regalis.

      Что будет, если наглецу дать голос? Быть может, он произнесет хоть одно умное слово? Отнюдь. Он будет там, на трибунах, тешить собственное эго, капая желчью с высоты, как с пьедестала, и считая, что только его мнение, то самое, ограниченное кучкой стенок в голове, верное. Джек таких видел. Не одного, не двух и даже не десяток. Их глаза, пустые и глупые, глядели на него сверху вниз. Их кривые зубы показывались в надменных улыбках, а руки с неровными, пожелтевшими ногтями, награждали речи его нарочито вежливыми аплодисментами. Те звучали в зале как какофония, давящая на уши до кровавых рек. Помнится, когда Джек вышел оттуда, вернее, когда его буквально вышвырнули с аккуратно написанными тезисами, он долго не мог прийти в себя. Упертость была его вторым именем, а чувство гордости держало за горло до тошноты. Люди глупы — это он знал еще давно. Люди лицемерны — и это, к сожалению, подтвердилось снова. В тихой улочке, пройдя пешком порядка получаса, он жадно глотал эль, периодически прижимая холодную бутылку к горячему лбу.

***

Мистер Сикерт был человеком поистине любезным. Снимал когда-то сделанную женой шляпу, здороваясь со стариками на улицах, и называл имя каждого, выказывая дружелюбие — и фактически стараясь выставить его напоказ. Юный Джон отцу подражал: сложенными пальцами он водил по воздуху, изображая идентичный жест, и улыбался также широко, выкрикивая нужные имена. А если ошибался, то непременно краснел, становясь похожим на алые розы в саду Мисс Друитт. Женщина всегда ласково называла их огоньками, потому что этот сорт, купленный у одного из приезжих торговцев, подолгу цвел и был намного ярче, чем то, что удалось вывести ей самой. Мистер Сикерт шел по широким дорогам, где обычно разъезжали старые телеги с продовольствием, а над его головой ярко светило солнце, впервые за два дня выбравшееся из-под облачной завесы. Лучи бегали по его морщинистому лицу, отчего тот жмурился и пытался прикрыть глаза рукой, скользили по белой, но вымазанной в земли и удобрениях рубашке с вышивкой и завершали свой недолгий путь на ботинках, на починку которых Мистер Сикерт потратил весь вчерашний вечер. Сын же бежал рядом. Наблюдал за шагами отца и старался идти ногой в ногу, прямо как недавно маршировавшие в честь дня рождения принцессы белых роз солдаты. Удивительно, но Алые Розы — вот уже десять лет правящая семья в королевстве — позволили провести своим главным конкурентам такой праздник и даже, по совместительству, объявили следующий день днем отдыха, позволив работягам ненадолго забыть об обязанностях. Тогда юному Джону, который все тянул ручонку к огрубевшей руке отца с множеством мозолей, казалось, что это лучший день в его жизни. Никаких занятий, никакой работы по дому! Вот, еще немного, и они окажутся у полей, чтобы полежать среди колосьев и понежиться в лучах прекрасного солнца. Впрочем, юный Джон не учел, что от жары может поплохеть и что уже через час он будет устало прижимать к взмокшему лбу отцовскую флягу с элем — напитком, которого он пока не пробовал, однако к которому вскоре пристрастится.

***

Под треснувшей маской идеала скрываются пороки, наспех перешитые хлипкими стежками. В маленькой комнате, на чердаке дома, где внизу вновь стоит гул и гам от открывшейся таверны — очередной из десятка, нет, сотни в этой части страны — Джек коротает дни за скромную цену. Тучная женщина, работавшая за баром и по совместительству владевшая всем домом, оказалась слаба к, как она выразилась, “книжным красавцам”, хотя Джек с самого начала засомневался в том, что такая, как она, хоть что-то знает о толковых книгах. Любимый эль у нее кончился, потому, как гордый добытчик, Джек вернулся домой вдрызг пьяный, но со стаканом воды. Пару капель пролив на разбросанную литературу и перечеркнутые строки в собственной рукописи, он пошатнулся. Элли, вроде так ее звали. Да-да, надо бы зайти к ней завтра и сказать, что денег у него больше нет и, по всей видимости, не будет. От одной только мысли, как скромную обитель придется отрабатывать, его тошнило. Наружу просились две, нет, три бутылки эля, влитые им самолично в одно горло, а еще пончик, который, как удачно, он стащил у одной из посетительниц “Задорной Анны”. Там всегда собирался всякий сброд, но у бармена был хороший вкус и то чувство толка и меры: он никогда не позволял гостям ввязнуть в драки или перепалки, всегда находя компромисс. Собственно, так Джек бесплатно и напился, жалуясь на жизнь и вещая с порога о том, как за последнюю неделю похоронил всю свою семью — иного выбора всяко не было, а семья, ну, что с них взять. Вряд-ли его уже ждут домой. На ум приходило только броское слово “карма”. Хотя бы потому что от обиды хотелось лезть на стену, а фантазии, ранее возносившие его минимум на позицию кого-то неимоверно близкого к короне, словно пытались выесть его мозг изнутри. Нервно постукивая пальцами по старой столешнице, испачканной краской, клеем и грязью, которую он так и не смог оттереть, Джек думал, чем теперь можно себя занять. Бессмыслица. Прямо как несколько торчащих ниток на новой рубашке, купленной пару дней назад специально для сегодняшнего события. Нащупав, он принялся понемногу тянуть их, в голове держа мысль о стежках и о пришитых к людям масках. Джек не имел каких-либо познаний в медицине. Единственное, с чем он был знаком — рукописи городского врача, доверенные им совершенно случайным образом. Впрочем, еще с детства он обладал умением убеждать людей в чем угодно. Он упал головой на подушку, подняв слой пыли. Слова терялись, упорно не желая собираться в единый здравый — или хотя бы наполовину здравый — вывод. Джеку казалось, что если он хотя бы немного повернет голову набок, они напрочь вытекут чернилами из черепной коробки. Стежки. Некрепкие стежки. Как те, которые у него получались, когда он гостил у старика Томаса. Тот учил его перевязывать раны и зашивать их на шершавой животной коже. Не сказать, что подобные навыки когда-либо пригождались Джеку, однако их он еще тогда, в юности, посчитал крайне полезными. Прикрыв глаза и вытянув руки, он водил ими по воздуху, словно шил. Только в очерствевшем за годы воображении игла была ржавой, а вместо куска кожи он зашивал собственный рот. Мгновение, и Джеку показалось, что нити можно нащупать пальцами. Сорвать кривоватый пунктир, повисший среди тьмы и запаха пустых бутылок, обнажить собственное омерзительное нутро: все то, что он годами запихивал в глотку, слепить стараясь образ обходительного и верного героя. Джеку хотелось взять в руки блестящий скальпель. Аккурат как тот, который старина Томас держал дрожащими пальцами, нанося на кожу новые царапины. Это Джек обосновывал интересом и довольно странным вопросом: если снять ту маску с лица, действительно ли под ней окажутся кровь и гниль? Действительно ли будет так больно, что он тут же упадет без сознания или закричит во все горло? Или, быть может, он, как и тот безвольный кусок свинины, не почувствует ничего. Повернувшись на бок, он боязливо прижал к себе колени. Кровать неодобрительно заскрипела, когда Джек, внезапно для самого себя, дернулся от холода. Он глядел в стену, сверля взглядом покрытую трещинами краску, отдавшую с годами яркий цвет. Черные тонкие ломаные напоминали рисунки: те, что расположились пучком повыше, были похожи на дерево, а те, что пониже — на старуху, захотевшую ненадолго отдохнуть в тени. Джек поежился, пытаясь высмотреть ее лицо, но так и не смог, сдавшись и просто крепче закутавшись в простынь. Одеяла не было. Вернее, одеяла не было сегодня, потому что вчера у него от усталости шла кровь из носа. Он бы поработал над тезисами и сегодня, но настроение оказалось настолько поганым, что делать ничего не хотелось. Одиночество резало его душонку заостренным ножом чересчур болезненно и невыносимо долго. Поначалу сопротивлявшись, он пытался найти компанию там, внизу, однако ни среди шутников, ни среди гордецов ему не было места. Повернувшись и от досады как-то слишком громко хмыкнув, Джек попытался оглядеть крышу сквозь пыльное окно. Та была совсем дряблой, об этом говорила и Элли, подставляя деревянное ведро под капающий потолок. Джек мог бы починить ее, это не составляло никакого труда, тем более теперь, когда все старания оказались тщетны, но эту надоедливую даму он не переносил на дух вместе с ее не менее назойливой компанией и крикливой манерой общения. Женщин он, в общем-то, почти всегда считал слишком эмоциональными созданиями. Змеиная Богиня, впрочем, за эти слова определенно отсекла бы ему язык.

***

Когда юнец вошел в храм, он нервно сглотнул. Мест подобных он особо не любил, однако мать пригрозила оставить его один на один с домашними обязанностями на ближайшие четыре часа в ином случае. Смотря под ноги и считая трещины на полу, он недовольно морщил нос от резкого запаха ладана и хмурился, когда мать, затянувшая крепче копну темных волос и спрятавшая их под платок от того, что сама не была в восторге от запаха и не желала, чтобы он оставался на ней, тут же повела его вглубь. Она всегда любила сидеть на скамьях спереди и отчего-то обязательно слева. А еще всегда говорила, что Богиня обязательно услышит ее молитвы и позволит ей наконец обрести счастье и покой — так она завуалированно отзывалась о тех балаганах, которые устраивал муж, и не позволяла себе ни единого плохого слова в его сторону при ребенке, создавая впечатление, будто бы очередные крики и ссоры привиделись юнцу. Джон, впрочем, подыгрывал ей, представляя их общую семейную жизнь страницами из книги, которую благополучно утащил у соседей. Старый роман, где воспевались бравые рыцари Красных Роз, ходившие под алыми флагами, и где они променивали свои семьи на службу, желая заполучить как можно больше наград от короны. Отец ведь был таким же. Работал, злился, когда что-то у кого-то не получалось, но достаточно быстро приходил в себя, успевая сдержать не то колкое слово, не то тяжелый вздох. Джон, впрочем, видел, как меняется его лицо: замечал морщину между бровей, становящуюся все более явной с каждым разом, наблюдал, что руки мистер Сикерт всегда сжимал в кулаки, тут же разжимая, и недовольно щурил глаза, на секунду или две замечая оскал. Джону казалось, что все его слова были лживыми ровно с того дня, как он однажды проснулся от криков матери. А еще Джону не было жаль ни ее, ни его как ни странно, ведь все люди ответственны за свои судьбы, верно? Церковь он именно поэтому не любил: все эти излишества с колокольнями, блестящими от солнечного дня витражами и чтениями одних и тех же строк, которые твердят лишь о прощении и терпении. Джону казалось, что даже детские сказки звучат убедительнее, а их он прочитал немало, выменивая вкусные ягоды и яблоки, которые выращивала мать, у соседских ребят на уже прочитанные ими книги.       На вопрос “Что же ты хочешь рассказать мне, дитя?” Джон всегда отвечал “Ничего”. Человек в белой рубашке хмурился всегда также, как и отец, потому мальчишка не понимал, почему же мать к нему так рвется каждый раз. Впрочем, когда с него переводили внимание на мисс Сикерт, Джон всегда прислушивался к их разговорам: даже будучи ребенком, ему удалось догадаться о том, что скрывается за словами “змеевство”, “семейная печаль” и “Богиня отвернулась от меня”. Здесь нужно было быть совсем дураком, чтобы не сложить два плюс два — Джон, кстати, математику не особо любил — и не понять, что речь идет о мистере Сикерте. В особенности, когда мисс Сикерт болезненно трогала то руку, то ногу, то устало потирала шею. Священник всегда отвечал одними и теми же словами. “Богиня поможет Вам”, “Покайтесь, и Вам станет лучше”, однако помимо слов и взглядах, задерживающихся аккурат на груди мисс Сикерт, он не делал ничего. Джон презирал его за это. Искренне презирал, надеясь, что когда они придут в следующий раз, его уже не будет.

***

Только с годами Джек понял, что мать, каждый раз приходя в тот обшарпанный серый храм, бежала от одиночества. Сейчас оно резало душу Джека сильнее обычного. Заостренным ножом, но крайне неумелыми движениями, от которых неистово хотелось выть, словно делал это кто-то совершенно глупый. Долго-долго Джек рассматривал стену, прежде чем зарылся в темные волосы грязными пальцами и закричал. Не так громко, чтобы его услышали первые этажи, но достаточно, чтобы начало саднить горло. Люди на трибунах все еще глазели на него, сидя в голове. Они тыкали пальцами, ржали как лошади в конюшне мистера Кларенса и, что раздражало больше всего, коверкали его слова.       “Уличные записки” и “Дневничок сумасшедшего” влились в его память намертво. Уже при мысли о таких сравнениях Джон мечтал напороться головой на торчащий из деревянного дверного косяка гвоздь, о который позавчера порвал рубашку. Все они были бесталантными самодурами и все они, змеи бы их побрали, считали нужным высмеять его идеи, постоянно указывая, что они утопичны, и едва ли зная значение этого слова. Их талант не стоил и пары золотых монет, завалявшихся среди пыли под кроватью. Их мнение не стоило ничего. Да, такое даже в Мертвое море сбрасывать страшно! Вдруг испортит еще воду и разгневает тамошнего божка. . . Джек накрыл голову подушкой, вдохнув запах пыли и трав, которые Элли всегда использовала для мягкости кудрей. На секунду Джек подумал, что неплохо было бы привести ее сюда и отвлечься на час-другой, однако тут же вспомнил, что эта дама всегда обладала крайней степенью назойливости и вела себя так, словно хотела заделаться в его мамаши. Джек кинул подушку на пол, давя приступ тошноты, и нащупал украденный стакан рядом с кроватью.       — Катились бы вы все к праотцам, — сухо произнес он, моргнув пару раз, чтобы перед глазами перестало темнеть. Как-то ему довелось вычитать о “Мертвом море” — водоеме, где обитает одно божество. И как-то кто-то написал, что туда попадают лишь поистине потерянные люди. Что же, Джек только сейчас осознал, что речь шла вовсе не о воде в богами забытом лесу. Ему хотелось показать им, всем тем, кто смеял усомниться в нем и его гениальности, каково это, извечно тонуть и заполнять водой сомнений легкие. Ему хотелось, чтобы все они молили выпустить их, схватить за руки и позволить в очередной раз вдохнуть побольше воздуха. Впрочем, чужие мольбы сейчас были сродни бредовым идеям, автором которых являлся человек, третьи сутки лишенный сна. Джек помнил, как множество лиц глядели на него не то с замешательством, не то с интересам, какой проявляют к детям, когда те новорят удариться головой об угол стола. Он попытался стереть неприятные воспоминания куском ткани, который когда-то был полотенцем, но вздрогнул, услышав строгое “ты здесь никто”. Обернулся. Протер глаза снова. Позади покоились все те же старые трещины в стене, и Джек далеко не сразу понял, что эта фраза тоже звучала только в его черепной коробке.       — Да катись ты к змеям! — Вскочил он тут же, швырнув в стену стакан. — Лети туда и не возвращайся! — Завопил в ответ тому высокомерному человеку с завязанными в тугой хвост красными волосами. Тип в ответ только захохотал, эхом в голове пытаясь достать до последних частиц здравомыслия. Дрожащей рукой Джек схватил кремовый фрак и наспех накинул его на себя. Взгляд его потемневших глаз метался по комнате в поисках чего-то острого или, на худой конец, просто тяжелого. Он не заметил, как из руки хлестнула кровь, когда схватился за осколок стекла. Не заметил и того, что оставил бордовый отпечаток на косяке. В ушах стоял стук собственного сердца, и Джек уже не обращал внимания ни на беспорядок на лестнице, ни на то, как от него отшатывались люди на первом этаже.       “Ты здесь никто” — застряло эхом и давило-давило-давило так, будто голову вот-вот разорвет. Ноги ныли, но Джеку было все равно. С реки дул ледяной ветер, а по улочкам столицы начал стелиться молочный туман. В нос бил запах вылитого на фрак эля вперемешку с великолепным ароматом сточных вод и роз, которые в сумме давали нечто прекрасно-омерзительное.       — Великая Богиня, если ты меня все еще не оставила, будь добра, подари мне немного удачи, — злобно захихикал он, сверкнув глазами, когда спустя полчаса безлюдного брождения по улицам от бедного района до одного из богатых он все-таки заметил до боли знакомую фигуру. Все же где-то после столь плохого дня должно было повезти. И все же тот человек, который выговаривал имя Джека, скрипя зубами, как раз неспешно прогуливался возле ворот. Полосами лунного света было покрыто его лицо, словно он блуждал по темнице собственного слабоумия, а одежда, идеально белая, олицетворяла прислужничество глупцам. Самому же Джеку белый претил. Его кремовую одежку — потому что, согласно указу короля, носить можно было лишь светлое — украшали исключительно красные розы. Они расцветали на ногах и шляпе, словно добавляя что-то прекрасное в эту скуку. Впрочем, помимо роз на нем багровели и пятна крови, все еще капающие с руки.       — Эй, — он крикнул не своим голосом. Нагло усмехнулся, сжав осколок сильнее.       — Простите? — Мужчина обернулся, хмуря красные брови, и перевел взгляд вниз. — Кажется, Вы меня с кем-то путаете, — тут же пробормотал он, но Джек в ответ вскинул брови и расхохотался.       — Да бросьте, друг мой, Вы ведь так аргументированно недавно рассказали мне, почему мои труды — ничто. Серги, верно? — Он натянул на лицо самую вежливую улыбку, которую только смог, и прежде чем перепуганный высокомер сделал шаг, схватил его, прижав к прутьям. Лунный свет падал на один его глаз, темный, как сама бездна, в то время как тень одного прута наполовину скрывала злобную гримасу. Сердце бешено стучало в ушах, а руки задрожали лишь сильнее, только уже явно не от страха.       — Никто, да? Я никто, правда? — Он скалился. Замахнулся, второй рукой крепко сжав шею, и вознил осколок в живот. — Мне кажется, не ту семью Вы выбрали. В моде нынче алый.

***

Он глядел на собственные руки, ощупывая их и едко шипя от боли. Опомнился только когда холод успел пробрать до костей, а туман перекрыл дорогу назад. Витиеватой белизной он очерчивал окровавленное тело, при виде которого к горлу у Джека подступала тошнота. Он думал встать и уйти. Затеряться среди прутьев и тех теней, но теперь нервно хихикал с занятной картины черного силуэта в клетке на земле.       — Что же ты, милая, диктуешь мне мою судьбу? — На мгновение Джеку показалось, что где-то справа нервно шипят змеи, донося ему пророчество, вот только оказалось, что это просто шелест листьев кустовых белых роз. Недолго думая, Джек поднялся с места на дрожащих от перенапряжения ногах. Зачесал волосы назад, так и не обратив внимания на то, что уронил цилиндр, и вытер остатки крови о нежные лепест ки цветов. “Так-то лучше”. С места убийства уходить не стал. Хотя бы потому что возвращаться действительно было особо некуда — да, и не очень-то хотелось.