bittersweet symphony

В ад перед тобой, в рай после тебя Вместе с тобой, что можно Вместо тебя всё то, что нельзя В рай только после тебя В ад только перед тобой…

(Но пока рано, дорогой, нам на покой)

      

      Весеннее солнце греет по-особенному жарко, пробуждая каждую спящую травинку. Птицы бодро щебечут за окном, напевая ненавязчивые весенние мелодии. Май уже вступил в свои права и постепенно готовится освободить дорогу нетерпеливому лету. Университет утопает во всевозможных красках, клумбы из роз, шиповника, гипсофил украшают вход в учебное заведение. Зеленые кроны многолетних деревьев лениво покачиваются из стороны в сторону, в тени свежо и уютно. Парк рядом с университетом заполонили студенты, кто-то читает здесь книги, кто-то ест шоколадное мороженое, кто-то готовится к грядущей сессии…

***

      Парень, прихрамывая, подходит к знакомым, можно сказать, родным дверям. Он тихонько надавливает на тяжелую створку и заходит внутрь, окидывает взглядом привычное помещение. Чуть поодаль стоят мольберты, слева висит жемчужного цвета драпировка, напротив постановки стоит знакомый и любимый силуэт. На австралийце снова белая полупрозрачная рубашка, источающая запах легкого парфюма с цитрусовыми нотками, запах любви и самой искренней нежности, которую только можно испытывать по отношению к человеку. Черные приталенные брюки выгодно подчеркивают стройную фигуру. Вот только на голове теперь венок из настоящих одуванчиков.       Они сплели его, когда сидели в тени столетнего дуба на территории университета. Устроили скромный пикник, за едой изучали историю искусств, слушали спокойную музыку. Солнце пробивалось сквозь ветки и мягко целовало их, пока Хенджин тихо посапывал на коленях своего счастья.              Он смотрит на изящную спину своего возлюбленного, который аккуратно выдавливает масляные краски на палитру. Подходит к нему, обвивает талию руками, утыкается носом в плечи, вдыхая, запоминая. Стоят неподвижно с минуту. Феликс сильнее стискивает в объятиях свою безграничную Любовь.       — Феликс, если так и продолжится, мы тебя и вовек не допишем, — смеется Хенджин.       — Я понял, — отвечает Ли и целует своего возлюбленного в губы, нежно и мягко, никуда не торопясь, осознавая, что таких поцелуев впереди будет сотни или даже тысячи.       Он проходит к постановке и занимает там свое место, присаживаясь на высокий стул. Берет в руки полюбившуюся книгу «Письма незнакомке» и открывает на произвольной странице.       «Редки те, кому ни разу в жизни не выпало счастья, но ещё более редки те, кто сумел его сохранить.»       Феликс улыбается. Он смог.       С тех пор прошло полгода. Это были сложные шесть месяцев восстановления. Ему еще долго приходилось просыпаться от ночных кошмаров, общаться с психологом, пить таблетки. Было трудно концентрироваться на простых вещах, он многое забыл и приходилось собирать память по маленьким крупицам: запахам, касаниям, мелодиям, словам…       Первое время его часто одолевали панические атаки, но потом они почти сошли на нет. С танцами пришлось попрощаться, но Феликс все еще надеется на то, что рано или поздно он сможет вернуться в свой коллектив. В международных соревнованиях он, конечно, участвовать не будет, но собирается обязательно поехать с ребятами в качестве поддержки, просто быть рядом и болеть за них с трибун. Он уверен — они выиграют.       И, конечно, Хенджин. Он всегда был рядом. Когда Ли наконец удалось встать с кровати, Хенджин помогал ему заново учиться ходить. Когда Ли снились кошмары, он сразу вскакивал, заваривал ему успокаивающий сладкий чай и долго обнимал и, несмотря на собственное желание выспаться, не засыпал пока не уснет Феликс. Иногда он прогуливал свои пары, чтобы принести Феликсу нужные ему конспекты: вопреки уговорам Хвана, Ли отказался брать академический отпуск, стараясь учиться дома. Он готовил ему еду, он всегда его успокаивал, он приносил ему его любимый шоколад. Хван был готов сделать для него все и даже больше, но даже это казалось Хенджину недостаточным.              Когда Феликс еще лежал в больнице, в Сеуле, Хван там практически поселился. Он приходил к самому началу посещения и под вечер засыпал в кресле около койки Феликса, пока врачи не будили его и не гнали всеми силами из медицинского учреждения. В один такой день Феликс отнюдь не мягко настоял на том, чтобы Хенджин не приходил дольше, чем на полтора часа. Он очень переживал за успеваемость Хвана в университете, за команду без него. Ребята же все понимали и не настаивали на том, чтобы Хенджин незамедлительно возвращался в коллектив.       В один из таких дней Хенджин заявил Феликсу:       — Я тут подумал уйти из команды.       — Что? — злость охватила Феликса и его наконец прорвало, — Я тебе не позволю. Если ты уйдешь из команды, я сбегу из больницы и не буду лечиться! — угроза звучала по-детски, Хенджин смерил его строгим взглядом, а потом заливисто засмеялся.       — Да кто ж тебе позволит?!       — Если серьезно, танцы — это безусловно твое. Я не хочу, чтобы ты сидел здесь со мной целыми днями. Я хочу, чтобы ты танцевал, помогал команде, рисовал и гулял. Живи своей жизнью. Снег тает, Хенджин. Только посмей прийти сюда еще.       — Посмею. Феликс, мне неинтересно, что происходит в мире. Я хочу быть с тобой, только и всего.       Ссоры тогда удалось избежать. Феликс чувствовал себя беспомощным и капризным, но Хенджин никогда не давал ему впасть в отчаяние. Когда он вернулся в общежитие все наконец встало на свои места. Дыхание друг друга стало для них музыкой, поцелуи — кислородом, долгие и ласковые объятия — одеялом, а крохотная родная комнатка общежития — спасением. Хрупкое, хрустальное счастье таилось друг в друге. Оно выливалось акварельными зарисовками на бумаге, полароидными совместными фотокарточками, старыми фильмами и самой приятной слуху мелодией — стуком влюбленных сердец.       Когда Хенджин работает над картиной — он почти никогда не разговаривает. И сейчас, сидя в тишине, прерываемой разве что веселым щебетанием птиц за окном, Феликс чувствует себя счастливым. Он наблюдает за сконцентрированным Хваном, за виртуозными мазками кисти, за деревьями на улице.       — Пририсуешь мне шрамик на брови? — отшучивается Ли.       — Да иди ты, — улыбается Хенджин. — Я почти закончил.       Феликс наблюдает за тем, как черты лица его возлюбленного смягчаются и ослепительная улыбка при взгляде на Феликса расцветает на лице Хвана. И Феликс понимает: счастье не в том, чтобы улыбаться самому, а в том, чтобы видеть его улыбку.       Сердце ёкает каждый раз как в первый.       — Ну вот и все!       Феликс встает с места и подходит к портрету. Он оглядывает его и осознает — Хенджин гений. На веснушках поселилось солнце, глаза — глубоки и скрыты от посторонних взглядов под завесой густых темных ресниц, щеки тронуты легким румянцем. Картинный Феликс — сосредоточен и задумчив, но его черты лица по-прежнему мягки и источают жизнь. Он жив. Он отводит взгляд от картины и переводит его на Хвана. Слезы непроизвольно капают из черных глаз.       — Ликси? Тебе не нравится? — ошеломленно смотрит на него Хенджин.       — Нет, это просто… просто потрясающе, Хенджин, — улыбается австралиец одними только уголками губ. — Я люблю тебя.       — Я тоже люблю тебя, Ликси, — произносит Хенджин и крепко обнимает Феликса, успокаивая.       И это, несомненно, работает. Их взгляды пересекаются. Все так, как было, все так, как есть и все так, как будет. Феликс тянется к желанным губам, к его губам. Целует медленно, рассказывая ему о том, что чувствует, как сильно любит и как боится потерять. Он приподнимается на носочках и аккуратно обвивает шею Хвана. Он готов отдать себя ему, готов раствориться в нем. Это, быть может, неправильно. Но так он любит.       Хван успокаивает. Он дарит желанное умиротворение каждым касанием, каждым жестом и словом. Он целует нежно, не напирая. Это уже не та необузданная страсть, что охватила их в маленькой скромной душевой в первый раз, когда они наконец открылись друг другу. Теперь это ласка, это тепло и искренность.       Феликс спускается губами к шее, невесомо касаясь ее, вдыхая родной, полюбившийся аромат. Руки Хенджина, прежде покоившиеся на талии Феликса, слегка сжимают ее. Хван опрокидывает голову назад и прикрывает глаза, отдаваясь ощущению маленьких разрядов тока на своей шее. Феликс мажет губами по ключицам, прикусывает кожу над яремной веной, скользит языком по кадыку. Аккуратные маленькие пальцы уже резво расстегивают верхние пуговицы мешающей рубашки.       — Феликс? — Хван вопросительно смотрит на своего партнера, мягко отстраняя его.       — Хочу здесь!       — Феликс ты не боишься, что…       — Нет. Если что, оправдываться будем вдвоем, — смеется он и снова припадает губами к желанному телу.             А в животе завязывается узел, и Хван уже не может сопротивляться своему разгорячившемуся возлюбленному. Он слегка сжимает белоснежные волосы на затылке любимого и тихо, едва слышно постанывает, когда Феликс, бережно расстегивая пуговку за пуговкой, задевает затвердевший сосок. Одежда оказывается на полу слишком быстро, лишь белые рубашки прикрывают разгоряченные тела юношей…       Парни сдавленно дышат, стоя в центре мастерской — непорочного храма искусства. Хотя, скорее скромной часовни. И прямо сейчас они создают здесь новое искусство — искусство истинной любви до смерти, привязанности до слез на глазах, искренности до громких стуков сердца, зависимости до невозможности дышать друг без друга…             Хван берет инициативу в свои руки. Он аккуратно укладывает Феликса на стол, служащий декорацией к постановке. Оставляет на теле Феликса россыпь приятно зудящих поцелуев, касается губами каждого кубика пресса, груди, оглаживает пальцами каждый мелкий шрам на теле, прикусывает и посасывает кожу до багровых отметин необузданной страсти.             Снова целует. Горячо, развратно, но при этом с такой наполненностью и любовью. Феликс слегка постанывает, сжимает пальцы на шее Хвана, углубляя поцелуй. Другой рукой Феликс накрывает напряженный орган своего молодого человека. Хван что-то бессвязно бормочет, а потом сминает руками мягкие бедра. Оглаживает ягодицы. Ради него он готов на все. Он буквально готов вырезать свое сердце и отдать ему, если Феликс того захочет. Но Хван знает, что Феликс не захочет.              Он спускается губами к паху и, не отводя взгляда от глаз Феликса, издевательски ухмыляясь, вбирает головку в рот. Из уст Ли льется самая приятная для Хвана музыка. Он никогда и ни на что ее не променяет. Он смелеет, вбирает уже наполовину, целует член возлюбленного, проходится языком от основания к концу, очерчивая каждую венку. Смотрит исподлобья, а в глазах танцуют бесы. Заглатывает полностью, помогает рукой, доводя Феликса до пылающих искр перед глазами. Отличие занятий любовью от секса в том, что беспокоишься о своем удовлетворении не так сильно, как о чужом. Хенджин готов закончиться здесь, разлиться лужей по дубовому паркету только от вида Ли перед собой: румяного, с взъерошенными волосами, с нахмуренными бровями и слегка приоткрытым от удовольствия, влажным ртом.             Феликс громко стонет и притягивает своего парня к себе за воротник, целует, обхватывает свободной рукой давно налившийся кровью и требующий внимания половой орган. Оба загнанно дышат.              Ли неожиданно вскакивает со стола, толкает на него Хвана и уверенно забирается сверху. Хенджин упирается ладонями в деревянную поверхность позади себя.       — Феликс? Ты уверен?! Мы не готовились…             Парень только коварно улыбается и одним рывком насаживается на затвердевший член Хвана. Знал, зараза. Готовился. Он искусно, грациозно извивается на нем, выстанывая имя его причины жить. Хван гортанно рычит, снова откидывая голову назад, прикрывая глаза. Феликс ускоряется, Хенджин притягивает его за затылок, прикусывая мочку уха и шепча самые сладкие и одновременно грязные слова. Впивается зубами в шею, тут же зализывая очередной фиолетовый засос. Уже не сдерживаясь, стонет громко, теряя рассудок окончательно. Он обнимает руками талию Феликса и опрокидывает его на стол лицом к себе. Хван берет сумасшедший темп и парням становится трудно держать себя в руках. Они смотрят друг на друга темными, дьявольскими, с пеленой удовольствия на глазах, взглядами. Хенджин любит кусаться, он оттягивает губу Феликса, жадно сминает ее, словно она самое сладкое яство, которое только может существовать во вселенной. Феликс начинает дрожать и спустя пару-тройку фрикций, обильно изливается на живот любимого. Хенджин быстро догоняет его.       Он укладывает голову во впадинку над ключицей и тяжело вздыхает.       — Феликс, я так люблю тебя. Нельзя кого-то так сильно любить, — произносит Хван шепотом.       Они говорили это друг другу почти каждый день, а иногда и несколько раз на дню. Но каждый раз Феликс находил в этой простой фразе скрытые смыслы, с каждым разом слова звучали отчетливее, сильнее.       — Джинни... — Феликс поворачивает голову к своему возлюбленному и чувствует, как на ключице остывает теплая соленая жидкость. Он поднимает руку и утирает, стекающие по щекам любимого капли.       — Я всегда буду рядом с тобой, Феликс. Я так много хочу тебе показать и рассказать. Так много хочу узнать вместе с тобой. Я еще никогда не был так счастлив! Они любили друг друга и каждый знал, что навсегда. У них было так много планов, что казалось и целой жизни не хватит. А может и нескольких.             А за окном небо взрывалось огненным красным, постепенно смеркалось. Солнце, разлив краску всех оттенков на облака, уходило за горизонт — в завтра. И там, в этом завтра — будут они, будет команда, будет их маленькая комната на третьем этаже. Им через столько всего пришлось пройти и то ли еще будет, но он знает — рядом с Хенджином он готов ко всему. И если бы его вернули назад, в холодный сентябрь, он бы никогда не прошел мимо манящей приоткрытой двери. В какой бы вселенной ни был — не прошел бы мимо Хван Хенджина.       — Как думаешь, мы в параллельных вселенных счастливы? — вдруг спросил стоящий у окна уже одетый Феликс.       — Ну, если там мы вместе — то да, конечно. По-другому и быть не может, — улыбнулся Хенджин.       — Надеюсь, что Феликс с другой планеты уже купил «Sleeping with ghosts».       — Хороший альбом, — только и смог ответить Хван.       Собрав вещи, они покинули кабинет академического рисунка и живописи, и лениво побрели в сторону выхода из университета. Хенджин нежно обнимал свое félicité за плечи.       — А, эм… — Феликс немного покраснел, когда они уже шли по привычному парку, держась за руки.       — Что? — был обескуражен такой смущенностью Ли Хенджин. — Что случилось?       — Как ты смотришь на то, чтобы полететь со мной в Австралию на каникулах? Познакомиться с родителями, все такое… — все еще немного стесняясь, сказал блондин.       — Конечно я согласен, глупышка, — рассмеялся Хван и потрепал Феликса по голове.       Конечно, они полетят в Австралию. Там Хван познакомится с очаровательной миссис Ли, его сестрами и отцом. Научится готовить прекрасные сладкие брауни, которыми на протяжении всего следующего года будет кормить его Феликс. Они будут засыпать и просыпаться вместе, будут звонко смеяться и нежно целоваться. Будут ходить в парки аттракционов, будут праздновать дни рождения и годовщины, будут танцевать. Хенджин часто будет рисовать Феликса. А Феликс будет ему позировать. Будут завтракать и ужинать вместе. Состарятся и, быть может, купят домик в маленькой деревушке и уедут от городской суеты. Заведут скромную ферму… Просто всегда будут вместе, рядом друг с другом.       А в мастерской все так же будет пахнуть свежестью осени, растворителем и маслом. Все так же будут стоять мольберты, а на полках будут сохнуть новые и новые работы студентов. На стене появится картина неизвестного автора, на которой изображен букет алых лилий. Вот только их уже не будет. Они проживут прекрасную жизнь и уйдут на небо самыми яркими звездами, как в ту самую ночь, когда они смотрели на первый снег. На их первый снег.       А пока, в глубокой ночи юноши, лежа на сдвоенной кровати, самозабвенно держались за руки, переплетая пальцы так, как могли позволить себе только они. Феликс повернул голову к открытому окну, Хенджин дремал, изредка посапывая. Ночь мириадами звезд заглядывала в окна. Наступала заря его юности, ему многому предстояло научиться, стать мудрее, опытнее. Но сейчас, в этой маленькой комнате на третьем этаже, все казалось таким далеким, и он лишь хотел удержать это мгновение, впечатать его в память, вырезать на коже. Остальное будет завтра. А сейчас и здесь — весна. Предрассветный час. Сопящий под боком Хван Хенджин. И все это только его, только здесь и сейчас.             Солнце взошло, нежно освещая двух самых счастливых парней, лежащих в объятиях друг друга. Птицы защебетали, пробуждая все живое ото сна. Вместе с лучом солнца в распахнутое окно влетели две прекрасные бабочки. Они кружились по комнате, взмывая к потолку и резко опускаясь к кровати, трепетными невесомыми крылышками касаясь лиц спящих влюбленных парней. Они разлетались в разные стороны, но через секунду соединялись в страстном танце. Здесь и сейчас. Где-то и потом. Навсегда.