По краю ходим мы

Небо на востоке было зеленовато-жёлтым, значит, до рассвета оставалось недолго. Леон стоял на краю деревянного помоста и старался не шевелиться, чтобы не потерять равновесие и не рухнуть в ледяную воду раньше времени. Он был связан по рукам и ногам: верёвки были затянуты так, что онемели ладони, и места, где бечёвка впивалась в запястья и щиколотки, уже потеряли чувствительность. Колышущаяся озёрная глубь под ногами внушала беспокойство. Шок ещё не отпустил Серполле, поэтому большего он не чувствовал. Ни страха, ни сожаления. Леону было отвратно такое состояние, но сделать он ничего не мог. Сзади подошёл лидер Чёрного клана — Доминик: — Ты готов умереть, — Леон пожал плечами, за спиной колыхнулось пальто, издевательски накинутое кем-то из рядовых. Нет, на самом деле, ему хотелось жить, но без этого чувства опустошения и вины. Умолять о том, чтобы его отпустили было ниже его достоинства («Чего-чего?» — про себя ухмыльнулся Серполле. — «Какого такого достоинства?»). — Ты заслуживаешь только смерти, Серполле. Я думал, что могу доверять тебе. — А в итоге оказалось, что не мог доверять тебе я, — Леон горько улыбнулся, закрыв глаза, чтобы их не так сильно пекло от слез, бессонной ночи и бьющего холодом сентябрьского ветра. «Я думал, ты моя семья,» — Серполле оставил эту мысль при себе. Впрочем, помиловать его никто не собирался. Доминик отошёл от него и отдал команду одному из своих людей: — Утопить. Через секунду Леон ощутил удар прикладом автомата в спину, пошатнулся на краю деревянного помоста, не удержал равновесие и рухнул вперёд лицом в воду. Пальто слетело и осталось дрейфовать на поверхности озера, остальная одежда мгновенно намокла и потяжелела, холод сковал его не хуже верёвок, связанные ими руки и ноги не давали хоть как-нибудь барахтаться, да и в принципе Леон знал, что спасёт его только чудо. Если бы вокруг него был воздух, он бы вздохнул, но вокруг была зелёная муть, а сверху пробивались неяркие лучи восходящего солнца и тень от помоста. Зато в носке у него был спрятан четырёхсантиметровый клинок, которым при желании, фантазии и должной сноровке можно было распороть верёвки на руках. Холодная вода отрезвила разум, и Леон внезапно вспомнил, что надо жить. Хотя бы вопреки тем, кто его хочет утопить. Времени на то, чтобы думать у Серполле не было, поэтому он мысленно пообещал сделать это, когда выживет. Поэтому, для начала ему нужно было обеспечить себе хоть сколько-нибудь кислорода. Леон постарался принять положение, удобное для гребли в сторону настила. Оказалось, что грести со связанными конечностями в принципе неудобно. Ладно, хорошо. Тогда стоило бы попробовать оттолкнуться от дна. Он сгруппировался, через несколько секунд почувствовал под ногами илистое дно, оттолкнулся под углом, чтобы не всплыть прямо перед Домиником и остальными. Получилось так, как Серполле и запланировал: он вынырнул как раз под ногами своих палачей. Кучи брызг избежать не получилось, поэтому Леон понадеялся, что настил достаточно широкий, чтобы скрыть круги, расходящиеся от него, и сделал тяжёлый вдох, от которого в глазах помутнело ещё сильнее. В просвете досок он видел фрагменты подошв - их обладатели стояли и не двигались. Пришлось извернуться, почти уйти под воду, чтобы вынуть лезвие из носка, тем не менее, Серполле это удалось. Веревку пришлось пилить; затекли и заболели ещё сильнее кисти, минута, две, три; связанные ноги тянули ко дну, понадобилось снова опускаться к нему, отталкиваться и выныривать, надеяться, чтобы его мучители ничего не услышали и не увидели. Леону хотелось выть от досады и боли, от неприятной температуры воды, а люди из Чёрного клана всё не уходили и не уходили. Наконец, верёвка разорвалась, путы ослабли и соскользнули с рук, уходя на дно. Леон начал загребать руками, чтобы держаться на плаву, пока от холода сводило всё тело. Серполле стал аккуратно грести к берегу, у которого густо-густо росла трава. Он был достаточно крутым, поэтому чтобы сесть и не наглотаться воды, пришлось залезть повыше. Леон не засекал точное время, но был уверен, что пробыл в воде по меньшей мере десять минут, прежде чем Доминик и его люди развернулись и пошли к машине. Их шаги гулко стучали по влажному дереву, вскоре послышалось кудахтанье заводимого мотора и звук трения колёс о грунтовую дорогу. Серполле осторожно выбрался из-под помоста и огляделся. На побережье никого не было, солнце почти взошло. Серполле раздвинул прибрежную высокую траву, достал из неё потяжелевшее от влаги пальто, прибитое течением, выбрался из воды и сел на более-менее большой и сухой камень, взглядом упёрся в горизонт. Глаза жгло теперь от тёплых лучей, озёрной воды, попавшей в глаза в моменты борьбы за кислород, и от горя. Было очень страшно и обидно, хотя был бы он умнее, может, получилось бы этого избежать? В какой-то момент слёзы застелили взгляд настолько, что закрыв глаза, Серполле ощутил их на щеках. Неприятно пахнущая озёрная вода на открытой коже начала высыхать, но под ветром в мокрой одежде всё равно было холодно до мурашек и сжатых зубов. Было непонятно: куда идти, а главное зачем? Серполле обещал себе подумать, когда выживет, но сейчас он поддался первостепенному желанию: разрыдаться. Слёзы быстро закончились, но легче не стало, что-то большое и больное в его груди стремительно разрасталось и пульсировало агонией. В этом состоянии оставалась та часть сознания, которая насильно подняла его на ноги и заставила сделать шаг вдоль побережья. В прошлый раз, когда он оказался в этой ситуации, ему повезло сразу же наткнуться на человека, которому нужен был лишний мальчик на побегушках. Сейчас, в обозримом будущем, повторять этот путь не представлялось возможным: он был слишком зрел, чтобы его можно было воспитать специально для семьи. Да и выглядело это бессмысленным и опасным: если Чёрный клан снова его обнаружит, то второй раз обязательно завершит начатое. Есть вариант стучаться в дверь к другим группировкам, но если они вдруг знают его и не совсем кретины, то пристрелят прямо на пороге, прежде чем он договорит своё имя. А они, скорее всего, его знают. Деньги, несколько купюр, оставшихся в кармане, намокли и не годились пока в оборот, да и было их совсем немного, так, может на день, если сильно экономить. Ни об одежде, ни о нормальной пище, ни о крове речи не шло. Леон корил себя: к этому жизнь его готовила, не в первый раз его из семьи выгоняют. Но он слишком расслабился, чтобы подумать, что всё хорошее однажды заканчивается и придумать заранее план, по которому он действовал бы, когда бы снова оказался на улице. Позволил себе подумать, что он в безопасности. Самобичевание и рефлексию можно было отложить на потом, а сейчас стоило озадачиться поиском жилплощади. Серполле справедливо полагал, что члены клана будут дежурить в его квартире примерно до продажи. И, скорее всего, установят наружку после. А ещё он знал, что на достаточном удалении от города - чтобы не смущать честных рабочих и достопочтенных господ, - и близ реки стоят полузаброшенные дома, в которых жили люди без какого-либо достатка. Помогут ли ему там? Вряд ли, но зато там можно будет хотя бы переждать, пока высохнет одежда, а после подумать, куда ему идти. Выбора не было, потому что, вот ирония, в гетто в кои-то веки относительно его квартиры стало безопасно. Да и терять ему, в принципе, нечего. Мысли о том, что дальше, не отвлекали от холода, который объял всё тело. Мокрый пиджак и пальто оттягивали руки. Физически было мокро и противно. Серполле брёл вдоль берега и хотел бы думать о чём-то хорошем, но и в душе было так же. Только боль в груди потихоньку трансформировалась во что-то иное. Её не становилось меньше, она была просто иного качества. В конце концов, боль стала не угнетать его, а разжигать внутри злость. Серполле сделал глубокий вдох и протяжный выдох. Ярость никуда не ушла, а только стала сильнее, как будто приток кислорода дал жизнь таящемуся в углях огню. Леон хорошо представлял себе масштаб влияния Черного клана, и плохо свою месть. Стоит, конечно, признать, пару идей о том, как насолить им по мелочи, Серполле имел. Хотя хотелось иметь их в ро... Сложное выдалось утро. Насыщенное, можно сказать.

***

В комнате царил приятный мрак; дело было в середине февраля, а посему светать должно было через полчаса как минимум. И эти полчаса Леон вознамерился провести наилучшим для себя образом: одетым в пижаму из чрезвычайно приятного материала, лёжа в кровати под тёплым и мягким одеялом. В комнате Рудольфа. Фери тоже имел привычку рано просыпаться и плевать в потолок оставшееся до подъёма время. Поэтому сейчас они лежали друг напротив друга, соединив руки в ласковом жесте и вели тихую беседу с перерывами на уход в свои мысли. Леон часто шмыгал носом: полугодичное проживание во влажном, почти неотапливаемом гетто, и как следствие постоянное переохлаждение, конечно, сказалось на состоянии его иммунитета. И сейчас Серполле одной лентой крутил у себя в голове мысль о том, как невовремя он подхватил простуду, и как плохо его шмыганье влияет на уютную атмосферу. Но Руди выглядит так, как будто ему правда всё равно на этот досадный факт: еле заметно улыбается, прикрыв глаза (один из шрамов тонко расчертил правое веко), размеренно дышит. — Руди? — шёпотом зовёт его Серполле. Ему до дрожи в коленках хочется задать один вопрос. — Можно спросить? — Валяй, — так же тихо отвечает Фери, подняв сцепленные руки к своему лицу, и поцеловав ладонь Серполле. Потерся щекой о её тыльную сторону. Той самой, на которой красовались сразу несколько глубоких шрамов. — Что… — Леон собирается с мыслями. — Что причинило тебе боль? Расслабленность с лица Фери быстро уходит, но через несколько секунд возвращается. — Сложно сказать. Симоне. В один день он как будто перестал быть моим, нашим с Кеннетом, братом, — между бровей Фери пролегла складка. Леон легонько погладил пальцами грубую тыльную сторону ладони Рудольфа. Тот, почувствовав прикосновение, чуть крепче сжал руку Серполле. — Был один бегун, работал на нас третий год, и… Началась погоня. Мы очень глупо засветились. Нас заметил Чёрный клан. Ты ведь знаешь этих ребят, правда? И он через некоторое время занервничал, что не получается уйти от них. А ещё минут через пять бросил руль. Естественно, нас догнали. Его застрелили на месте. А меня, — он коротко задумался. — То ли опознали, то ли просто взяли на допрос. Симоне и Кеннет нашли меня быстро, всего несколько часов прошло. Нашли машину с убитым водителем, и всё. Всё поняли. Прошло что-то вроде трёх лет. Ага, да, а его приняли в клан Фери два с половиной назад. Иронию можно было оставить на потом: на соседней подушке лежал человек, к которому он питал весьма конкретные тёплые чувства, в угнетённом расположении духа. Леон аккуратно перетянул сцепленные руки в свою сторону и коснулся губами пальцев, на ощупь таких же жёстких, как и ладонь. Рудольф открыл глаза. А у Серполле сегодня были очевидные проблемы с фильтром речи, поэтому: — Хочу поцеловать тебя, — Серполле сначала не узнал свой голос. Слишком хриплый, даже для его нынешнего состояния. Рудольф выглядел слишком удивлённым для своего расслабленного состояния. Он слегка нахмурился, дернув правым углом губ. В конце концов Фери выдохнул, спокойствие снова вернулось на его лицо, и он тихо произнёс: — Целуй. Он определенно умер и попал в рай. Леон шустро придвинулся к Рудольфу, смяв покрывало, разъединил их ладони, положил освободившуюся руку Фери на плечо, мягко провёл по нему большим пальцем. Выждал секунду и прижался своими губами к губам Рудольфа. Леон целовался не впервые, но делать это с желанным человеком было для него в новинку. Было безумно приятно, Серполле чувствовал сухость краешков губ, влагу ближе к линии, где они смыкались. Леон был слишком рад, слишком благодарен, утренняя нега, в которой они провели добрую половину этого утра испарилась, оставив после себя напряжение от близости. И Леон, и Рудольф отстранялись и снова судорожно начинали целоваться. Леон был первый, кто сел на кровати, Руди не заставил себя долго ждать. Серполле обхватил руками лицо Фери, поглаживая большим пальцем правую щеку Рудольфа. Тот вздохнул. Леон снова приник к его губам поцелуем. Потом переместился в сторону шрама, который концом рассекал верхнюю, отследил его губами. То же самое постигло остальные шесть шрамов на его лице. Наконец, он вернулся к губам Рудольфа и запечатлел на них ещё один крепкий поцелуй. Рудольф, слегка осоловевший, клюнул его в щеку. Леон хихикнул и улёгся обратно, предложив на этот раз правую руку. Которую Рудольф так же удостоил мягким поцелуем. Ну и кто теперь из них больший джентльмен? — Леон? — Серполле, начавший было засыпать, дёрнулся и распахнул глаза. — Что-то случилось? — справившись с зевком, спросил он. — А тебе? Что тебе причинило боль? — Чёрный клан, — Серполле пожевал припухшие после поцелуев губу, помялся и продолжил. — C'est une coïncidence intéressante, non? Как будто красной нитью проходят по нашим судьбам. Ты может не знал, но, выходит, уже чуть больше трёх лет назад они пытались избавиться от меня. Интонации указывали на то, что больше Серполле жаловаться не на что, но одна вещь просилась слететь с языка, быть обнаруженной. И раз уж сегодня утро откровений… — А в пятнадцать мой отец выставил меня на порог без каких-либо вещей. По той же, собственно, причине, по которой Чёрный клан вынес мне смертный приговор. Ещё немного помолчал, поглазев в потолок, который вслед за небом за окном начал светлеть, и прежде чем Рудольф сказал бы что-нибудь в ответ, быстро произнёс: — Не причинило. Причиняет, — повернулся на бок, опять лицом к лицу с Фери. — Но тебя я. Люблю, — Серполле делал большие паузы между словами, стараясь сохранить твёрдый тон. — Сильнее. Фери молча притянул его в объятия. Руди был тёплым и приятным, а Леону было не очень хорошо и тоскливо. Пожалуй, он действительно мог это компенсировать. — Ты тоже мне дорог. Очень. Я бы мог даже рассказать об этом матери. Леон едва улыбнулся такой отповеди и отрицательно покачал головой. Лишний риск ни к чему. За окном уже было достаточно светло. Близилось время подъёма. И в ожидаемое время — через восемь минут (бесконечно уютных минут) прозвенел будильник. — Полагаю, мне следует пойти и привести себя в надлежащий рабочим будням вид, — пробормотал Леон в плечо Рудольфу. — У нас нестрогий дресс-код. Вид твоей пижамы никого не шокирует. Тем не менее через две минуты, череду торопливых поцелуев, разбирательство какое одеяло кому принадлежит, выяснение, предвидятся ли свидетели в коридоре, Леон был в своей комнате. Весь дом Фери топился не жалея горючего, но на контрасте с комнатой Рудольфа, в его пенатах было не в пример прохладнее. Как, например, в гетто. И на побережье в сентябре. На то, чтобы отогнать непрошеные ассоциации, понадобилось время. Впрочем, в срок он стоял в коридоре у двери Рудольфа. Тот вышел при полном параде: и белая рубашка с накрахмаленным воротничком, серый костюм-тройка в вертикальную тоненькую полоску, начищенные полуботинки. Леон, из-за отсутствия надобности выходить куда-либо в этот день обошёлся без пиджака. Коротко улыбнувшись друг другу, они спустились вниз (странно даже, что скрипучая ступенька в этот раз не выдала тех, кто спускался) и завернули в столовую. — Что за хер… — Мы уже уходим, — одновременно с Рудольфом воскликнул Серполле, потянув того за руку обратно к лестнице. На кухне тесно прижавшись друг к другу стояли Морган и Кеннет, до появления Серполле и ещё одного Фери с упоением целовавшихся. Теперь Вуд старательно отворачивалась в сторону окна, пользуясь их комичной разницей в росте, вжималась розовой от смущения щекой в грудь Фери; Кеннет, ввиду того, что на фоне крохотной Морган он был той ещё каланчой, глаз не прятал, и более того, старался имитировать свой привычный презрительный взгляд. Да чёрта с два что у него получилось. — В следующий раз мы обязательно постучимся, — заявил Серполле, продолжающий аккуратно толкать среднего по старшинству Фери к лестнице. Тот, из каких-то непонятных Леону побуждений, признаков жизни не подавал. Серполле позволил себе хихикнуть. — Не, ну ты видел? — возбуждëно шепнул ему Руди на средней лестничной площадке, отчаянно красный от смущения. — Ага. Сразу видно — семья, — закатил глаза Леон и в очередной раз шмыгнул носом. Это утро было определёно добрым.