А дальше снова - ад.

Игорь вот вот запаникует, но, отлучась в туалет скромного «Кафе» он запивает выписанные ему ноотопы водой из-под крана. У них была вода в сумке закреплённой у байка, но сейчас вода из-под крана казалась очень вкусной, почти спасительной. Таблетки заканчивались, но он будет чувствовать себя сносно через некоторое время и ему этой мысли хватало, чтобы подавить в себе тревогу. Матвеев подумал немного о Паше — и снова перестал думать вовсе, тупо смотря на раковину. Мысль о том, чтобы окончательно распаниковаться или впасть в бред, как это бывало с ним, перед Пашей ещё больше усугубляла подкрадывающуюся панику. Его таинственный попутчик немного прояснил свою личность, хотя почти всё из этого он уже знал про Вершинина. От Костенко. Игорь не до конца понимал, что он делает. Везёт, по сути, молодого парня в заброшенный город с повышенной радиацией на байке. Исполняет один из пунктов «устроить себе экскурсию у Чернобыль на байке (с симпотным парнем)»? Его только радовала мысль о том, что на похищение это всё не смахивало. Ещё вчера он даже не думал, что ринется в Чернобыль, но Матвеев толком и не надеялся, что всё это миновало, даже когда Костенко вытаскивал его из передряги с полицией. Какой же длинный день… Нет, ему определённо надо поспать. Он достаёт мобильник и ищет близжайшую гостинницу, надеясь, что снять две комнаты там будет возможно. Увидев, что близжайшая находится в сорока минутах езды отсюда, Игорь мысленно выдыхает. Мужчина чувствует нужду в том, чтобы побыть наедине с собой, перевести дух и привести мысли в порядок. Отоспаться, в конце концов… Он уже путался в догадках насчёт того, правильно ли они сделали, что решили оперативно свалить именно в Чернобыль, но… Игорь чувствовал, что всё же правильно поступил хотя-бы по отношению к Паше. Что помог ему свалить из опасного теперь города, пусть и вдолбаную Припять, в пункт, изначально обозначенный как ловушку. Матвеев уже и не сомневался в том, что Павла и город-призрак связывает что-то паранормальное: глаза у людей просто так не чернеют, а видения из, как они предполагали, параллельной реальности и прошлого не приходят сумашедшим настолько внезапными и понятными, насколько их пересказывал Вершинин, пусть много он пока Игорю не сказал. Он одновременно чувствовал, как нервы успокаиваются и как его привычная картина мира начинает рушиться… Да и психи, в конце концов, обычно не понимают, что они сходят с ума. Не сомневаются в себе… А Вершинин сомневался. Игорь почувствовал вдруг некую отстранённость и подумал, что глупости совершают все, и осталось всего навсего сделать всё, что в его силах, чтобы эти глупости не оказались фатальны. Пожалуй, лучшим вариантом сейчас будет отпустить сюрреалистичность происходящего и принять, пусть и временно, за истину в последней инстанции тот факт, что они едут в Чернобыль за машиной времени. Мужчина облокотился спиной о стену, устало выдохнув. Когда паника отступает, чувство ужасной усталости — абсолютная норма, но как к этой усталости привыкнуть-то? Он прикрывает глаза. Начинает медленно и глубоко дышать. Ехать до гостинницы было меньше часа, но Матвеев никак не мог себя настроить на это — вся эта чертовщина выматывала, пусть и сомнения в своих действиях больше не так пугали. Он выходит, уверенными, но усталыми шагами направляется к Павлу и в своей манере плюхается на диван рядом с юношей и откидывает голову. Паша же вновь отмечает вальяжность и даже некую фамильярность в движениях Игоря, когда тот расслаблен. Непривычно. Интригующе. Красиво. — В сорока минутах отсюда гостинница, — ровным голосом говорит Игорь, боковым зрением отметив, что взгляд официантки направился прямо на них после этой фразы, — Мне нужно поспать, — заявляет он, как будто вынося свой вердикт, — Надо перевести дыхание. Главное — первый рывок в дороге мы уже сделали, — тем же боковым зрением он отмечает, что вернувшаяся на место официантка стыдливо отвела взгляд. Павел кивает и аккуратно начинает: — У меня права есть, — говорит он мягко, как намёк водителю нового мотоцикла, — Я могу быть за рулём остаток пути до гостинницы, — то, что байком он никогда не управлял, Вершинин, видимо, решил умолчать, ибо не хотел напрягать этой информацией уже изрядно заебавшегося попутчика. — Хорошо, — выдыхает он и измучено улыбается, — Тоже байк оценишь… Игорь хлопает Пашу по плечу одной рукой и ищет сигареты по карманам другой. Он опять мысленно выдыхает, ведь Павел будто прочитал его мысли, считал с лица усталость, что-то предвидел… Да что угодно, но понял, что за сесть за руль он не настроен. Матвеев, возможно, побеспокоился бы доверять почти что свой новый мотоцикл молодому парню без явного опыта вождения, но не в этот раз — он в целом выглядит разумным человеком и, возможно, хорошим водителем "от природы" так что это не казалось очень уж плохой идеей, а лишняя тревога сегодня может пойти нахуй. Людям иногда надо доверять — Вершинин же ему доверился, так ведь? Приглушённый, холодный свет кафе располагал, на самом деле, к тому, чтобы уснуть прямо здесь, но, тем не менее, если он это сделает даже в теории, то не будет себе благодарен за это утром. Организм Игоря в принципе никогда не благодарил за сон в неудобной позе, а тем более откинувшись на спинке дивана — такое положение тела ему нравилось только несколько минут. Он вспомнил, как ныла шея после того, как он заснул накануне после наблюдением за спящим Пашей, после осознания, что с ним, вроде как, ничего не случится и после осознания, что черты лица юноши очень даже приятные… И, кстати, сейчас, пока шея не начала ныть, а он не начал отрубаться, неплохо было бы встать, что он и сделал. — Тогда пойдём уже, — выдыхает он устало, — В управлении разобрался пока со мной ездил? — уточняет на всякий случай Матвеев, поднимаясь и сжимая в кармане пачку сигарет. Собственный вопрос показался ему до того небрежным по отношению к новому шикарному байку и от этой небрежности к вещам становилось приятно. С другой стороны, доверить управление себе казалось ещё более небрежным, но уже как-то.. пугающе-небрежным. — Разобрался, — как-то мягко улыбается Паша и кивает. Они медленно, без слов поднимаются. Павел без слов и без прикосновений выводит Игоря на улицу, где он благодарно смотрит на него и закуривает сигарету. На улице совсем стемнело и похолодало, отчего системщик слегка поёжился, но не в характерной ему в последнее время манере, обплетая движения нервными тиками, а как в прошлую ночь, сутки назад: спокойно, расслабленно и почти изящно, насколько это вообще возможно, замерзая от ночного холода. Он, закурив, затянулся и откинул голову назад, хрустнув шеей и демонстрируя её, тонкую и жилистую, и словно бы показывая кадык, а Вершинин впервые, кажется, в жизни, позволил себе вольность просто еле заметно улыбнуться и наблюдать за другим мужчиной вот так… Да, определённо впервые. Где-то на душе словно скребли кошки, и чем дольше Паша был трезв и понимал ситуацию целиком, тем лучше понимал значение этой фразы, и сейчас Игорь просто казался ему красивым. До боли в душе красивым, до всей его собственной боли и боли его попутчика. — Куришь? — Матвеев мысленно хлопнул себя по лбу, ибо ни разу не предложил Паше сигарету, которую тут же протянул ему. Паша же её тут же взял. — Вообще, не курю, но теперь... — усмехнулся Вершинин, — Да и начинать не очень хочу, но Лёху с Настей вот не курение убило, — снова усмехнулся он, но совсем мрачно, ясно давая понять, что усмешка нервная, как минимум, — Зато успокоиться помогало. Я никогда не чувствовал себя так разбито, Игорь… — говорит он буднично, ровным тоном, без давления на жалость, словно хочет просто констатировать факт. Впрочем, в конце предложения его голос всё таки дрогнул, меняя интонацию, а это "Игорь" прозвучало почти жалобно. Он смотрит на него с непередаваемой обнажённой тоской в глазах, очень смело и решительно отказываясь отводить взгляд. Паша смотрит почти с вызовом, Паша смотрит умоляюще… Он хочет помощи, и в эту минуту, кажется, вообще не скрывал этого. У Матвеева внутри что-то пошатнулось, надломилось… Не сказать, что он почувствовал себя бессильным, скорее виноватым, но он и сам не понимал, в чём. Игорь молча протянул Павлу зажигалку, тут же замолчав. Он вдруг посмотрел на него, как показалось самому Паше, тем же изучающим, печально-восхищающимся взглядом, что и он. Вершинин, на удивление, с лёгкостью прикурил и умело затянулся. — Костенко… — тихо проговорил Игорь, и тут же затянулся, немного помолчал, и почти судорожно выдохнул табачный дым, — Если он нас догонет, я его убью, — в его голосе было что-то отчаяное. Клочья дыма разлетались вокруг него, рассеиааясь в воздухе. Мимо проезжали фуры, машины, освещая время от времени его лицо ещё лучше, — Урод… — Я тоже, может? Я разрушил его карьеру, я навлёк на него всё это… Ну, знаешь, — Паша тоже затянулся, смотря себе прд ноги, — Безумие. Со всей этой Чернобыльской хуйнёй и сойти с ума не долго, тем более, в одиночку… А у него тридцать лет было на "всё про всё". — А смысл себя винить? — Игорь смотрит немного укоризненно, без намёка на жалость, ни к кому, — Так получилось. Вещи просто.. Случаются. Если тебе очень уж хочется считать себя виновным, то, считай также, что тебя наказали уже по всем фронтам. — Но брать позицию жертвы и делать кого-то исключительным злодеем тоже не выход, — Паша пожимает плечами. — А, извини, я случайно, — Игорь издаёт смешок, который Павел не смог бы охрактеризовать каким-либо настроением даже при всём желании, — Никто не виновен, если подумать. Никто не исключительная жертва. Особенно, если ты помнишь как был в другой временной линии и творил то, что даже до конца вспомнить не можешь. Но я не могу тебя винить, Паша, — Матвеев дрожащими руками вытряхивает тлеющий табак из окурка на тротуар, очень быстро скурив сигарету почти полностью, до потемнения в глазах, а бычок щелчком пальцев кидает в мусорку, — Ты хотя бы отдаёшь себе отчёт о своих действиях. А Костенко убивает людей. — Для него я и ребята виновны в огромном количестве смертей, — Паша холодно смотрит Игорю в глаза, отчего у того пробегает мороз по позвоночнику, — А для меня он убийца моих друзей. И чем я лучше него, если хочу убить его? Мы не герои и злодеи. Правда у каждого своя, — Вершинин молчит некоторое время, косится себе под ноги и постоянно дёргает губами, будто хочет что-то сказать, но не решается. Мужчина же не смеет перебивать, пока тот не закончит фразу: словно чувствует, что оборвёт нить разговора, если заговорит. — Он ни разу не говорил о мести за взрыв на станции, — Матвеев, наконец, нарушает тишину и следит за тем, как Павел затягивается, не отводя от него взгляд, — Костенко интересовала только месть за его карьеру. Он толком и не винил вас в катастрофе, Паш, будто и не задумывался, будто катастрофа не имела значения как такового. И при всём при этом он хотел отправить нас всех в Чернобыль и перестрелять. Он говорил мне только об этом. Не потрудился даже свесить на вас вину в катастрофе, чтобы меня завербовать, хотя про перемещения во времени не боялся затирать. Я вот не думаю, что им движет жажда мести за что-то большее, чем за тёплое место в КГБ. Павел, наконец, докуривает и нервно отбрасывает бычок. Он смягчает свой взгляд, услышав слова Игоря, но глаз не отводит. — Тогда… — Вершинин идёт к мотоциклу, открывает одну из прикреплённых к байку сумок и достаёт оттуда Макаров, — Не задумываемся лишний раз о гуманности и мочим, — по его щеке предательски побежала слезинка, взгляд окончательно растаял, и он взглянул на Игоря словно в поисках одобрения. — Ага… — только и смог кивнуть Игорь. Он вдруг взглянул в глаза парня и увидел там столько решимости, стойкости и серьёзности, несмотря на то, что по щеке бежит ещё одна слеза, а руки, сжимающие пистолет, обёрнутый в старую бандану, предательски дрожат. Матвеев не считает нужным спрашивать, откуда оружие, говорить о важности плана и стратегии. Ему перестаёт казаться, что всё вокруг нереально. Ему перестаёт казаться, что перед ним всего-лишь перепуганный юноша… В блестящих глазах Павла Игорь видит намного больше и это заставляет что-то в груди сжаться и ёкнуть, заразиться его уверенностью и признать: да, Игорь, это всё не сон и не бред под наркотой, и даже не общая галлюцинация. Воистину происходит что-то паранормальное, а ты, как и всегда мечтал, оказался втянут во что-то такое. Как персонаж Стругацких, да, родной. На душе у Игоря отлегло, но это не казалось ему чем-то особо значимым, ведь прямо сейчас его интересовал только юноша перед ним, а не он сам: на самом деле, что-то новенькое для заядлого одиночки и, как ему казалось, эгоиста… Но ставить другого человека на первое место сейчас казалось чем-то правильным. Важным. Паша сейчас имел для него значение. Огромное, почему-то. Игорь так трепетно, как только ему могло казаться, кладёт руки ему на плечи, старается смотреть Вершинину в глаза, которые он стыдливо отводит, пряча слёзы. Матвеев унимает дрожь в руках, старается подобрать нужные слова, старается подобрать подходящие действия, и всё ещё смотрит в глаза, бессловно побуждая парня сделать то же самое. — Паша, — так и не добиваясь зрительного контакта, он зовёт его по имени, — Посмотри на меня, — одними губами произносит Игорь, — Не прячь глаза, — совсем уже бубнит он, словно сомневаясь в собственных формулировках. Павел поднимает глаза, и из-за движения век по его щекам скатывается ещё несколько слезинок. Он смотрит виновато, будто не должен проявлять эмоций. Будто это делает его слабым. Матвеев с лёгкостью читает этот взгляд. Он знает, как это ощущается и сам чувствовал это ни раз, даже когда парой минут ранее ему приходилось пить таблетки, чтобы не начать ехать крышей или ловить панические атаки. Ему вдруг кажется до жути несправедливым то, что Павел сейчас испытывает то же самое, и, кажется, находит какие-то уместные слова. — Даже не смей винить себя за эмоции. Ты имеешь на это полное право, Паша, — ровным тоном говорит Игорь, стараясь звучать так, будто бы он не говорит заученными фразочками из психологических научпопов, — Ты очень сильный, и ты абсолютно нормально реагируешь на такой объём стресса… А я вот и правда тряпка, причём по жизни, — сам не понимая, зачем, добавляет он. Возможно, хотел дать парню самоутвердиться за его счёт из жалости, но это предположение он отбросил. Не хватало ещё снова начать копаться в собвенных мозгах и думать о своей низкой самооценке. Игорь слегка сжимает плечи Павла в своих руках. Тот, кажется, несколько раз за пару секунд меняется в лице, тем самым делая своё лицо нечитаемым, и резко кидается на Матвеева с объятиями. — Был бы ты тряпкой, не решился бы сваливать, тем более, со мной, — говорит Павел ему куда-то в плечо и прижимается ближе, затем несколько секунд, длящиеся слишком быстро и слишком медленно одновременно держит его в объятиях. «Ради меня?..» — крутится в голове юноши неуместный не то вопрос, не то утверждение.

***