За семью печатями.

У неё было правило — не доверять тем, кто собой заслоняет свет. Я снял с нее платье, а под платьем бронежилет. Прохладное ранее утро пробирается под кожу сильным ветром. Растёгнутая ветровка не спасает, но и Лёша в особом спасении не нуждается. В подъезде всё ещё горит свет, и Донской проходит мимо, оставляя возможность выключить кому-то из жильцов. Правая рука сжимает букет, когда шаги по лестницам отдаются эхом в висках. Он на секунду останавливается, но позже всё равно ступает дальше. Знакомая дверь сверлит глаза, когда казалось бы, всё должно быть наоборот, но номер квартиры и всё, что за ней происходило — кое-как похожее на жизнь. Растерянные, с крупинкой разочарования, янтарные глаза, собранные волосы и домашняя, совсем неряшливая одежда, вот такая Наринэ — открытая, чувственная, а главное, не со всеми, впивается в грудь острием, когда в тусклом свете отблескивают цифры на обивке двери. Наринэ весела, она словно соткана маем, словно она — единственный источник света в полумраке всех съёмных квартир. Её сердце открыто для честных, доблестных рыцарей, любителей звёзд, и совсем немного для свежего кофе. И закрыто для черствого зла, для демонов, и для полиции. Лёша зачесывает волосы рукой и сам же путается в своих кудрях, убирает ладонь, перемещая на косяк двери. Потрепанный звонок словно защищался проводами, но все равно проиграл, и теперь на нем виднеются давние потёртости. Лёша робеет. Не жмёт. Палец висит в сантиметрах от кнопки, но тот даже не шевелиться. Отступать поздно, да и куда? Разве он не вытворял вещи пострашнее, по опасней? Разве чужой взгляд сравниться с пулей? Лёша думает и жмурится. Кажется, эти вещи равноценны. Палец срывается, впиваясь в звонок, и Лёша замирает, прислушиваясь. За дверью раздаются неспешные шаги, и через пару мгновений они утихают, приблизившись к двери. Раздаётся щелчок и Лёшино сердце падает в пятки, когда дверь с резким скрипом приоткрывается, а на пороге стоит сонная, совсем неряшливая девушка. Волнистые волосы растрепаны и распущены, гуляли по плечам, слегка завиваясь на концах. Под янтарными глазами легли лёгкие, но заметные тени, а губы тонкой линией смыкались, даже не дрожа под усталым взглядом и чуть нахмуренными бровями. Она гуляла глазами по чужому лицу, и резко перебила Лёшины действия, не дав до конца поднять руку с букетом. — Лёша, уходи. - она не велела, не кричала, а словно молила, будто одним присутствием Лёша делал ей больно. — Пожалуйста. - парень покачал головой и протянул цветы — слишком нежные, трепетные, совсем неподходящие под серость, тянувшейся из чужого взгляда. — Мне не нужны цветы. - она дернула полуопущенным плечом, прикрываемым лишь одной лямкой спальной майки и слегка отодвинула букет. — Мне нужен здоровый сон. — Пойдём поспим. - он смотрит с надеждой и будто тянется. Ещё не выключенный фонарь пробивался в подъездное окно, отблескивая в зелёных глазах. — Мне нужно, чтобы ты был рядом. Рядом, Лёша. А не пропадать днями, срываться с места после лишь какого-то звонка. - она шептала, стараясь не разбудить младшего брата, и Лёша понимал, что пришёл рано, может, даже слишком, но вернулся сразу же, как смог. — Если я спрошу, что ты выберешь: меня или работу, ты не ответишь. Потому что знаешь, что не сможешь выбирать. — Тебя. Я выберу тебя. - Наринэ выдохнула: тяжело, словно разочаровано, и отвела взгляд, чуть прикрыв дверь. — Лёша, уходи. Авету скоро в школу, мне скоро на работу. Я не хочу, - она осеклась, но продолжила ещё тише. — Не выспаться из-за тебя. Твоего прихода. Твоего букета. Твоего звания. - она выдохнула, сдерживаясь от рук, что так и норовили прикрыть лицо, но оставалась непоколебима. Но так же нежна и солнечна. Где-то днём и с кем-то хорошим. Лёша не мог сказать, что это про него. — Мне это надоело. Авету, я уверена, тоже. Соседям. Тебе, это я знаю. - она не закрывала дверь, словно и не могла, держалась, ожидая, что Лёша скажет хоть что-то. — Раньше, мы были младше. Были ближе. Сейчас я даже не знаю где ты и с кем. Ожидать ли мне тебя дома или ехать в больницу, узнавать — не прострелили тебе чего-нибудь, или чего ещё хуже. - Наринэ почти не смотрит на Лёшу — на порог, букет, подъездную штукатурку, лампу: куда угодно, но не в чужие глаза. — Я хочу жить, не волнуясь за твою жизнь. Я хочу уехать отсюда. - она почти шипит, сдавливая слезы. — Не хочу больше видеть этих стен. Пахать, как блядь, чтобы прокормить себя и брата. Пожалуйста, уходи. Я не прошу многого. Да и могу ли? - Лёша отводит взгляд, как пристыжённый ребёнок, сдавливает кулаки, стискивает зубы и обречённо выдыхает. — Я не могу. - он поднимает глаза, прожигает взглядом, а Наринэ не ведётся, лишь тяжело опускает веки. — Ты ребёнок. - на выдохе, через сонный хрип. — Лёша, ты ребёнок, причём, не воспитанный. - в её глазах тонула нежность, а на плаву оставалась лишь терзающая обида, вопреки разочарованию. Наринэ не могла терпеть долго — принимать, укрывать, ждать. Она выматывалась, совершенно не желая видеть парня на пороге, и была уверена в том, что без него будет легче. — Я хочу поговорить. — Мы всегда говорим. И всегда это ничем не заканчивается. - букет в руке изрядно потрепался, видимо, стоявший со вчерашнего дня, но Наринэ удостоила его взглядом, но ничего не сказала, только сомкнула губы. — Когда ты уже решишь на каком берегу остаться? — Я решу. Сегодня, - Лёша не уверен, совсем и ни в чём, но молит, уверяет, сам пытаясь себя убедить. — Давай, я тогда приеду ещё. Вечером. Когда ты будешь свободна. - Наринэ обречённо качает головой, но замирает, всё же поднимая, уверено глядя, даже через пелену сонных глаз. — Делай что хочешь. Я уже всё говорила и неоднократно. Можешь переубеждать себя и дальше, но меня не получится. - резко, но неудивительно. Лёша всегда знал и любил тот стержень, тот здравый ум и честное слово. — Можешь наплести мне всякого, но пока ты по-прежнему прыгаешь под пули, ничего не изменится. - пресекая возможность возразить, Наринэ, не удосужив взгляда, закрыла дверь — резко, но тихо, не хлопая. Лёша не теряется, только хмурится от неясных чувств. Они бурлят, осторожно обжигая. И самое неприятное, что Лёша понятия не имел, что это. Сжимает кулаки, вместе с ними и букет. За неизвестностью приходит злость, звенящее раздражение, и Лёша, кажется, не сможет его сдержать. Спускается по лестнице, и останавливается на лестничной клетке, возле нескольких ящиков. Переполняющая ненависть: к несправедливости, к работе, к этому городу, к себе — рвёт, и Лёша с размаха бьёт нежным букетом о ящики, об угол стены. Ласковые, беспомощные цветы разлетаются по лестничной клетке, со звуками бьющейся плёнки, стволы ломаются, и тоже отлетают к углам, иногда отскакивая на лестницу. Нежные лепестки гортензии, не искренно белых хризантем — все полетели к черту, засоряя серый подъезд своей поношенной, грязной красотой. Лёше было плевать на соседей Наринэ, на главных по уборке. Абсолютно всё равно на нормы и морали. Немного остыв, Донской обессилено бросил избитый букет себе под ноги, пиная в другой угол клетки. Лёша не спеша спустился по лестнице, выходя в утренний, удручающий туман двора и так же лениво сел в машину. Откидывается на спинку, привычным движением прокручивая ключ. За рыком двигателя включается и музыка. Тлеющая, меланхоличная, завывающая. Как Женин «Сплин» оказался в чужом плейлисте Лёшу заботило меньше всего, но всё же, он тихо хмыкнул, позволяя себе чиркнуть зажигалкой, прокуривая салон табаком, прикрыв глаза.

Двадцать лет я смотрю в календарь, И все эти годы в календаре зима.

Лёша не отступит, заедет, и будет пытаться до конца, чтобы вернуть улыбку Наринэ — ласковую и игривую. Вернуть блеск солнца в янтарных глазах.

Когда кончится музыка, возьми пистолет и жди крика совы, Я приду умереть от любви, Чтобы утром проснуться живым.

В кармане вибрирует телефон, и Лёша, не открывая глаз, вытаскивает, отбрасывая на соседнее сидение.

На вокзале так трудно поверить в то, что где-то идут поезда. Кто-то поднял глаза на меня — и из глаз покатилась звезда.

Лёша хотел вернуть, забрать, не стоя на краю пропасти. Не выбирать между тем, что правильно и тем, что желанно. Телефон вибрирует вновь и Лёша раздражённо стряхивает пепел, одновременно сбрасывая вызов.

Лето ушло и уже никогда не вернется. Осень, хлебни ядовитой воды из колодца, Зима будет долгой, но все обойдется, Черный цвет солнца.

После резкой вибрации Донской всё же тушит окурок, и видя на экране знакомые очертания букв, раздражение утихает, и Лёша берет трубку. Женя даже не здоровается и ждёт того же. — Новое дело дали. Дуй сюда. - устало, на выдохе, но с живостью. Немного молчит и усмехается. — Мой «тлен» слушаешь? — М? Нет, тебе показалось. Радио. - непроизвольно улыбается, стараясь не показывать необъяснимую радость. — Что за дело? — Смерть от пули в районе сердца около нелегалки. Казино уже наши прикрыли, ну, в общем, тут дел часа на два, а то на три. - спокойно, мелодично, но с полной серьёзностью. — Управиться я и сам мог, но это конющество. — Тебе просто скучно без меня. - Лёша наиграно тянет. — Конечно, с тобой гораздо веселей глазеть на трупиков в четыре утра. — Ладно, - Лёша выдыхает, укладывая руку на руль. — Сейчас приеду, кинь адрес. - Женя уже хочет сбросить, но только произносит в трубку тихое «Мг.» и невесело хмыкает. — «Тлен» мой не забудь переключить.

Ты можешь назвать эту песню набором бессмысленных фраз, Ты можешь заставить меня молчать, сказав, что это приказ, Ты можешь разбить зеркала, которые помнят, но лгут, А я знаю только одно, Я знаю — все реки текут сквозь Черный цвет солнца.