Ladies and gentlemen, will you please stand?

oitooru такеру, привет я буду в сендае на выходных, если ты не против, я бы хотел с тобою встретиться 13:57 takekaru о эм так внезапно? что-то случилось? 14:00 oitooru нет, просто приеду вместе с другом 14:02 takekaru с ДрУгОм а я то-то думал, вы с иваизуми уже перестали шифроваться 14:03 oitooru я не его имел в виду, по-моему, это очевидно? мой друг навещает свою семью в сендае, я подумал, что тоже хочу навестить свою 14:04 takekaru оу да, конечно, я буду рад 14:04 takekaru сорри, не могу отделаться от ощущения, что ты смертельно болен и из-за чувства сожаления пытаешься наладить отношения 15:19 oitooru я не умираю, господи откуда у тебя вообще такие мысли 15:41 takekaru просто не понимаю, почему ты вдруг решил перестать игнорировать мое существование 15:42 takekaru после того как я вернулся из токио, ты мне ни разу сам не писал 15:43 oitooru на меня многое свалилось за последний месяц, такеру что меня, конечно, никак не оправдывает 15:43 oitooru я понимаю, что ты обижен, но, может быть, с моей стороны еще не поздно все исправить 15:44 takekaru мои друзья уверены, что ты очень херовый дядя, тоору но тебе повезло, что я тебя люблю 15:46 takekaru мама знает о том, что ты будешь в городе? 15:50 oitooru я ей не говорил 15:50 takekaru собираешься? 15:51 oitooru пока я хочу провести время с тобой, ладно? 15:51 takekaru ладно 15:52 // oitooru такеру меня ненавидит 20:27 hajiyou ты это по переписке понял? 20:29 oitooru именно 20:29 hajiyou при всем уважении к твоей любви к драме, такеру, по-моему, вообще не способен кого-то ненавидеть 20:30 oitooru ты это по одному единственному разговору с ним понял? 20:30 hajiyou ауч 20:30 hajiyou я всего лишь хотел сказать, что вы оба определенно умеете злиться, но ненависть – слишком сильная эмоция 20:31 oitooru он подумал, я пишу ему, потому что не хочу уносить нашу недосказанность с собой в могилу 20:31 hajiyou серьезно? 20:32 oitooru более чем 20:32 hajiyou ну, по крайней мере, вы оба стоите друг друга 20:32 hajiyou он тебя любит, тоору отсюда и его обида в этом нет ничего удивительного 20:33 hajiyou если ты все ему объяснишь, он обязательно поймет 20:34 oitooru вот бы мне твою уверенность 20:34 // takekaru я тут подумал хочешь заняться чем-нибудь вместе? 18:02 takekaru как в детстве ну или может просто в кафе сходить как захочешь 18:03 oitooru если честно, идея избегать кафе как можно дольше звучит очень привлекательно 19:17 takekaru интересно ты выразился 19:20 takekaru тогда у меня два варианта: боулинг или урок лепки из глины 19:21 takekaru если у тебя нет каких-то других предложений 19:22 oitooru мы вполне успеваем сделать и то, и другое я ведь целых два дня буду в городе 19:23 takekaru правда? разве ты не хочешь со своим другом побыть? 19:23 oitooru я ведь к тебе приеду, а не к нему с ним мы и в токио можем время провести 19:24 takekaru окей эм тогда я попрошу у подруги ключи от ее гончарной мастерской на субботу? 19:24 oitooru да, звучит отлично 19:25 oitooru а она прямо профессионально этим занимается? 19:27 takekaru можно и так сказать иногда делает что-то на продажу 19:27 takekaru у меня не получается так быстро и хорошо, как у нее, но кое-чему она меня все-таки тоже научила правда изделие не получится забрать сразу, но я могу отправить тебе его в токио после сушки и обжига 19:28 oitooru это не проблема 19:29 takekaru уже знаешь, что хочешь слепить? 19:29 oitooru думаю, да 19:30 //       В Такеру было так много от его матери. Тоору видел ее только по праздникам да иногда натыкался на посты в социальных сетях, но отрицать было бы глупо – Такеру не просто ее плоть и кровь так же, как он плоть и кровь Тоору, нет. Это что-то большее, кто-то больший, кого она носила под сердцем, чье имя Тоору узнал самым первым, а потом, бывало, шептал себе под нос, представляя, как сестра будет их знакомить, и как Такеру однажды будет им гордиться, и как Тоору научит его всему тому, что знает сам. Что гулять веселее всего после дождя, что если в школе урок на первом этаже, то в перемену можно прыгать прямо в окно, а не бежать к выходу. Что яблочный мармелад самый вкусный, а включенный ночью телевизор никто не заметит, если смотреть его без звука.       Такеру ничего этого, наверное, уже не помнил, так же, как Тоору иногда слушал истории из своего детства и с трудом верил, что то, о чем говорят мама и сестра, правда с ним происходило. В этом парадокс памяти: кто-то из вас обречен помнить больше. Тоору не должен был узнать, каково это – быть кому-то старшим братом, но быть дядей в восемь намного сложнее, чем быть братом, так что на самом деле у него никогда и не было выбора.       – Что будем лепить? – спросил у него Такеру, после того как Тоору уселся на низкий табурет напротив пока пустого гончарного круга. На теплом апрельском солнце было видно, что в сухом воздухе мастерской летают пылинки, и Тоору невольно засмотрелся на то, как они дрожат, как не останавливаются, потревоженные в выходной. – Тоору? Можешь помочь достать фартуки, а то мне не дотянуться?       – Да, сейчас.       В крохотной кладовке теснились не только полки с готовыми изделиями (в глаза сразу бросалось с дюжину идентичных вплоть до покраса чаек), но и дополнительное оборудование. Там же нашлись заготовленные куски глины, рядом с ярко-желтым стикером, который, подмигивал: для Т. и Т. !!       – Мог бы и не делать вид, что тебе нужна моя помощь, – Тоору смахнул упавшую на глаза челку, без труда дотянувшись до верхней полки. – Ты почти с меня ростом.       – Ты там немного подвис, я подумал, тебе пора подвигаться. Возьмешь глину? Надеюсь, ее хватит для твоей грандиозной задумки?       – Ты язвишь, или мне послышалось?       – Ты мне так и не сказал, что пришло тебе в голову, – положив один фартук на подоконник, Такеру накинул другой поверх своего худи, оставив завязки болтаться вдоль туловища. За прошедший месяц у него здорово отросли темные корни, и он то и дело почти нервно зачесывал волосы назад. – Если это какая-то сложная форма, то пока еще не поздно передумать, а то из милого совместного времяпрепровождения получится сплошное разочарование. Я ведь не профессионал, а дергать...       – Миска для хлопьев пойдет? – перебил его Тоору, прежде чем Такеру слишком далеко зашел бы в своих переживаниях. Тот опустил глаза на глину, которую Тоору по-прежнему держал в руках, прикинул что-то.       – Пойдет, наверное. Я пробовал слепить однажды, но там стенки вышли тонковаты. Ты где сядешь, здесь или там?       Тоору занял табурет напротив солнечного луча, пробивавшегося сквозь налетевшие облака, и Такеру подставил свой поближе, чтобы было удобнее помогать.       – Сначала просто почувствуй глину, улови момент трения, когда пора снова смачивать руки, – звучал его голос, почти такой же гладкий и вместе с тем своенравный, что и глина под подушечками пальцев Тоору.       – Мне кажется, это первый раз, когда ты меня чему-то учишь, а не наоборот.       Такеру хмыкнул, не отрывая взгляда от своего гончарного круга.       – Сейчас надо отцентровать. Смотри, для тебя должно быть легко. Руки ставишь вот так, этой как бы придерживаешь с одной стороны, а этой давишь вот этим местом, – он показал на внутреннюю часть ладони, и Тоору на краткий миг оказался в старшей школе, в знойном понедельнике, когда он впервые учил Такеру выполнять нижний прием волейбольного мяча. – Вытягиваешь вверх и чуть-чуть в сторону, руку можно опереть на бедро, чтобы было проще, вот так. А после этого нужно опустить глину обратно, давишь почти тем же местом, и другой рукой так же придерживаешь. Если с первого раза не получится, повторим еще раз.       Тоору попробовал так, как Такеру ему показал, и глина подалась под пальцами, тут же сместившись в сторону давления. Казалось, приложи он чуть больше усилия, и вместо стройной колбаски могло получиться два отдельных друг от друга куска глины. Смочив руки, он вновь нажал на педаль, попробовал повторить то же самое движение, но на этот раз аккуратнее, разрешив робости просочиться сквозь всю верхнюю часть тела в подушечки пальцев.       – А теперь веди ее обратно. Дави вот сюда, и посильнее, ты ее не испортишь. Смысл не в том, чтобы получилось идеально. Сконцентрируйся на процессе, на том, что ты чувствуешь.       Глина уже начала заполнять крошечные морщинки у него на ладонях, а по локтю стекала капелька коричневатой воды. Глаза с непривычки сохли в линзах, заставляя чаще моргать, и внимательный взгляд Такеру почти физически перескакивал с его рук на лицо и гончарный круг.       Когда Тоору снял ногу с педали, его кусок глины был даже отчасти похож на кусок глины на круге Такеру, но Такеру все равно сказал, что нужно проделать операцию еще раз, и это как с волейболом: с первого раза нельзя научиться отправлять мяч в идеальную арку под потолок, придется сделать несколько подходов. Так что Тоору принялся снова вытягивать глину в колбаску, и на сей раз пальцы с чуть большей точностью предугадывали реакцию материала, как со временем глаза научились предугадывать траекторию мяча.       Краем глаза Тоору заметил, как Такеру заерзал на своем месте, видимо, не мог смотреть на то, как Тоору обращается с глиной. Потом прочистил горло и, глядя куда-то в сторону, спросил:       – Вы ведь с Иваизуми до сих пор вместе?       Тоору не успел даже толком обработать сказанное, прежде чем с губ сорвался встречный вопрос:       – Почему ты спрашиваешь?       – Ну, твой друг... – Тоору было решил, что он стушевался, но Такеру продолжил мгновение спустя: – Если честно, вся эта история с поездкой к родителям прозвучала очень странно, – он закинул ногу на ногу, как будто вовсе передумал сегодня работать за гончарным кругом, и его безраздельное внимание отозвалось в душе Тоору горячим поцелуем ностальгии. Интересно, если бы сестра прямо сейчас написала ему с предложением провести выходные вместе, повел бы он себя так же, как Такеру? Разрешил бы ей стать частью его жизни? Создать еще одно совместное воспоминание? Стал бы так же заглядывать ей в рот без каких-либо гарантий, что завтра она по-прежнему будет готова найти для него время?       – Мы все еще вместе, – наконец сказал он и вытер руки влажным полотенцем. Разговор, решиться на который ему понадобилось десять лет, почему-то не хотелось начинать с испачканными глиной пальцами. – А с Шоё мы познакомились совсем недавно, когда я шел на психотерапию.       – Ты ходишь к психотерапевту?       – Об этом я и хотел с тобой поговорить.       "Хотел поговорить" это, конечно, преувеличение. Если бы ему дали выбор, он бы никогда в жизни больше не произносил слов "булимия", или "расстройство пищевого поведения", или "диагноз", или "болезнь". Не задумываясь выбрал бы безобидное безразличие людей вокруг, блаженное неведение. Их знание – груз на его плечах, знак вопроса, заставляющий задуматься о принимаемых решениях. Нет ничего легкого или простого в том, чтобы взять и рассказать о топях, в которые превратилось его сознание. Жаль, что из раза в раз легче или проще тоже не становится.       – У меня диагностированная булимия, – наконец сказал он, отвоевав слова у собственного неподатливого языка. – Уже четыре года. Но началось все еще в старшей школе, – на периферии Такеру снова заерзал, но не издал ни звука. – Осенью я перестал ходить к терапевту, но в последнее время мне снова стало хуже, и я возобновил терапию.       – Поэтому ты не выходил на связь? – голос Такеру прозвучал как скрип гончарного круга. Глазами он буравил пол, но, услышав в ответ лишь тишину мастерской, нашел глазами Тоору. Его лицо оставалось сухим от слез, но таким огорченным Тоору его еще не видел. – Ты сказал, что на тебя многое свалилось, ты это имел в виду?       – Да.       – И ни разу не подумал мне об этом рассказать? За... за почти десять лет?       – Ты и слов-то таких не знал, когда все это началось.       – А мама знает? – это прозвучало почти как обвинение, хуже даже, чем предыдущий его вопрос.       – Я ей не говорил, – слова ощущались как сухость во рту. Они с сестрой разговаривали только на семейных праздниках, да и на тех не часто оказывались вместе. – Может, в школе она что-то и подозревала, но сейчас наверняка уверена, что я это перерос.       – Но ты не перерос, – будто эхом отозвался Такеру. Вряд ли такое было возможно, но его лицо окрасилось еще одним, каким-то новым оттенком печали. Он попытался сесть поудобнее, но Тоору догадывался, что то, что заставляло его чувствовать дискомфорт, никак не было связано с жестким сиденьем табурета.       – Сейчас мне уже лучше, чем было в марте, так что не нужно об этом думать, ладно?       – Я просто... – он вновь запустил пятерню в волосы, встал на ноги, принялся мерить шагами тесное пространство мастерской. – Не знаю, как мне себя чувствовать. Злиться на тебя за то, что никогда ничего не рассказываешь, или сочувствовать, потому что это все полный, блин, отстой, – он взглянул на Тоору, как будто ожидал, что тот и вправду скажет, что ему в этой ситуации чувствовать, и Тоору едва удержался от едкой усмешки. Если он с собственными-то эмоциями до сих пор разобраться не может, что говорить про Такеру. И куда только ушли те дни, когда на любой его вопрос у Тоору находился однозначный ответ?       Не найдя слов, он глупо уставился на свои ладони. С утра пришлось снять все кольца, чтобы не запачкать, так что теперь ему даже некуда было деть мечущуюся под кожей энергию. И это так странно, быть настолько пустым внутри – и при этом чувствовать, как что-то безжалостно разрывает тебя на части.       – Это ведь не из-за меня у тебя снова... ну, все это началось?       Такеру по-прежнему стоял в паре шагов от него, обняв себя поперек талии. Будь у души физическое воплощение, на душе Ойкавы точно остался бы рубец в форме этого самого мгновения.       – Нет, конечно нет, – какой-то импульс заставил его привстать со своего места, и Такеру, увидев это, сделал полшага ему навстречу. Его руки повисли вдоль туловища, еще не приглашая, но уже не запрещая.       – Ты просто сказал, что это совсем недавно снова началось, вот я и подумал, что, может, мой приезд...       – Глупости, – он притянул Такеру к себе за плечи, и тот вцепился в ткань его толстовки как в спасательный круг. То, как с одним глубоким выдохом из его тела ушло все напряжение, Тоору ощутил где-то глубоко, на уровне костей и сухожилий. – Когда ты приехал, я уже едва держался на плаву, так что твой приезд наоборот не дал мне уйти во все тяжкие, потому что я не хотел, чтобы ты о чем-то догадывался.       – Больше месяца?..       – Мы все еще пытаемся определиться с точным моментом, когда все началось, это не так однозначно, как кажется.       Такеру что-то промычал, ослабив хватку и наконец позволив Тоору взглянуть ему в лицо.       – Тебе давно пора подкрасить корни, ты в курсе? – усмехнулся он, но Такеру не дал ему поменять тему.       – Должен ведь быть какой-то триггер, который все это вызвал. Ты знаешь, какой?       Легче было бы, если он не знал.       – Думаю, да, – Такеру бы, может, и не заставил его уточнять, но Тоору напомнил себе, что слова имеют силу. Если что-то произнести вслух, это становится легче принять. – Слова одного человека. Не твои, чьи-то другие.       – Кого-то важного?       – Это всегда кто-то важный, – он пожал плечами, потому что от этой части правды перестал бегать уже давно. – Их слова сложнее всего не принимать близко к сердцу.       Такеру еще какое-то время вглядывался в его лицо, ища что-то в носогубных складках или в мимических морщинах на лбу, потом заглянул ему за спину и, словно вспомнив о чем-то, сказал:       – Если ты хочешь, мы можем оставить эту затею с глиной и заняться чем-то другим. Я могу провести тебе экскурсию по кампусу, надо только тебе временный пропуск оформить. Ну, если тебе не хочется думать про посуду и еду, – добавил он, и это наконец расставило все по своим местам.       – На самом деле, я думал, что если слеплю миску, то, когда буду из нее есть, на ум будет идти что-то приятное, а не как обычно.       – О, – выдохнул Такеру, – об этом я не подумал, – он прикусил губу, очевидно задумавшись, и Тоору воспользовался моментом, чтобы поправить перекрутившуюся бретель фартука. – Тогда я могу для тебя ее раскрасить, когда она пройдет обжиг.       – Если у меня вообще получится что-то стоящее.       – Получится. Обязательно получится, Тоору.