bittersweet symphony

И я меняю фотокарточки в альбоме И я все не доверяю ни на каплю, ни на долю Этой памяти, не знаю как избавиться от боли, Но все так же подставляю охладевшие ладони

Под твои мокрые глазки, уже прозябшие насквозь

             Темнота обволакивает. Она враждебно затягивает глубже. Бочка. Треснутая бочка, выброшенная с ним в открытое море, стремительно наполняется водой. Здесь нет ни единой души, здесь не позовешь на помощь. Где-то на берегу слышны булькающие голоса, пока я медленно тону…       До слуха доносятся обрывки диалога:       — Если очнется, возможна амнезия…       — Что?! Что значит если очнется? — обеспокоенный, от чего-то такой родной сердцу голос.       — Хван, я осознаю, как это может звучать, но поймите…       Становится страшно. В голове все мешается. А голова ли это? Есть ли тело? Пытаюсь пошевелиться, не получается. Ничего не слышно. В нос, на который что-то надето, ударяет запах медикаментов и стерильности, смешанный с чем-то металлическим, запекшемся.       Не помню. Не помню кто я, где я теперь, что произошло, в каком я мире… Поясница затекла, лежу на чем-то. Тело знобит — значит оно есть. Боль изредка пронзает в разных местах, дышать тяжело. Слышу противный писк где-то над ухом, хлопок двери. А потом что-то теплое накрывает мою мертвецки ледяную ладонь. Горячие капли падают на неё, обжигая. Кто-то плачет… Хочется прикоснуться, успокоить и обнять. Непонятный порыв. Теплота рассекает темноту, яркие вспышки появляются перед глазами. Пошевелиться снова не получается. Чужая теплая ладонь только сильнее сжимает, перебирает окоченевшие почти безжизненные пальцы, мягко целует. Хочется рыдать.       Но я один. Один блуждаю в темноте. Только чувствую и слышу. Я где-то на задворках сознания. Я не могу даже думать, могу только вглядываться в собственный мрак, надеясь на то, что нежная рука никуда не исчезнет. Она мой спасательный круг, моя нить, связывающая с реальным миром, не дающая уйти.       — Феликс, твоя мама скоро прилетит, пожалуйста, дождись её, — дрожащий от слез тихий голос прерывает оглушающую тишину.       Мама? Я не в Австралии? Где я? Количество вопросов растет в геометрической прогрессии. От этого гудит голова, она требует отдыха. Я не могу думать, сомневаюсь в том, что вообще существую. Сколько я так лежу? Существует ли время? Я жив? Что происходит?       Резкие вспышки мерцают перед глазами, прерывая цепь бессвязных вопросов. Они врезаются в мозг, а после — эфемерно рассыпаются. Разбитые песочные часы.       Торт с цифрой четыре, океан. Знойный летний день, парк аттракционов. Холодное мороженое. Сказка на ночь, теплые объятия, поцелуй в лоб. Паппи Эм, моя детская игрушка. Школьная парта. Противный кричащий голос, указка. Танцевальная студия. Падение с велосипеда. Попойка с друзьями в домике около моря. Выпускной. Сеул. Поступление. Дверь. Помещение с мольбертами. Чья-то изящная спина. Рисует. Горький кофе с зефиром. Сентябрьские закаты. Букет алых лилий. Ему нужен свежий воздух… Кому? Танец, чья-то рука. Кофейня, изучение корейского. Кухня. Бабочки. Кружка успокаивающего чая. Силуэт. Стоит у окна.       — Я… хотел бы тебя написать       Растворитель, масляные краски. Сидит с книгой.       — Красивая родинка…       — Что?       Поцелуй. Боль, обжигающие слезы. Вино и душевный дружеский разговор. С кем? Люди слепы. Злость. Страстный секс. Параллельные вселенные.       — Или так, — смеется. — получается, сколько бы ни было выборов и какими бы ни были бы обстоятельства — любовь — одна на все вселенные.       — Одна на все вселенные…       Первый снег. Его рука. Ожоги от поцелуев по всему телу. Смотрят на звезды.       — Ты знал… зимой твои веснушки светятся ярче и греют меня еще сильнее.       Вспышки софитов. Сцена. Множество ликующих людей. Счастье. Семья, друзья, восемь человек. Родных человек. Комната. Он.       — … я тоже.       — Что тоже?       — Тоже тебя люблю.       Любовь. Самая искренняя. А дальше — ничего. Кто он? Кто они?       Проваливается в сон. Или умирает окончательно…

***

      — Феликс!!! — его тормошит что-то мягкое и теплое, он открывает глаза.       — Паппи Эм! Что со мной? Где я?       Оглядывается по сторонам. Сидит на радуге среди возвышающихся пушистых розовых деревьев. По небу летают причудливые существа, похожие на дракончиков уменьшенных до размера стрекоз. Сверчки стрекочут где-то в зеленой летней траве. Так и хочется пробежаться по ней босиком. Высоко в небе светит приветливое солнце. Молочного цвета облака размеренно плывут по небу.       Щенок озадаченно на него поглядывает, слегка наклонив голову, высунув длинный розовый язык и дружелюбно виляя хвостом.       — Пойдем погуляем.       Они скатываются с радуги и, заливисто хохоча, падают на прохладную свежую траву. Быстро вскакивая, бегут по ней босиком, она колючая, игривая, приятно охлаждает голые ступни. Играют в догонялки. Солнце улыбается вместе с ними, искрами отражается в темных глубоких глазах, озаряет веснушки, целует. Где-то у него уже было такое солнце. Оно долго скрывалось за тучами, а потом появилось, неожиданно, окрашивая все в яркие цвета, принося в жизнь смысл… Кто оно?       Феликс растерянно останавливается, его настигает бегущий за ним Паппи Эм, валит на землю и облизывает своим теплым языком. Феликс снова смеется, рядом с ним заботливый лучший друг, с которым он раньше, в детстве, постоянно разговаривал, делился самыми сокровенными секретами, рассказывал о своих фантазиях и придумывал ему истории. В подростковом возрасте, когда парень плакал от настигнувших его внезапно эмоций, чувств и проблем, он всегда обнимал Паппи Эма. Конечно, мягкая игрушка вряд ли могла ему что-либо ответить, но Феликсу становилось легче. Он знал, что может сказать все что угодно и его не осудят, над ним не будут смеяться, не будут укоризненно смотреть. А переехав в Сеул, он нашел себе хорошего друга, который чем-то даже напоминал его плюшевого щенка. Вот только, Феликс совсем не помнит, как его звали… Он снова мрачнеет, хочется плакать.       — Что случилось? — настороженно спрашивает Паппи.       — Что со мной происходит? — Феликс начинает плакать.       — Пойдем, — спокойно отвечает пес.       Паппи Эм поднимается и ведет его куда-то в лесную чащу. Лучи, преломляясь в листьях, бликами падают на землю, окрашивая их путь в теплый, оранжевый цвет. Они идут по узкой тропинке. Птицы поют где-то в ветках. В кронах деревьев разливается приятная, спокойная мелодия. Она эхом отдается во всем лесу. Вскоре они выходят к задорно журчащей речушке. Паппи Эм садится на поваленное через нее дерево, Феликс следует его примеру. Он опускает ноги в ледяную воду, сейчас она почему-то греет. Он по-ребячески дрыгает ими, создавая небольшие волны и наблюдает за этим завораживающим зрелищем. Вода прозрачная, невесомая. Солнце, отражаясь, искрится на ее поверхности, переливается разными цветами, освещает илистое дно с причудливыми камушками. Какие-то из них мраморные, какие-то изумрудно зеленые, некоторые похожи на гранит.       — Ты не там и не там, — начинает Паппи Эм.       — Что ты имеешь в виду? — моментально озадачивается Феликс, поднимая глаза от реки и переводя взгляд на щенка.       — Переходное состояние. Ты не умер, но и не жив. Ты в предсмертии.       — Кома?       — Вроде того…       — А почему я ничего не помню? Все размыто, я вижу отчетливые силуэты, места, но никого не могу вспомнить. Все стирается с началом осени…       — Я, вроде как — проекция в твоей голове. И о чем-то я могу тебе подробно рассказать. Об Австралии, семье, друзьях там. О том, что ты любишь и чем живешь. Но после переезда в Корею — какие-то воспоминания блокируются. Я не знаю, что с тобой произошло. Не знаю, кто тот загадочный парень. Не знаю, чем ты тут занимаешься, с кем общаешься… И ответить тебе на вопрос, почему так происходит, тоже не могу, — грустно произнес щенок. — Знаю только, что то, что с тобой случилось — очень страшно.       — Паппи Эм, я умру?       — Я не Бог, чтобы ответить тебе и на этот вопрос. В одном я уверен точно, сейчас ты уже умираешь… — он помедлил. — Но если ты здесь, значит у тебя есть шанс. Если хочешь жить, нужно бороться. Мне кажется, что люди уходят, когда готовы к этому. Но тебя тут что-то еще держит. Это только твоя битва и твой выбор, — он повернул голову в сторону Ли и, смотря куда сквозь него, произнес, — Тебе пора.       Феликс обернулся. Лес медленно рассыпался, картинка рябила, погружаясь во всеобъемлющую черноту. А в конце — ослепляющий свет, как во всех клишированных фильмах про смерть. Захотелось истерично засмеяться от такой иронии, а потом разрыдаться, орать на лес, рассекать кулаками невидимый воздух… Темнота наступала, стремительно приближаясь ближе.       — Феликс, — окликнул его Паппи Эм, когда темнота уже приблизилась вплотную. Он обернулся.       — Что?       — Помни, если во тьме найдешь руку — не отпускай ее!       И Паппи Эм, вместе с райским лесом, розовыми деревьями, зеленой травой, ледяной рекой и дракончиками, провалился в черноту.       Феликс вновь один, в темном коридоре своих надоедливых мыслей. Радует одно, теперь он хотя бы может думать. А значит нужно принять решение. Он смотрит прямо, на белое свечение вдали. Рай? Не смешите, рая без него не существует. И все же, есть ли у него выбор, про который говорил Паппи Эм? Феликс едва в это верит, он не знает, как вернуться назад, кто так чувственно сжимал его руку, что его здесь вообще держит.       Он стоит, не шелохнувшись, долго рассматривая шар света в пустоте, думает. Но воспоминания о чем-то дорогом, столь родном сердцу не лезут в голову. Важны ли они тогда вообще? Он может уйти сейчас, в неведении, ни о чем не жалея, с чистым сердцем. Кто дал ему гарантию, что, если он все вспомнит — очнется? Ему что-то подсказывало, что если воспоминание вернутся к нему, но чуда не случится, то умирать будет невыносимо больно и страшно. Он сделал шаг вперед.       Чья-то рука, будто почувствовав, что он собирается сделать, снова накрыла его озябшую ладонь. Он делает второй медленный шаг, стараясь отгонять навязчивые мысли. Во мраке Ли продвигается дальше, каждый новый шаг дается в стократ труднее предыдущего, сердце замедляется, дышать становится сложнее, не чувствует пульса.       — Феликс, — вдруг окликает его кто-то скорбно по ту сторону.       Он незамедлительно останавливается. Чья-то мягкая рука нежно поглаживает тыльную сторону ладони.       — Знаешь, когда я впервые тебя увидел подумал, что солнце спустилось с неба и расхаживает по тусклым коридорам нашего университета… — начал свой монолог некто. — Я заметил тебя с самого начала. Заметил, как ты любовался мной, как завороженно наблюдал за тем, что я делаю…       Слова, на удивление, были отчетливо слышны. Они ясно доходили до разума Феликса, но он все еще не мог вспомнить, кто для него этот человек… Приятный голос, который хочется слушать вечность, успокаивает изнывающее сердце.       — Я не мог тогда и представить кем ты для меня станешь. Я постоянно, постоянно делал тебе больно, — незнакомец перевел дыхание. — Я очень жалею о том времени, что было потрачено на других людей, на осознание собственного я, на глупые игры с тобой, на опрометчивые поступки, которые только отдаляли нас друг от друга. Ведь самая первая мысль, что промелькнула в голове сразу же, как только я тебя увидел. «Это он. Это — моя любовь». Но, я дурак, Феликс, я такой дурак…       Он всхлипывает. Внутренний голос подсказывает Феликсу сжать ладонь, проявить хоть какой-то признак жизни. Показать, что он здесь, он слышит и ни в коем случае его не винит. Ли хочется самому начать плакать.       — Я был пустым до встречи с тобой. Но как только ты появился, жизнь стала такой яркой и наполненной. Я думал, что уже был влюблен, что с моей первой любовью ничего не сравнится. Но ирония в том, что моя первая и единственная любовь — ты. Я виню себя за то, что изводил тебя, за то, что слишком многое себе позволял, что напрямую ничего не говорил… Еще виню за то, что не пошел с тобой в тот день, что оставил одного, что не успел, не успел… — юноша по ту сторону начал задыхаться, тревога нарастала с каждой секундой.       Феликсу хотелось обнять, расцеловать, сказать, что все — пустяки. Ведь то, что у них было — превозмогало все негативное, печальное, болезненное. Но что было? Феликс не знал. Стоило только подумать об этом человеке — приятное тепло разливалось внутри, исцеляя фиолетовые синяки и залечивая багровые ссадины. Он, несомненно, любит его.       — Мы смотрели на наш с тобой первый снег, Феликс… я не хочу, чтобы этот снег стал для нас последним. Я хочу просыпаться с тобой, хочу засыпать, хочу звонко смеяться, хочу целовать. Хочу ходить в парки аттракционов, хочу праздновать дни рождения и годовщины. Танцевать. Рисовать тебя. Пить с тобой вино. Завтракать и ужинать. Хочу состариться, хочу купить домик в тихой деревушке и уехать с тобой туда. Завести скромную ферму… Я просто хочу всегда, всегда быть рядом с тобой.       От этих слов мучительно кололо сердце. Чужие страдания пронизывали душу, как свои. Феликс стоял во мраке сознания, отвернувшись от манящего света, смотря в пустоту, откуда доносился любимый, родной голос…       — Я… — медлил он, сглатывая тяжелый ком в горле, — я не буду тебя держать, если ты захочешь уйти, — зарыдал, — но и сам здесь оставаться не смогу. В тот день, первого декабря, ты попросил меня пообещать: что бы с тобой ни случилось — я останусь здесь, жить для тебя, рисовать. Я тогда ничего не ответил, потому что никогда не смогу сдержать это обещание.       Феликс плакал. Он, наконец, почувствовал теплую жидкость на своих щеках там. Там, в реальности… Джинни… Его Джинни винит себя, его Джинни плачет, его Джинни чувствует невероятную боль. Он вспомнил. Господи, как он вообще мог забыть?       Ли обернулся, свет приблизился вплотную, заманивая к себе, утягивая туда, забирая душу. Нет. Нет, он не готов. Нет, он не уйдет, он не бросит Джинни. Никогда.       Он изо всех сил напрягал руку, стараясь посылать сигналы в мозг, моля о том, чтобы она сжалась в ответ на касания Хенджина, чтобы не отпускала, чтобы держала его до последнего. Давай, ну же…       Получилось. Получилось!       — Ликси! — радостно отозвался Хван.       Вот только свет начал обволакивать разум, сердцебиение стало нестабильным, а пульс предательски замедлялся. Нет, он будет бороться, он сможет…       Электрокардиограф противно запищал. Кардиограмма из волнистой и скалистой постепенно превращалась в ровную линию. Он пытался бороться. Дышать становилось труднее с каждой секундой. Судорожный рев Хвана, последнее — что отчетливо слышал Феликс. Далее — обрывки. Снова бульканье. Хлопок двери, топот ног, чьи-то фразы.       Не отпускай руку, ни в коем случае не отпускай руку, Джинни. Иначе я не смогу... — посылал импульсы своей самой сильной любви и самого безмерного отчаяния Феликс.       — Дефибриллятор, срочно…       — Отойдите!       — Я не отпущу его!       — Я сказала — отойдите.       — Умоляю Вас! Умоляю! Я буду держать его за руку! — рыдание.       Молчание.       — Начинаю непрямой массаж сердца!       Счет на секунды. Рука Хвана все так же сжимает мертвенно-холодную Феликса.       — Разряд! 3… 2…       Слезы градом льются из припухших глаз, они капают на ладонь.       — Разряд!       Он подносит к губам родную ледяную руку и кротко, нежно целует. Выдыхает в нее, пытаясь согреть. Щекотно.       Разряд.       Ничего. Часы размеренно тикают. Комната погружается в тягучее, долгое молчание. Все смотрят на Феликса. Ждут. Сердце Хвана готово выпрыгнуть из груди, оно отчаянно бьется. Все или ничего. Жизнь или смерть. Секунды длятся бесконечность. Он не выдержит, он не сможет, все, что ему остается — стоять и целовать окоченевшую руку и смотреть на тускнеющую россыпь веснушек. Феликс бледен. Ссадины на лице горят бордовым. Нет, этого не может произойти сейчас. Феликс слишком… слишком нежен для такого цвета. Слезы застыли. Трое врачей стояли вокруг больничной койки. Время, липкое время, насмехалось.       И Феликс, наконец, открыл глаза. На его лице мелькнула слабая улыбка.