regalis.

Доски скрипели под его ногами, а палач, облаченный в красный — символ второй семьи — уже ожидал его, успев в короткий срок переплести веревку. Когда Джек подошел к нему, он резко схватил его за плечо. “Два, три, один, пять” — настукал пальцами так, что если бы Джек не собирался умирать, на коже непременно бы остались синяки. Толпа ликовала. Король что-то произносил своим старческим, хриплым голосом, а Джек лишь наблюдал, как от излишней нервозности — или, возможно, срыва — все плывет перед его глазами. “Два, три, один, пять” — держал он в голове, отчаянно стараясь сосредоточиться на чем-то. “Два, три, один, пять” — вновь прокрутил он, когда деревянная плитка под его ногами распахнулась.

***

Фэллоуфилд был поистине “теплым” городком. Даже солнце здесь, казалось, освещало тропинку вдоль поля золотыми лучами, и медленно, почти лениво закатывалось за горизонт. В нос Джона бил запах свежей травы, а на пальцах ног оставались небольшие кусочки земли, когда он уже минут как десять бежал до самого дальнего дома. Рукава его некогда белой рубашки были грязные и мокрые, ведь отчего-то на ум ему пришло поискать ракушки у реки пару часов назад, штаны, закатанные по колено, он и вовсе забыл поправить, а ботинки, чтобы отец не наругал, Джон с особой гордостью нес в руках. Сам полировал, сам старался. . .Да, и кожа, знаете ли, была весьма дорогой — впрочем, взбалмошные юношеские идеи иными и не являлись. За полем находился небольшой лес, а в глубине его — хижина. Джону пришлось сбавить шаг, чтобы не насобирать ногами насекомых или упавшие ветки: теперь вместо бега он с осторожностью обходил все препятствия, принимая позы на редкость странные. Старая дверь недовольно, почти возмущенно скрипнула. — Мэри! Мэ-эри, Ты тут? — Окликнул ее юноша, зарываясь ладонью в темные, вьющиеся волосы. Несмотря на наказы отца состричь их, к своим шестнадцати годам он все еще противился. Впрочем, львиную долю женского внимания за подобную прическу он все-таки получал: пара подруг периодически дарила ему то венки, то заколки, чтобы челка не мешалась во время работы. — Мне нужна-а. . .эта. Как ее. Бузина. И шиповник! — Джон несколько рассеянно прижался плечом к полному заноз дверному косяку, но о решении своем быстро пожалел, потирая локоть. — Да-а, да, Джеки. Я тебя услышала, погоди минутку, мой хороший! — Бодрый женский голос словно никак не соотносился с пропитанным насквозь стариной окружением. Джон взглядом окинул висящие выцветшие полотна с незнакомыми ему пейзажами, пробежался глазами по забившейся между деревянными брусами пыли, и скользнул на половицы, мерно поскрипывающие от малейшего движения. — Привет, Джеки, — она появилась так тихо, что Джон почти подпрыгнул. Короткие, небрежно срезанные волосы ее легко концами соскользнули с правого плеча, как только она наклонила голову. Черные, похожие на чернила, они создавали видимость, будто бы дама сошла с какого-нибудь наброска безымянного портретиста, о котором сама и рассказывала. Тонкие кисти рук с яркой сеткой вен держали пару склянок и книгу в коричневой, потертой обложке. Джон не смог прочесть названия, но был уверен, что это либо что-то оккультное в силу ее увлечений, либо роман о путешествиях, опять же, в силу того, что ее всегда тяготила рутинность происходящего. — Как ты, мой хороший? Расскажи пока, или, лучше давай я тебе расскажу, что у меня произошло, м-м? — Защебетала она с легкой улыбкой на алых губах, а Джон, видевший подобную красоту среди сверстниц крайне редко, едва мог подобрать слова. Мэри Джейн Келли была родом из Розфорда. Нередко она рассказывала Джону, изначально случайно на нее наткнувшемуся, об окружающих их городах. Это была близкая подруга уже почившего старика Томаса. Джона она ласково называла “Джеки”, вкладывая в это имя какой-то сентиментально-романтический подтекст, а юноша, очарованный компанией столь умной женщины, особо против не был. Именно благодаря Мэри Джейн Джону стало известно, что в Розфорде замок семьи Алых роз выглядит как неприступная крепость, а на крыше приходской церкви рядом — ровно тридцать девять шипов. Сороковой извечно ломался то ли из соображений высокой морали, то ли по велению второй семьи. Уиттердейл же, как говорила Мэри Джейн, побывавшая там целых три раза, славился созданием именно белых роз. Белый Король, правящий еще два века назад, назвал город в честь тех самых сортов и умелых мастеров, ухаживавших за ними. Блэкбрук-Вэйл, как упомянула Мэри Джейн всего раз — был городком на границе двух королевств. Вся земля в нем сгорела по прихоти Северного Короля, и, говорили, что он так страшно гневался, что ее все еще нельзя было привести в чувства. Людей там жило немного, еще меньше, чем здесь, а потому сейчас от города, фактически, осталось лишь название, не более того. Джон помнил все это, нет, знал наизусть точно также, как и творения Сэра Томаса Мэлори о белом принце, желавшим стать королем. Изучал досконально аккурат так, как рассматривал зарисовки работ портретистов, чьих имен не нашел ни в одной книге старины Томаса. Все эти годы он находил спокойствие и умиротворение среди подобных книг, а когда Мэри Джейн разрешила приходить к ней в любое время, он и вовсе мог ночами сидеть у нее на втором этаже в компании пары свечек и бегло записывать на старую бумагу свои впечатления от того или иного произведения. Что-то было эдакое в мысли, что мир не заканчивался на работе, запахе роз и рутине. Что-то двигало им, подталкивало к большему. Вернее, сейчас подталкивало буквально, когда Мэри Джейн легко коснулась его плеча, а ее змеиные зеленые глаза поглядывали не то на острые скулы юноши, не то на его кудри. — Так как ты, мой хороший? — Она легко усмехнулась, пару раз щелкнув пальцами второй руки перед бледным лицом, на что Джон недовольно хмыкнул. — Да нормально. Старик опять завтра сказал помочь ему, буду ведра с водой таскать, — он закатил глаза, скрестив руки на груди, и тяжело вздохнул. — Достало меня все это уже, знаешь. Я не хочу быть, как они все, — вдруг выдал Джон, поджав губы, и невзначай обернулся в сторону окна, поглядывая на лес позади и убеждаясь, что его никто не слышит. О причине, по которой он ранее бежал так, и о том, что старик решил пустить его недавние наброски в топку, он умолчал. Как-то стыдно было признавать, что его мысли нашли применение в костре или камине наравне с безжизненными брусками и сухими ветками. Мэри Джейн, однако, будто бы поняла все без слов. Не стала спрашивать, с чего такие выводы, или убеждать Джона в том, что жить так, как он сейчас, действительно стоило. Мэри Джейн, в общем-то, была единственным человеком в Фэллоуфилде, кто подобного не сказал бы никогда. И Джон ее за это ценил. Безмерно. Как лучшую подругу, несмотря на то, что она была лет так на десять старше, и тем более несмотря на то, что если бы отец с матерью когда-нибудь бы и прознали о подобных его вылазках, ему бы явно грозил домашний скандал и работа в теплицах до конца своих дней. Вместо утешений она, выждав, когда Джон соберется с мыслями, внезапно взяла его за руку: — Пойдем, Джеки, у меня для тебя кое-что есть, — защебетала Мэри Джейн вновь, и голос ее казался Джону солнцем, которое проглядывалось сквозь тучи. Он легко улыбнулся, ну, постарался улыбнуться, вытирая ноги о входной ковер с разноцветным орнаментом и проходя в самое сердце дома: в огромную гостиную, увешанную картинами, зарисовками и чертежами. Обитель Мэри Джейн была похожа на крик умалишенного для обычного человека и на уголок гения для самого Джона. Он всегда с превеликим удовольствием разглядывал стены, письменный стол и небольшой шкаф со стеклянными бутыльками и старыми надписями на них. Мэри Джейн ненадолго оставила его, легко зашуршав подолом длинной черной юбки, и скрылась за углом, откуда вскоре повеял запах душистых трав. Сам же Джон упал на один из трех стульев с покорябанными ножками и мерно начал на нем покачиваться, словно ища угол, под которым можно было бы лучше рассмотреть зарисованную напротив башню. Как-то Мэри Джейн сказала, что в нее селят королю неугодных, и что на самом деле важна не сама башня, а то, что находится под землей. Джон попытался представить себе нижние этажи, однако же ему эта конструкция вскоре показалась несколько неудобной: зачем пытаться еще больше скрыть от чужих глаз то, что уже прячут каменные стены? Он мотнул головой, сначала перевел взгляд на планировку королевского сада, а оттуда — на горы. Небольшой веревочный мост между двумя скалами казался ему тонкой нитью на желтой бумаге. Недолго думая, Джон встал с места и подошел ближе: действительно, мост был очень тонким, почти жалким, на фоне величественных, непоколебимых гор. Едва заметно были прорисованы несколько путников, решивших испытать судьбу, и Джону отчего-то показалось, что лучше уж идти по этому хлипкому мосту, нежели торчать в небольшом городишке и таскать воду. Они ведь дойдут, куда хотят. Или, на худой конец, попытаются, а он что? Будет дальше слушать бурчания старика и наказы по типу “ты должен заниматься хозяйством”? К своим шестнадцати годам Джон так и не полюбил кого-либо из животных, за которыми ухаживал. Ему претил запах конюшни и невыносимы были свиные морды, но еще больше раздражал факт, что об ином пути не шло и речи. Мать всячески навязывала девушек, у которых из достижений были лишь шитье и истории про подруг. Джона это каждый раз выводило из себя. Почему он вообще должен был строить дом и заводить чертову семью? Почему он просто не мог бы уехать путешествовать также, как Мэри Джейн, или жить любимым делом, как старик Томас? Почему обязательно, непременно сильно он должен был вообще рано вставать и куда-то идти после бессонных ночей за изучением заметок по арифметике или философии? Джон склонил голову, обиженно кусая губы. Жалко. Нет. Он жалок. — Э-эй. Ты чего приуныл? Давай, иди сюда, я нам чай сделала, — Мэри Джейн, заметив до боли знакомую позу, обняла его руку. Ее теплые, почти горячие от возни с травами и кипятком пальцы мягко потянули Джона к столу. Она улыбалась так, что все печали его в миг растворялись. Может, потому он уже через пару минут перестал думать и о доме, и о ведрах, и об уродских свиных мордах, ждавших своей еды? Только взглянул на соседнюю стену, на оборванный по углам рисунок выжженных полей. — Как думаешь, почему Король так разозлился? — М-м? — Блэкбрук-Вэил. Должно быть, произошло что-то серьезное, — он сомкнул пальцы в замок, рассматривая падающие от лампы на них мягкие тени. Когда Джон сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться окончательно, он почувствовал приятный аромат специй и клубники. — Блэкбрук, говоришь? — Мэри прижала палец к губам, словно в голове вспоминала карту королевства, и буквально через минуту, будто поставив на этом огромном рисунке нужную красную точку, продолжила. — Он не хотел этого, полагаю, вернее, мне не до конца известно, чего он вообще хотел. Я была на севере всего раз, и там. . .Довольно печально. Должно быть, они все просто вымотались и попросили ночлег? Или поесть хотя бы? Они ведь эти. . .почти кочевники. За исключением столицы. — То есть они вовсе не плохие люди, как нам говорят? — Ой, да вам всем много всякого понарасскажут вечно, не смеши меня! Плохой человек никогда не сознается в том, что он плохой. В особенности если сидит у тебя высоко над головой. Ему всегда проще свалить вину на простой народ. — Но это ведь. . . — Неправильно, да. Вот только у них всех кишка тонка, чтобы сказать об этом. Особенно в Розфорде. Думаешь, им самим нравятся эти вычурные празднования? — Она внезапно расхохоталась, и смех ее напомнил Джону перезвон колокольчиков. — Не глупи, Джеки. Они говорят, что служат Богине, но при этом всегда оскверняют ее имя. Ты ведь знаешь, что по Розфорду гуляет туман, забирающий души? А ты видел, что болтается у их величеств на шее? — Мэри Джейн, так и не тронув собственный чай, упорхнула к небольшому комоду со шкатулками, свечами и резным зеркалом. — Я ведь для тебя это и приберегла. Ну, и еще кое-что. Так, по мелочи. Долго-долго говорить не хотела, но мне придется уехать, поэтому вручу все сейчас, хорошо? Ты главное ни в коем случае по мне не скучай, не нужно, — сжимая в руках небольшой сверток, она развернулась так резко, что громко скрипнули половицы и волнами пошла юбка. Только сейчас Джон заметил, что глаза ее стали необычайно грустными: казалось, вот-вот, и Мэри Джейн заплачет, сжав до белых пальцев пергамент. Однако же она сдержалась, протянув его так, словно там была куча драгоценностей. Джон легко коснулся ее рук, бережно погладил их и принял подарок. Его сердце наливалось теплом от одного только факта, что даже перед отъездом она позаботилась о нем и вспомнила. Драгоценностей под шуршащей и витиеватой, как чешуя, оберткой не оказалось. Однако же там лежал дневник, на первом же развороте подписанный как “Лоренц”, и содержал он в себе записи не только о Королевстве Роз, но и о его соседях. Это Джон понял по вложенным бумажным закладкам, принимающим форму журавлей. Помимо дневника однако весьма потрепанного и как раз таки идеально подходящего под эту ветхую хижину, в еще один кусок пергамента с зеленой лентой была завернута подвеска. Все тот же журавль, но намного-намного меньше. Мэри Джейн легко подхватила ее с чужих рук, аккуратно расстегнув и обогнув стул. Цветочный аромат темной ткани ее наряда ненавязчиво окутал Джона с головы до пят, а руки ее казались такими же мягкими, какой бывала недавно сбитая подушка, и такими же заботливыми, какими для Джона еще давно-давно были лишь руки матери. Она легко погладила его по щекам, аккуратно прибрала кудри и расстегнула несколько верхних пуговиц, скользнув с воротника на ключицы так, чтобы ткань рубашки не мешала подвеске. Мгновение, щелчок, и вот, серебряный журавлик холодом припал к груди Джона, аккуратно покалывая его своим клювом. — Поздно уже. Они ведь будут за тебя беспокоиться, — шмыгнув носом Мэри Джейн нежно уложила руки на его острые плечи и взглянула на темные, похожие на бездну глаза. — Джеки, у тебя еще все впереди. Это моя роль почти сыграна, а ты сможешь забрать свое и жить так, как пожелаешь. Обратно он уже не бежал. Так, еле брел, цепляясь носками ботинок постоянно либо за растения, либо за внезапные кочки. Мэри Джейн Келли всегда казалась ему человеком поистине удивительным и родным, потому, даже зная, что она все еще там, но понимания, что скоро эта хижина опустеет, он несказанно сильно скучал. Джон сжал в руке плетеную сумку со всем необходимым для матери, и, откровенно говоря, Джону было наплевать, что солнце уже давно ушло за горизонт и что родители наверняка начали беспокоиться. Он все думал о ее теплом взгляде и о ее словах. Они все, абсолютно все жители Фэллоуфилда во что-то верили, но вера Мэри Джейн была другой. В отличие от матери, привыкшей ходить по храмам и церквям, Мэри Джейн верила в людей. Не во всех, далеко не во всех, и Джону казалось чем-то лестным быть среди тех, о ком она говорила с душой и кому рассказывала о себе. Он вернулся к небольшой речке и устало плюхнулся на берегу. Под пальцами чувствовались остывшие камни, а на коленях лежал загадочный дневник. Рассмотрев его внимательнее и заметив, что несколько несуразно почти в самом конце торчит белый лист, Джон осторожно вытянул его. “Джеки, я верю, что ты найдешь свое призвание. Поезжай в Розфорд. Донеси до их умов то знание, что было мне открыто. Но пусть речь твоя будет подобна витражу в соборе: свет истины прольется через нее, но лики и имена пусть останутся сокрытыми пестрым стеклом. Ибо мир предпочитает благородную тень — ослепительному солнцу правды. Целую, Обнимаю, Твоя М.Д.” Сжав в руках лист, он уронил голову и крепко-крепко зажмурился. Горячие слезы обжигали его щеки. Казалось, ему и правда более не было места здесь, в Фэллоуфилде.

***

“Если открыть глаза внезапно и резко двинуть головой, то непременно сильно заболит покрытая синяками шея.”

Джек глядит на трещины наверху, видя не просто однотонный потолок, а что-то донельзя знакомое и до боли в висках невыносимое. Слабость в руках не позволяет вытянуть их вверх: Джек морщится, давая им просто свисать с кровати, и предпринимает еще пару безуспешных попыток сменить позу и избавиться от ощущения затекших конечностей. Скрипучий матрас более не дает уснуть, а тишина, от которой даже собственное дыхание кажется громким, сейчас вовсе не мешает, приглушая шум в голове. Джек разворачивается на плечо спустя где-то полчаса. Почти вскрикивает, что ему вовсе несвойственно, и с грохотом валится на пол. Судорожно ослабшими пальцами он пытается отогнуть хлопковую, тонкую ткань рубашки. Жмурится, потому что от резкого удара становится невыносимо тошно, и, помимо тонкого слоя то ли какой-то мази, то ли просто какого-то отвара, он замечает на коже четыре ярко-синих пятна. “Два, один. . .Два, три, пять, один. . .Нет, вовсе не так” — почти бормочет он, но в последний момент оставляет мысли безудержно болтаться на кончике языка вместе со вкусом трав и ягод, вернее, со странной сладкой горечью от них. Это он понимает, потому что в стране все недуги лечат одинаково. Да, и матушка каждый раз настаивала шалфей и шиповник и заставляла выпивать по стакану в день. Смутные воспоминания ложатся тонкой вуалью на его из без того плохо функционирующий спросонья разум. — О, надо же, — звоном в ушах звучит внезапный голос. — А я думала, с-сил в себе больше не найдешь, — из яркого тембра он переходит на вкрадчивый шепот. Джек слышит шаги, все те же тяжелые и четко выверенные, а после — загнанно хрипит, когда хватают за волосы. — В глаза мне с-смотри, — маска скрывает ее оскал. Джек же, до конца не понимающий, что происходит, лишь чувствует, как сильно у него пересохло в горле. Взгляд переводит в сторону. Ржавым мечом в висок врезается реальность. Джек сдерживает отчаянный крик. Все та же комната семь шагов в ширину и девять в длину: ничем не изменившаяся, разве что теперь на полу не разбросан уголь, а мальчишка, небрежно оставленный Джеком так, словно тот — самый что ни на есть безответственный родитель, явно где-то прячется. Сам бы Джек от этой дамы тоже спрятался. Особенно от ее рук, норовящих забраться не то, что под одежду, а под самую кожу. — С-скажи, как ты это с-сделал, м? Что ты натворил? — змеей она забирается на него толкая так, что обессиленное тело его валится спиной на пол. Пуговицы не расстегивает: рвет хлипкую ткань, скользит пальцами по пропахшей снадобьями коже вверх и смыкает их на синей шее, аккурат также, как обычно на нее ложится веревка за несколько минут до конца жизни. — Я убью тебя. С-с-самолично убью тебя, потому что мои палачи не могут работать не идеально, — продолжает шипеть она у самого уха, и Джек чувствует, как из-под маски исходят тонкие нотки спиртного. Вспоминает опять. Минуту, две, три. Площадь, разговор, веревка. Площадь, крики, распахнувшиеся створки его собственной сцены. Агония. Вернее, то медленное чувство, когда легкие сжимаются от недостатка воздуха. — Ты провис-сел там гребаный час и вс-се равно жив. С-скажи честно, ты продал душу “Ей”? Хотя к чему ей твоя с-скудная душонка. Ты жалок. О Великая, как же ты жалок. Даже с-сдохнуть не можешь, — вьется она, пальцы сжимая так, что Джек едва сдерживает отчаянный хрип и жмурится до звезд. — Мра-азь. Какая же ты- — Довольно, — когда Джек открывает глаза, его зрелищу предстает донельзя интересная картина. Аккурат зеркально даме в красном, облаченные в белые перчатки руки ложатся на чужую шею, а из-под блеснувшей маски на нее глядят синие глаза. — Брось этот фарс. Или ты решила учинить самосуд? — С усмешкой произносят, пальцами пробегаются вверх к подбородку, чтобы голову той, что шипеть перестала, развернуть резко. — Его Величество даровал пленнику неприкосновенность, а ты больно часто стала пользоваться полномочиями. — Я? Я всего лишь считаю, что это какая-то ошибка. — Единственная ошибка здесь — ты. Убирайся, — хлесткой пощечиной в столь абсурдном диалоге ставится точка. Однако же Джек не глядит показавшееся под маской исполосованное лицо из какой-то определенно аристократической вежливости. Его вниманием завладевает другое: белый бумажный журавль, выплавленный то ли из серебра, то ли из стали. Качнувшись на шее хозяйки, он словно плавно и мягко приземляется обратно на ее белую блузу, идеально дополняя орнамент на корсете. Чувство дежавю не покидает его. Отнюдь не от того, что дама, пришедшая первая, вызывает в теле целую бурю эмоций, которая импульсами слишком медленно доходит до мозга, а потому что подвеску эту, донельзя похожую он видел довольно часто. Даже слишком.

***

Семья белых роз всегда славилась своим гостеприимством, однако все отчего-то молчали, что второй ее чертой было обезличивание. Джек успел это понять, когда увидел, что даже горничные носили в длинных коридорах маски. И как великая добродетель, которая не должна была скрывать своего лица, работала так? Он путался в одинаковых коридорах замка, где на стенах совпадали даже портреты, сбивался с темпа, совершенно не успевая за дамой в белом, однако не проронил ни слова: вряд-ли ей было интересно, что внезапно помилованный заключенный еще не до конца оправился. Ковры в коридорах полностью заглушали звук шагов, потому Джек каждый раз едва ли не подпрыгивал от несущегося мимо слуги с подносом. Все окна были закрыты, и ему так и не удалось понять, какой сейчас был час, а небольшие принадлежности на комодах, как ему показалось, повторяли друг друга на каждом третьем коридоре, имитируя различия то ли для обитателей замка, то ли просто по воле его хозяина. Джек думал, что они шли невыносимо долго, в полном молчании. А еще ему казалось, что даже если он и надумал бы сбежать, то попросту не смог бы найти выход. Полутьма коридоров таила множество секретов нынешней правящей семьи, и Джек, откровенно говоря, уже не хотел лезть в этот чертов омут после всего произошедшего. Он медленно щупал пальцами ноющую шею при одной только мысли о тех неделях и едко-едко шипел, стоило надавить чуть сильнее. Наконец, за большими дверями, похожими на два огромных щита, он увидел главный зал — по крайней мере назвал его таковым, не успев толком побывать в остальных частях здания. — Ваше Величество, узник прибыл, — женщина, все это время шедшая впереди, наклонилась, вытянув правую руку и прижав левую к груди. Светлые волосы ее прядями рассыпались на белой блузе, а сквозь губы вылетел едва уловимый, но весьма нервный вздох. Джек нахмурился от упоминания собственного статуса, который всеми силами желал забыть. Однако же, более ничего не сделал. Только оглядел темные, свисающие с колонн шторы, и витражи, играющие исключительно с черным, белым и серым. Гнетущая обстановка ощущалась каждым позвонком, когда стражники скомандовали ему поклониться, а зрители — да, именно зрители, ведь были одеты они не так, как слуги, и вовсе не носили масок — виделись Джеку премерзким шумом, отдаленно напоминающем возню в суде и на площади. Он чувствовал себя комедийным персонажем в этой гнилой обстановке. Всем телом питая ненависть к подобному образу, он не мог проронить ни слова — да, и не очень-то и нужно было — и не смел сделать ни шага. Даже когда подтолкнули и вынудили буквально рухнуть на разбитые колени. Белый, глянцевый пол окрасился алым. Джек губы сжал и принялся кусать до крови, чтобы не заорать в голос от ноющей боли и того, как отвратительно ткань штанов грязно-серых впилась в израненную кожу. Посмешище. Ах, слово это било колом в самое сердце. Травило изнутри ядом чужих насмешек. В тот момент Джек возжелал о смерти. Так несказанно сильно, словно не был несколькими днями ранее на площади. — Довольно. Оставьте нас, — знакомый голос ножом вонзился в его барабанную перепонку. Цикл: чувство тошноты, впивающееся в горло, этот голос и пустота. Джек зажмурился, не желая более ничего и никого слышать, а люди, находившиеся в зале, словно бесследно исчезли, пока он пытался прийти в себя. Тени. Нити. Маска. Ассоциации блуждали по его разуму так, словно он совершенно лишился здравого смысла. В какой-то момент ему несказанно сильно захотелось вырвать их из собственной головы и остановить само время, чтобы разорвать череду повторяющихся событий. Впрочем, последнее не представлялось возможным. Потому он попытался отвлечься также, как делал это с самого детства, чтобы мириться с тем, на что не мог повлиять. Джек отчего-то вспомнил слова старой подруги, вздохнул тяжело и все же поднял голову. Казалось, он здесь вовсе не должен был быть. Машинально он сжал ладонью рубашку, где ранее покоилось отданное ею ожерелье. Вновь вздохнул, собираясь с силами в последний раз: хотя бы потому что все еще считал данный разговор исповедью перед второй виселицей. И смирился — вернее, даже надеялся, что этот порочный круг разорвется. Правда, надеялся по-своему. Ведь если ему действительно была уготована роль шута, он был согласен ее сыграть. — Ваше Величество, почему же я был удостоен такой чести? Вы ведь могли оставить меня болтаться там, — он усмехнулся, обнажив на мгновение окровавленные зубы. Встал, несмотря на боль, и сделал шаг вперед. Кривой. Так, чтобы намеренно рухнуть в нескольких метрах от чужих ног. Казалось, он потерял все. Честь, принципы, доброе имя. Дорога назад ему не лежала, а чердак в кабаке за этот срок наверняка уже занял кто-то другой: Джеку было почти смешно от того, насколько жалким его сделали чужие указы. Нет-нет, обида там тоже была, но ее он приберег на потом. Хотя бы потому, что не до конца понимал, какие мотивы двигали Его Величеством. Он не мог разглядеть чужого лица из-за ярких лучей, но прекрасно увидел седые, сплетенные в косу волосы. Значит, не снилось. Джек моргнул пару раз, и когда картина осталась перед глазами совершенно неизменной, громко рассмеялся. Глупость. Несказанная глупость. Зачем вообще так близко подпускать того, кто позволил себе пошатнуть тонкий пьедестал власти? Он стер почерневшими кончиками пальцев выступающую из разбитых губ горячую кровь. — Должно быть, Она вас очень любит, — облаченная в белую, украшенную ярко сияющим жемчугом рука взмахнула. Джек уже хотел было спросить, с чего вдруг такие выводы, но тонкий голос серебряного журавля, очень-очень возмущенный, звоном отозвался в зале: отобранная у него подвеска еще там, в городе, упала к его же ногам. Джек схватился за нее. Сжал в теплом коконе исцарапанных рук. Единственная, кто верил в него. Единственная, кто с упоением слушал его истории. Она ярким витражом врезалась в его память. Горячие слезы брызнули из его глаз ручьями. Он склонился. Прижался лбом к ледяному полу, не выпуская журавля из рук ни на секунду, и завыл. По-звериному. Так, что слушателям с чувствительными ушами, если бы подобные здесь остались, непременно бы сделалось очень дурно. Она была всем. Она была солнцем среди этих серых дней. И ему казалось крайне неправильным, что он так про нее позабыл в свете последних недель. “Мэри Джейн”. “О, милая Мэри Джейн”. Джек, сбито извиняясь и молясь, шептал ее имя. Грезил так, словно давно зашитую рану ему вновь вскрыли острым лезвием. Рыдал. Взахлеб. Казалось, человек попросту не мог бы выдержать количества подобных переживаний и колоссального чувства вины, но вскоре Джек поднялся на дрожащие ноги. Хотя бы потому что сейчас добиться своего — все равно что получить от нее принятия собственных извинений за гордыню и эгоизм. — Вы будете служить при дворе, раз Она решила Вас благословить. Мы верны Ей и не смеем перечить Ее решениям, — пока Король говорил о Богине, Джек не мог выкинуть из головы касания мягких рук. Пока Король, поднявшись с трона своего отдавал Джеку почести, ему же самому казалось, что Мэри Джейн где-то рядом. Он покорно склонил голову, пропуская лестные слова, и улыбнулся, когда хриплый голос начал оглашать его новые обязанности. Ему было невыносимо плохо. И хорошо одновременно. Он словно воскрес и очнулся от той пелены, что одолевала его последние несколько лет. Словно вновь встретился с ней, хотя ее давно уже не было рядом. — В Ваших словах есть доля правды, а дочь моя — наследница, которой определенно нужно ее знать. Отныне Вы будете заниматься ее обучением, однако же если воспротивитесь воле Белой Короны, боюсь, Вас не спасет даже Она, — король взмахнул рукой, подзывая к себе нового подданного, и Джек, более стараясь не валиться на пол, неспешно подошел. Старческие руки его, худые, морщинистые, протянули маску, украшенную зелеными и алыми камнями. Джек наклонился, позволив ее завязать. — Возрадуйтесь же, Джон Сикерт мертв, а Вы же отныне можете считаться одним из нас, — прозвучало эхом, и двери вновь распахнулись. Однако же Джек совершенно не обратил на них внимания. Весь интерес его заняла выжженная тонкой линией перчатка. Правда, всего на минуту. Ведь роль шута требовала соответствия: улыбки, поворота и поклона. Весьма несуразного. Когда же он вновь поднял голову, Король держал в руке перо. — Ваше новое имя, — взмахнул он кистью, приглашая когда-то узника к столу. Серо-белые витражи играли на темных чернилах, и Джек, привыкший называть себя именно подобным образом, наконец почувствовал, как спали оковы с его ног. Недолго думая, он сильнее сжал перо в дрожащих пальцах. Имя. Подпись. И новая, столь (не)желанная жизнь.