regalis.

“Зачем тратить свои последние часы на то, чтобы кружиться по клетке и уверять себя, что ты не белка в колесе?”

— Рэй Брэдбери

Должно быть, не помнить что-то — совершенно нормально? Память человеческая — механизм не вечный и весьма сложный. Как часы, например, или, быть может, те крылья, которые как-то показывала одна изобретательница. Помнится, она мечтала в воздух взмыть подобно птице и порхать там, высоко-высоко над крышами каменных домов. Кто знает, к чему привела ее эта идея. За окном друг друга сменяют пейзажи: от мерзлых земель до зеленых лесов, а Лаки, очарованный тем, что вновь чувствует себя человеком, совсем не обращает внимания на природную красоту. Пишет. Без устали пишет, скользя пером по бумаге и хмыкая, когда оно шуршит подобно грызуну. Воодушевленный тем, что вновь получил в руки принадлежности, гонимый старым обещанием и, наконец, оживший. Буквально ли? “Дорогой Отец, Знаю, мы давно не виделись с Вами. Надеюсь, Вы простите мне столь внезапное исчезновение. Говорят, у Вас теперь новая королева. А еще говорят, что правительница северо-востока заперла свое царство, сковав жителей цепями неведения. Должно быть, много воды утекло с той поры, когда я в последний раз видел ее. Любезный кучер сказал, что с моего появления прошло уже десять лет. Однако я не хочу верить этому старику. Кто знает, что на уме у его седой головы? В любом случае, время сейчас кажется мне куда более ценным, нежели когда я был юн. Я держу путь на восток. Туда, где торговля процветает и благоухают поля — по крайней мере такой я запомнил ту страну. Кучер же сказал, что там стало краше и что городков с маленькими, ветхими домами, так трепетно любимыми мной, уже нет. Поведайте же, Отец, сколько мы не виделись с Вами? И простите мне, сыну Вашему невнимательному, что не отправлял я Вам писем. Я жажду увидеть Вас и вернуться домой как можно скорее, но вынужден сообщить, что буду отсутствовать еще некоторое время. Мне нужно спешить туда, где скалы крепчают и лежат снега. Обещание, когда-то данное одному королю, обязано быть исполнено. Должно быть, он уже сильно разгневан на меня, ведь появиться на дне рождения младшего принца я должен был еще осенью, а сейчас за окнами кареты — весна. Кажется, я совсем затерялся. Кучер сказал, что нашел меня у речки. И что был я там, судя по цвету кожи, порядка недели. Однако, напомню Вам, таким старикам верить нельзя! Уж точно не тем, кто утверждает, что прошел десяток лет! Расскажите же, Отец, как Ваши дела, расскажите что-нибудь хорошее непременно, а я, в свою очередь, огорчу Вас вновь: я потерял блокнот, в котором вел записи, и точно не помню, что там было, но определенно что-то очень-очень важное. Милый человек подарил мне перо и стопку листов, которые я сшил. Должно быть, Вы будете мной разочарованы, однако я обещал быть честным с Вами. Ныне это не последнее мое письмо, а потому сердечно надеюсь, что за отведенное Господами время я еще смогу вернуть Ваше доверие. С любовью и уважением, Ваш сын Лаки.” Парень бережно собирает исписанные листы в стопку, рассматривая, как солнечные лучи пробегаются по ровно выведенным буквам. На лице его — улыбка. Самая что ни на есть искренняя, а путь уже подходит к концу, ведь бескрайние леса и озера сменяются разноцветными домами. — Где же мы? — В самом сердце страны, Господин. Лаки сворачивает бумаги наспех, кивнув то ли по привычке — если хоть какие-то привычки еще остались в его теле — то ли из вежливости. Спускается, почти спотыкаясь: ноги еще не до конца отошли от реки, а после от дороги, и пусть кучер старался ехать как можно более бережно и аккуратно, человеческий организм крепче от этого не стал. Как Лаки уже рассуждал: часы. Не только очень сложные, но и очень хрупкие. — Випи, здравствуй, друг мой! Плесни нам что-нибудь вкусное, м-м. Этот Господин изрядно вымотался, — старик в небольшую таверну заходит первым, отворяя дверь с приветливым тонкоголосым колокольчиком. Он машет рукой мужчине за стойкой. Тот, как и подобает гостеприимному хозяину, машет в ответ, улыбнувшись гостям. Впрочем, Лаки интересует отнюдь не улыбка или выпивка — да-да, даже несмотря на то, что урчит голодным зверем живот — а глаза. Синие, похожие на ту реку, глаза. И если бы Лаки был бы художником, он определенно написал бы их. Взгляд того, кого ранее назвали “Випи”, кажется по-домашнему мягким. Так обычно смотрят на близких людей — хотя скорее всего все заключается в специфике его работы, но это Лаки благополучно упустит из виду, обходя умные слова и заменяя их на неловкую ответную улыбку. — Будет сделано, присаживайтесь, — спокойно проговаривает трактирщик, закатывая рукава рубашки и доставая пару кружек. Кажется, даже не замечает этого взгляда — ну, или, на худой конец, попросту игнорирует в упор. Драма-драма-драма! И ничего не поделаешь. Лаки окидывает взглядом таверну: светлое помещение с большими окнами и множеством стульев встречает его не задорными разговорами пьянчуг, а пустыми местами. Должно быть, сейчас разгар рабочей недели; все заняты сбором урожая или, быть может, скотом. Это не касается разве что пары бродяг с дырявыми, выставленными напоказ ботинками. Те мирно беседуют о чем-то неизведанном, почти шепчутся, то хохоча, то стукаясь кружками. Взгляд путника, пока не спешащего занять свое место, переходит на вывески: портреты дам с пышными прическами, а также различные пейзажи, узнать из которых Лаки может лишь малую часть. Остальные же кажутся чем-то нереалистичным: будто бы не таким большим раньше был королевский дворец и словно не было ранее таких обширных полей с колосьями. Только дома. Разрозненные деревушки среди невспаханной земли, а более централизованная система с крепкими строениями. Неужто Король смог победить свою тяготу к природе и позволил людям позариться на светлую землю? Ах, да. Королева. Точно, теперь здесь уже несколько лет как правит королева. По крайней мере так сказал кучер. Опять же, мужчина, которому до конца верить Лаки все еще не собирается. И все же дома все иначе. По крайней мере было. А здесь прямо как в приключенческом романе или. . .какой-нибудь интересной книжке с попаданцами? Да-да, точно! “Герой приходит в таверну к мирному жителю, чтобы набраться сил и вновь начать покорять одно государство за другим”. Разве что герой этот вздрагивает, когда слышит мягкий голос позади. — Здесь выпивка и курица. Последнее — за счет заведения, — Випи улыбается немного, кивая Лаки, а у того, кажется, и вовсе перехватывает дыхание. Как в романе любовном или. . .Ой, все! Он попросту отвык от людей! Определенно отвык, да так, что щеки пылают. А еще Випи просто красивый. На огонек похож, такой, медленно тлеющий. Обычно такие огоньки обожают мотыльки, а еще их рядом приятно оставлять, используя как источник света ночной. Одним словом, прекрасные. Быть может, потому Лаки взглядом провожает крепкую, но оттого еще более изящную спину, когда Випи, будучи не только барменом, но и разносчиком, возвращается за деревянную, расписанную красками стойку? Отменный запах, уращий желудок и полное отсутствие манер для “господина”! Ах, позор, но как же все равно, когда кура в медовом соусе буквально тает на языке! Кусок за куском, с румяной картошкой и сладкой морковью, Лаки уплетает огромное блюдо, мешая пряность мяса с пенной горечью. Сразу видно, что все это готовилось с душой. Кстати о душе и, по совместительству, о доброте. — Шпашибо Вам! — Оборачивается Лаки к кучеру, почти дожевав аппетитный кусок. — Не знаю, что бы я без Вас делал, — улыбается он губами, опять же, сохранить стараясь остатки манер “господина”. Да такого господина, что даже ножа в руки не берет. Впрочем, в ответ он не встречает ни порицания, ни осуждения. Наоборот, кучер, выказывая морщины на старческом лице, кивает в ответ с улыбкой на улыбку: — Да брось. Мы ведь должны помогать друг другу. Выпьем же за доброту! — Хохочет старик, и стук деревянных кружек слышится на всю таверну. Кажется, с такими людьми рядом легко забыть о насущных проблемах. Выпивка остается на губах приятной остротой, а еще. . .еще вместе с парой глотков появляется смелость, когда-то захороненная в сердце: хочется подойти к трактирщику и узнать побольше о том месте, где он оказался сегодня — а, быть может, узнать и самого хозяина таверны чуть лучше? Энтузиазма через край. Лаки прямо-таки светится, вытирая измазанные сладким соусом пальцы до покрасневших подушечек. Хотя бы потому что хвататься за листы нужно исключительно чистыми руками — ну, и потому что перед Випи хочется предстать в лучшем свете. Да-да, все еще он доказывает себе, что ничего, кроме доброжелательности, здесь нет. Так доказывает, что румянец на щеках видит даже старик своим наверняка с возрастом помутневшим зрением: — Беги-беги, любопытный бельчонок, пока еще кто не пришел. Я могу подождать. На старт, внимание, марш! До скрипа стула о пол и неловкого “ой”. Лаки хватает перо с листом, срываясь так, словно ждал разрешения десяток, нет, сотню лет. Разумеется, в голове его царствует литературная “гипербола”, как это бывает в эмоциональных книжках, однако мысль не заставляет себя ждать: вот он, Випи, в пяти шагах намывает кружки и напевает себе что-то под нос. Выглядит мило. Все также мягко, словно Лаки знает его много-много дней. А еще голову поднимает, тут же улыбнувшись и позволив себе показать веснушки, несколько закрытые кудрями. — Можно спросить, что интересного бывает здесь? — Слышится приглушенно. Забираясь на высокий стул, Лаки чуть ерзает. Кажется, все-таки он отвлекает его от дел, а еще по едва хмурым бровям кажется, что сейчас его отправят куда подальше, однако через секунду Випи попросту убирает ненавистный стакан с прилипшей к краю каплей и кивает, как ни в чем не бывало. Сторонник перфекционизма, но ради гостя работу можно отложить. — Разумеется. Тебе сплетни или факты? — Он подпирает рукой щеку, любопытно опуская взгляд на принадлежности, и выдает протяжное “а-а-а”, будто за секунду понял целый смысл жизни. — Так ты из этих. . .писателей что ли? — Тут же хмыкает, явно задумавшись, а Лаки все больше и больше удивляется тому, как быстро этот человек способен менять одну эмоцию на другую. Он словно рисует все новые и новые лица, но не то, чтобы это плохо конкретно сейчас. О Випи нужно будет чуть позже сделать запись в дневнике, а еще заглянуть пару раз — не обманул кучер, алкоголь здесь и правда хорош. — Так вот, — прерывает раздумья Випи вновь. — Говорят, на следующей неделе они наконец-то покажут правительницу! Королевская семья, понимаешь? Ох боги, я так хочу увидеть ее! Она, должно быть, само совершенство, — Випи словно сияет в этот миг, прижимая сырые от воды ладони к сердцу, и улыбается так нежно, словно овеян любовью. Разве что в сумме с мокрым пятном на рубашке это выглядит немного несуразно. — Мне довелось лицезреть появление принцессы Наяды всего раз, когда она была во-от такая крохотная! Очень милый и добрый ребенок со светлыми глазами. Уверен, она продолжит быть для нас прекрасной правительницей! — Випи опирается на стойку, вновь взгляд опустив в листы. — Ты запиши это, запиши! — Звонко произносит он, просияв также, как небо, которые ныне не затмевают тучи. Разве что запинается, смахивая рукой стакан до звона. Замолкает. Моментально. — Ага, а еще не забудь вписать, как они взяли под стражу того ублюдка, который грохнул Серги, — Лаки аж пером царапает лист, дернувшись от резкого женского голоса. Хмурится, чувствуя приторно сладкий запах парфюма, и кашляет звонко-звонко, потому что некоторые дамы, судя по всему, любят вылить на себя половину флакона за раз. Манеры? Нет никаких манер. Только звенящая наглость и стук каблуков, а еще занятое место справа, аккурат там, откуда Лаки еле успевает забрать бумаги. — Марго, — кратко бросает дама тут же, поправив кожаные перчатки. И Лаки почти хочет возмутиться, но замечает количество драгоценностей и позволяет себе только разочарованный вздох. Избалованная девица, да? Помнится, отец говорил бежать от таких, теряя ботинки, или напрочь прятаться, затаивая дыхание. Дамы эти требовательны до жути, а еще ничем не оправдывают подобного поведения. Ну омерзительно же! Аж тошнит. — Марго, аккуратнее. И сейчас все будет, — Випи, кажется, на глазах бледнеет, а у Лаки ощущение такое, будто его сейчас будут давить с двух сторон. Ранее назвавшая себя Марго садится рядом и закидывает ногу на ногу элегантно, но почему-то и эта самая элегантность не вяжется с первым впечатлением о ней. Лаки бросает на нее кроткий взгляд из любопытства: высокие сапоги и костюм, а еще собранные в простую прическу волосы. Она словно противоречит той паре девушек, которых довелось встретить у входа в таверну. Он были в платьях и с аккуратным макияжем, нет, даже не так. Их платья были идеально выглажены, а макияж выглядел свежо и изящно. У Марго же на веках черные тени, а помада напоминает крепкое красное вино. Что-то из фраз “не подходи ко мне” или “пожалеешь, что взглянул”, потому Лаки спешно утыкается в бумаги, стараясь дописать все то, что было сказано до появления дамы. От повисшей в воздухе тишины, кажется, даже шум на улице не спасает. “Раз, два, три. . .Раз, два, три. . .” — считает Лаки про себя, будучи почти готовым вновь стать героем и позволить себе ее прервать. — В общем, недавно одного из приближенных к короне убили. Это как раз Серги, ам. . .бывший муж Маргареты. Я точно не знаю, что произошло, но его нашли мертвым у себя в кабинете, пока мы с Марго. . .с Маргаретой были здесь. Убийцу покажут послезавтра, если суд приговорит его к казни, — Випи заметно мрачнеет, сжимая в руках кружку, и немного покусывает губы. Спасает Лаки, разумеется, но цену платит неприятную: тихим шипением от появившихся ранок. Обстановка в таверне, однако мрачнеет, и не спасают ее ни большие окна, ни светлые занавески, ни даже пейзажи на стенах. Все будто бы бледнеют, место оставляя далеко не самым хорошим новостям. Марго, однако, только подливает масла в и без того кипящий мозг путника, ставшего свидетелем странной “семейной” перепалки: — Да боже. Одним идиотом больше, одним меньше! — Раздраженным хмыканьем прерывает любую жалость к себе дама, придвинув бокал. — Пришло время умных людей. Видишь ли, ты действительно счастливчик. Застал ту особенную систему, что поощряет хорошие поступки и карает за плохие. Я считаю, что это прекрасно. Мы же не звери какие-то, чтобы вести самосуд, — Марго по пальцам тянет с себя перчатки, заметно расслабляясь. И Лаки это кажется еще более странным: вдова ведь должна горевать, разве нет? Вот только все встает на свои места, стоит израненной коже показаться из-под перчаток. — Он бил меня. И бог его за это наказал, — Она вытягивает руку, прокручивая ею так, чтобы показать весь рисунок из шрамов, синяков и ожогов с самым что ни на есть невинным лицом. Под пышными черными ресницами ни тени сожаления или страха. Только надменность, присущая человеку, явно обиженному на жизнь, и стойкость, которой обладают лишь те, кому довелось угодить в сам ад. Быть может, Лаки и утрирует, будучи созданием начитанным и пожившим всего ничего, но Марго или Маргарета, как угодно, похожа на александрит, сокрытый сотней стен. Такой Лаки видел лишь раз, аккурат на шее королевы Анны. Он поглощал весь поступающий свет, не возвращая ничего, также, как Марго сейчас бессовестно забрала всю радость и беззаботность, но тут же, поменявшись в лице, улыбнулась: — Должно быть, я тебя напугала. Прости за это, — произносит она, быстро надевая перчатку обратно. — Приходи поглядеть на наглеца, что посмел пойти против всех, — лишь стукнув по бокалу, завершает она свою недолгую историю. Словно артистка, выступающая на публике. Арлекин, то смешащий людей, то доводящий до слез и пережатого нитями нервов сердца — даже если это чисто физически невозможно. На шее ее — странный кулон: мелкая змея с парой изумрудных глаз. Даже не попрощавшись, она уходит, оставив за собой только странную горечь от алкоголя, нервный вздох бармена и чернила, попросту вытекшие на бумагу. “Кажется, за это время мир действительно успел измениться”.