй в столовой или в зале. Леон видит всё: что Симоне помнит, что Кеннет и Рудольф — его братья, Мими — любимая младшая сестра, Хезер — не непосредственный глава клана Фери, а мама, поседевшая и грустная мама; Кеннет, эта бомба с часовым механизмом, успокаивается, и его спокойствие действует как ингибитор и на Ро, которая с жадностью впитывает ощущение дома; Руди… Леон сглатывает. Руди открыт, он обнимает Мими и Хезер, многозначительно молчит рядом с Симоне, впрочем, оба довольны таким контактом, тихо треплется и улыбается с Кеннетом и Морган; но Руди странно себя ведёт, старается отвернуться изуродованной половиной лица от собеседников и не смотрит на Леона. Серполле сам считает, что ему грех жаловаться. Ему сыто и тепло. Эта компания выглядит и ощущается как семья. Одному в стылой мрачной комнате тосковать страшно, в атмосфере тепла и уюта, пусть и недолгого — слегка грустно. Он думает о своей матери. Он не помнит её. Ни голоса, ни внешности. Он помнит, что она дочь банкира. И, наверное, играет на пианино. Леон хмурится от мыслей, что, кажется, последнее он придумал сам для себя. Он совсем ничего не знает о ней после войны. Выжила ли? Помнит ли она? Леон не может сам себе объяснить, почему ему важно знать, что мать его помнит. — Леон? — зовущий его голос хрипл и нежен. На него двумя красивейшими омутами смотрит Руди, на его лице след счастливой улыбки. Улыбки, которая ещё чуть тускнеет, когда Рудольф ещё чуть внимательней вглядывается в лицо Серполле. — Пойдем-ка спать, — так же тихо говорит ему Фери и утаскивает Леона в дверь из залы. Когда дверь за их спинами захлопывается и лязгает щеколда, Руди обхватывает Леона поперёк туловища, притягивая его к себе. Леон никогда не сопротивлялся объятиям, и в этот раз он жмётся ближе спиной к груди Рудольфа. Тот утыкается в плечо Серполле. Они стоят молча какое-то время. Серполле настойчиво смаргивает влагу с глаз и как можно тише хлюпает носом. Руди тактично делает вид, что он ничего не слышит и только крепче смыкает объятия. Когда наконец Леон приходит в себя и ему становится малость неловко от произошедшего, Рудольф только прикасается губами к его загривку и говорит: — Сейчас вернусь. Возвращается и правда быстро. В его руках подушка и одеяло, по наволочке Леон узнаёт — с его кровати. На немой вопрос Рудольф, помявшись, заявляет: — Я тебя одного, ты только не обижайся, не отпущу. Не хочу тебя такого отпускать, — Фери жмёт в растерянности подушку. Она как будто уверенность забирает, честное слово. — Тут достаточно просторно, — кивает он на свою кровать. — Я, если что, с краю лягу. Леону думается, что он сражён, как свинцом в сердце. Руди добивает: — Когда ты вспоминаешь о своём прошлом, когда ты так печален, у меня сердце кровью обливается. Леон целует Руди. Просто подходит, аккуратно обхватывает его лицо ладонями и касается губами губ. Руди отвечает. — Я думал о маме, — тихо признаётся Леон Рудольфу. Они лежат лицом к лицу, плотно прижавшись друг к другу, потому что кровать и вправду чуть шире полуторной, но всё же тесновата для двух немаленьких мужчин. Хотя при первых попытках устроиться, чтоб было удобнее, Рудольф ворчал: «Ты худющий, как скелет. Я понимаю, что в гетто особо не кормят, но, думаю, Хезер не будет против кормить тебя как нормального взрослого человека». В темноте не было видно лица Руди тогда, не видно и сейчас, тот только сжимает ладонь Серполле в ободряющем жесте. — Я не знаю, — Леон выдыхает сквозь зубы. — Не знаю, жива ли она. — Если жива, — твёрдо говорит Рудольф. — Мы найдём её. Я обещаю. Расскажешь? — Потом. — Хорошо, как скажешь. Леон прикрывает глаза. Он печален, но на душе ему спокойней, чем час назад. Пожалуй, он может уснуть. Сквозь тёплую дрему он чувствует поцелуй на лбу и крепкие руки на своих костлявых плечах.