regalis.

Двадцать дней — слишком короткий срок для того, чтобы познать не то что мир, да и себя, даже если узник сидел бы в комнате семью шагами в ширину и девятью в длину.

Пустые листы так и остались таковыми: даже под угрозой лишения головы и повешения он не был готов отказаться от собственных идей. Джек дураком не являлся и прекрасно понимал, что подобная бумажонка обрекла бы его на гниение в темнице. Ну, хотя бы потому что умалишенного, шепчущего о том, что обладатель короны бредит и грезит лицемерными идеями, вряд-ли бы выпустили за пределы нижних этажей. Он не был уверен, существовали ли подобные темницы через стену или две, но определенно знал, что Белый король за такое количество лет на престоле успел все предусмотреть. Услышав шаги — а их он слышать приучился к концу второй недели — Джек вскочил со своего места: стражники. Иные сюда не заходили. Он закатал рукава разорванной рубашки — наказания за попытку побега — и потер темными от пыли и грязи пальцами несколько медленно затягивающихся синяков на руке, однако вместо брюзги, который очень любил бить его именно по лицу и каждый раз умудрялся рассечь напрочь нижнюю губу, Джек увидел человека в красном и в золотой маске. — Здравствуй, — резкий женский голос острым лезвием разрезал тишину. — Джон Сикер-рт. Как занятно звучит, — обладательница этого голоса промурчала его имя, тяжелыми шагами сократив расстояние.  Стоило ей выйти в свет желтой лампы — зажженной свечи со стеклянным плафоном, как Джек мигом обомлел: она была высокая и худая. Бордовый корсет плотно стягивал ее тонкую талию, подобно змее обвивая и утягивая грудь. Шаги ее были выверенными и одинаковыми, словно каждый она продумывала заранее. Вопреки омерзительному запаху пота, которым несло от стражников, алые ее одеяния словно напитались кровью и дикими ягодами, ведь как только она пробыла в комнате ровно тридцать секунд, металлически-манящий запах заполнил все пространство вокруг. На секунду Джеку камера, крайне ненавистная, показалась не таким уж и плохим местом. На лице дамы была изящная золотая маска, полностью закрывавшая кожу. Алый бархат воротника ее блузы чуть трепетал, стоило ей взмахнуть рукой, обернутой в длинную перчатку с орнаментом роз, или с интересом наклонить голову. — Джо-он Сикер-рт, — вновь игриво произнесла она, напрочь лишая Джека дара речи. Она многим отличалась от всех тех женщин, которых он видел в детстве или в кабаке. Идеальные манеры, четко поставленные слова и до безумия, до лишения ума прекрасный голос. Когда она зашла, Джек вдруг понял, что ранее женщинам не удавалось так быстро заполучить его внимание — и не важно, что женщин в последний раз он видел еще до собственного заточения, и еще более не имеет значения факт, что он никогда не питал к людям особого любовного интереса. Джек даже понять не успел, когда она оказалась настолько близко, что легко ухватилась длинными, нежными из-за ткани пальцами, за его острый подбородок. Однако же, вопреки тому, насколько сильно он ценил личное пространство, он вовсе ей не сопротивлялся. — Окажешь мне одну услугу? — Дама нежно пробежалась пальцами по его щетине, скользнув по щеке вверх, легко заправила отросшие темные волосы за ухо, и усмехнулась. Едва слышно, но так, чтобы Джек отчетливо это заметил. Этот смешок был похож на предупредительный удар: такой, вежливый, чтобы зазря не ранить собеседника. Он заставил Джека отпрянуть: что-то не так было в ее обворожительности и обходительности. Быть может, потому что от нее все еще пахло кровью. Да так, что у Джека закружилась голова. Он попытался отступить шагом назад. Потом еще одним. Однако она четко ступала за ним след-в-след, не давая увеличить расстояние.  Его лопатки резко уперлись в каменную стену. И без того небольшая “клетка” показалась ему ничтожно малой, когда она легко вдвинула колено между его ногами и прижалась так, что он почувствовал биение ее сердце под слоями ткани своим. Обворожительная, украдкой мурчащая, она легко, по-кошачьи, выгнула спину и резко схватила его за волосы, перейдя с полного голоса на шепот. — Ты обр-речен, Джон Сикер-рт. Абсолютно обр-речен. И я пр-редлагаю тебе способ избежать казни. Слейся со мной воедино и стань одной большой моей частью. Стань таким же палачом, как и я, — Джек почувствовал, как безвольно он готов сползти по стене к ее ногам. Уперся тонкой тканью брюк в ее коленку, как какой-то подросток-мальчишка, впервые увидевший неимоверно красивую даму, но схватился за едва выпирающие кирпичи стены позади. — Я-а. . . — Джек потерялся напрочь, чувствуя, как его настигает этот аромат крови и ягод. Ощущая, как медленно она дышит, словно таится перед охотой. Ему было некуда бежать. Вопреки криком разума, тело отчаянно желало этого согласия. Джек нервно облизнул разодранные губы, незаметно, как ему показалось, сжав ее колено. — М-м? Боишься меня, верно? Ах, нет, не боишься. Таким, как ты, не знаком страх,  — она тихо посмеялась, выпустив из мертвой хватки клок его волос, но прижалась так, что Джеку пришлось затаить дыхание. — Тебя убьют, Джон Сикер-рт. И забудут. Потер-ряйся ср-реди таких же, как я, стань нашей частью. И, быть может, тогда тебя запомнят, — каждое слово ее было идеально подобрано, так, что накрепко оседало в черепной коробке. На шее он чувствовал холод ее маски, на собственных бедрах — ее руки, медленно скользящие вверх. Джек запнулся в словах, пытаясь разобрать собственные мысли. Тепло, исходившее от нее, от живой, статной дамы, буквально сводило с ума его изнывающие от одиночества сознание и тело. — Ха-а. . .почему бы тебе не отойти от меня? — Бросил он, из последних сил пытаясь здраво подумать. Где-то внутри что-то отчаянно кричало, что ему нужно бежать. Однако же, вскоре он безвольно уронил голову на ее нежное плечо, покрытое бархатом и обшитое золотыми нитями. — О? А ты так желаешь, Джон Сикер-рт? Пр-равда? — В отражении золотой маски, повернувшись, он увидел свое возбужденное выражение лица. Замялся. Невыносимо сильно замялся, заметив, что губы его стали сухими от частого дыхания, а сердце колотилось так, будто у него поднялась температура. Дама все не отставала. Казалось, она ядом залезла под его кожу, когда жадно вела горячими ладонями по его телу, медленно под идеально чистыми перчатками пропуская скрывающиеся за грязной рубашкой ребра. Джек был готов поклясться, что он вот-вот бы сошел с ума, если бы она продолжила задирать остатки его рубашки. Однако же, так и не дождавшись ответа, дама отстранилась также быстро, как ранее подошла, словно подобной близости между ними никогда и не было. — Упер-ртый ты, Джон Сикер-рт. Не то, что твой дружок, — усмехнулась она, блеснув маской в свете тонкого пламени. — Буду очень р-рада сообщить тебе, что уже завтр-ра мы встретимся на площади, — развернувшись на высоких каблуках так, что едва качнулась тяжелая ткань ее брюк, она неспеша, словно оставляя ему последний шанс, направилась к выходу. Все также тяжело дыша и наблюдая за каждым ее шагом, обессиленно осел на пол он лишь тогда, когда закрылась массивная дверь. Затуманенная голова взмокшим лбом упала в его руки. Он вновь облизнул губы, как ему показалось тогда, собирая остатки запаха — и даже вкуса — ягод с кровью. Даже когда коридоры давно опустели, Джеку все еще слышались ее тяжелые шаги.

***

Всю ночь он маялся от отсутствия сна. Невыносимо давящей казалась ему мысль отречься от собственных слов и все-таки согласиться на столь заманчивое предложение. Несколько раз даже он брал в руки кусок угля и расхаживал по комнате, подбирая верные слова, однако даже пройдя, как ему казалось, сотню таких кругов, что-либо написать он так и не осмелился. Знакомого, который ранее постукивал и рассказывал ему о своих краях, более не было. Джек точно не понял, когда он исчез: просто в один момент все стихло, и он долгое время не желал даже думать о том, что остался в полном одиночестве. Он, в целом, думать не желал. На ум лезли мысли о родителях, нещадными лезвиями распиливая его разум на части. Лезла теперь и женщина с блестящей золотой маской, словно сирена, манящая его присоединиться к палачам. Его метало от светлых мыслей к тем, о которых не принято рассказывать вслух. Ноги его то холодило от страха, что жизнь вот-вот закончится, то, наоборот, бросало в лаву от воспоминаний о чужом сердцебиении. Ему было стыдно. Как подростку, родители которого не вовремя явились домой. Ему было неимоверно стыдно абсолютно за все. Собственное существование казалось чем-то ничтожно малым в сравнении с властью других людей. Дама ведь была права: о нем забудут. Повесят и забудут, как о многих и многих до этого. Он не был на виселице первым и явно не бы последним.  Рассуждая об отсутствии своих возможностей и сил, Джек не заметил, как шепотом начал молить этот день быстрее закончиться, а после, осознав, что прошло уже слишком много времени — за все нахождение здесь ему относительно все-таки удалось научиться ориентироваться в сутках — осознал, что его попросту обманули. “Завтра” так и не наступило. Его не было “сегодня” и не будет через день. Он вообще не знает, когда оно будет и будет ли вовсе. Все, что оставалось делать Джеку — поедать себя же, царапая и отрезая от собственной личности по кусочку с помощью чужих слов и собственных укоров. Джек схватился за голову. Закричал. Тоже шепотом, потому что кричать вслух было нельзя. Упал, разбив собственные колени о камень, и зажмурился, как дите, лишь бы камера эта исчезла вместе с приговором.

***

Двадцать дней — срок слишком абстрактный, особенно если сбиться со счета. Хотя когда-то юному Джону Сикерту казалось, что двадцать дней — это неимоверно мало. Джек разговаривал с ним, с этим мальчишкой в закатанных штанах и порванных туфлях. Рассказывал ему, как ждал, что его с распростертыми объятиями примут в этом огромном городе, и упоминал с восторгом о том, что на улицах, как только он приехал, цвели розы. Сейчас он едва ли мог вспомнить, как они пахли. Пустые листы превратились в зарисовки по памяти: первый этаж кабака неровными линиями с силуэтами посетителей, собственная каморка под протекающей крышей, улица с резным забором, но без тела того грубияна и растекшейся по дороге крови. Черно-белые рисунки заменяли ему слова: они позволяли Джеку лгать, не объясняя ребенку, каким жестоким бывал мир время от времени. Одним утром Джон, как и всегда, сидел на скрипящей кровати, болтая ногами, Джек же поселился на полу и рисовал, сгорбившись, очередной шедевр, когда дверь, ранее открывавшаяся лишь для передачи все той же безвкусной каши, заскрипела в непривычное время. — Вставай. Пора, — хрипло произнесли, возвышаясь над Джеком и загородив и без того слабый свет. Он хотел было ответить, что сейчас вот-вот закончил бы картину и встал, однако его дозволения дожидаться не стали: резко взяли под руки и, пока тащили, запачкали пылью коридоров незаконченный семейный портрет.

***

Когда он думал, что самое мучительное — ожидать дня своей смерти, он и представить не мог, насколько тягостной будет дорога до площади. В тесной карете, когда напротив сидел стражник в черной маске, Джеку сделалось невыносимо тошно от молчания. В собственных ушах он слышал биение сердца, а в пальцах видел дрожь. Нескончаемую, как эта проклятая Богиней дорога, дрожь. Ему казалось, что проще эти руки вовсе отрезать, нежели терпеть собственную слабость. А еще ему казалось, что они катались по кругу, ведь шторы в карете были закрыты, а звуки на гул толпы на улице абсолютно не менялся от минуты к минуте. Джек невольно поджал губы, тяжело и громко вздохнув. Даже слишком громко. Однако же стражник никак на это не отреагировал: его казавшееся пустым из-за маски лицо даже не дрогнуло от излишне усталых вздохов. Джеку вмиг сделалось невыносимо плохо. Сомкнув зубы крепче, он еле сдерживал подступивший к горлу ком. — Оста-. . Остановите! — Почти вскрикнул, тут же закрыв рот рукой. Никто, однако, не отреагировал. По-прежнему. Будто все происходящее было единой картиной, а Джек, словно вырезанный с другого полотна, нещадно выбивался из нее. Он глубоко вздохнул. Потом еще раз. Потом еще и еще. Он попытался отвлечься: считал секунды, а после минуты дороги, и старался вслушаться в звучавшие голоса. Он старался забыться. Хоть как-то. Хотя бы ненадолго. Лишь бы не думать о собственной голове, покорно висящей на сломанной от петли шее. Он вздохнул. Еще раз. Еще и еще. Не помогло. Гул толпы становился все громче, собственные пальцы все яснее дрожали, а мысли. . .Мысли беспокойным вихрем переворачивали в голове все вверх дном. Человеку невозможно смириться со смертью. В особенности тому, кто с жизнью прощаться не готов. Джек боялся стать ничтожеством, тем, кого лишат права голоса и бесследно сотрут из памяти, однако сейчас, когда все уже было решено, его крики были бы ни к чему. Он молчал. То ли от привычки теперь молчать всегда, чтобы лишний раз не отхватить по лицу, то ли от осознания, что любое его действие более не имело значения. Он устало опустил голову. Расслабил шею так, чтобы понять, как именно голова будет болтаться в петле. Вздохнул. Потом еще раз. Потом еще и еще. Все шло по кругу, ровно как и ему казалось, пока карета резко не остановилась. — Ха. Добро пожаловать в последний путь, — дверь открылась и в нее сунулся мужчина с такой же непримечательной маской, какая была у человека напротив. Улыбнулся, а после. . .После, когда Джек вышел из кареты, его не привыкшие к свету глаза, ослепило яркое солнце. Из глаз его брызнули слезы, и если бы была возможность вытереть лицо, он бы непременно это сделал, однако кандалы казались ему непомерно тяжелыми, чтобы хотя бы на долю секунды поднять руки. Люди кричали: проклинали, желали быстрее сгинуть на виселице, осуждали, возгласами своими очерняя столь хорошую погоду. Он не слушал их. Почему?  Хотя бы потому что в этом более не было никакого смысла. Он попросту брел вперед черными от грязи ногами по брусчатке, и разглядывал ее сбитый рисунок, чтобы опять не смотреть на безоблачное небо или висящую на эшафоте петлю — ранее ему хватило доли секунды, чтобы почувствовать, как в желудке только при одном виде светло-коричневой веревки все скрутило. Перед глазами больше не плыли воспоминания о родителях, маленький Джон так и остался в камере, явно не поняв, куда уволокли Джека, а все остальное. . .Все остальное более не несло смысла, сохранившись в виде воспоминаний, которые вскоре будут забыты также, как и сам Джек. Доски скрипели под его ногами, а палач, облаченный в красный — символ второй семьи — уже ожидал его, успев в короткий срок переплести веревку. Когда Джек подошел к нему, он резко схватил его за плечо.  “Два, три, один, пять” — настукал пальцами так, что если бы Джек не собирался умирать, на коже непременно бы остались синяки. Толпа ликовала. Король что-то произносил своим старческим, хриплым голосом, а Джек лишь наблюдал, как от излишней нервозности — или, возможно, срыва — все плывет перед его глазами. “Два, три, один, пять” — держал он в голове, отчаянно стараясь сосредоточиться на чем-то. “Два, три, один, пять” — вновь прокрутил он, когда деревянная плитка под его ногами распахнулась.