Ladies and gentlemen, will you please stand?

kurootetsu ты уже говорил с ивой? 23:11 oitooru не успел пока 23:15 kurootetsu уже неделя прошла с того момента, как ты вернулся 23:16 oitooru знаю на такую тему не так-то просто разговор завести у него к тому же своих проблем прибавилось 23:17 kurootetsu просто смотри, чтобы это не растянулось на месяцы чем дольше откладываешь, тем труднее будет об этом заговорить 23:17 //       В спальне Иваизуми пахло свежей землей, а все потому, что цветку, который заменял ему домашнего питомца, понадобилась пересадка. С самого утра они поехали на воскресный рынок, по пути на который Ойкава мог только изредка бросать взгляд в окно, не до конца осознавая происходящее своим полусонным сознанием. Для восьми утра в Токио обитало решительно слишком много звуков, и хотя в машине царил лишь тихо мурлыкающий мотор да перестук пальцев Иваизуми по рулю, Ойкаве не удалось провалиться обратно в сон.       Когда они приехали, он сперва решил, что это очередной светофор. Последние десять минут он боролся с самим собой в тщетных попытках приподнять цементные плиты, давившие на его веки. Даже звук щелкнувшего ремня безопасности его не насторожил, в тот момент Иваизуми мог выйти из машины, и Ойкава решил бы, что ему всего-то надоело стоять в пробке.       – Тоору? – прикосновение его руки защекотало кожу чуть повыше локтя. – Ты можешь остаться здесь, я вернусь через пятнадцать минут.       Должно быть, он кивнул или промычал что-то в знак согласия, потому что в следующий раз он открыл глаза уже на парковке перед домом Иваизуми. На заднем сиденье лежало два мешка: один с землей, другой – с удобрением, и Ойкава смутно отдавал себе отчет в том, что переплел их с Иваизуми пальцы.       – Приехали? – спросил он, как будто не проще было бы просто осмотреться по сторонам и сделать вывод самому.       – Для человека с бессонницей ты удивительно крепко спишь.       На это ему оказалось нечего ответить.       – Какой из них легче? – Ойкава мотнул головой в сторону их новоиспеченных приобретений, и Иваизуми, хмыкнув, вытащил ключ из замка зажигания.       – Они оба по 3 килограмма, но, если хочешь, можешь выбрать тот, который тебе больше нравится.       Ойкава уговорил его поехать на грузовом лифте вместо обычного – просто из принципа. В конце концов, у них ведь был груз, верно? Помнится, несколько месяцев назад, когда Иваизуми позвал его к себе во второй или третий раз, он подумал, что, должно быть, о таком лифте идет речь, когда люди рассказывают о своих эротических рандеву в необычных местах. Не могли же они иметь в виду те маленькие коробки, которые представляли из себя обычные лифты? При всем уважении, людям с их ростом в таком крохотном пространстве будет крайне неудобно.       Перед тем как прозвучал звуковой сигнал и двери лифта открылись, Ойкава успел мазнуть по щеке Иваизуми губами, и тот ответил ему удивленным смешком.       – Не знал, что тебя заводит садоводство, – хмыкнул он. Обернувшись, Ойкава натолкнулся на его изучающий, если не сказать любующийся, взгляд. Прислонившись к задней стене лифта, он походил на засмотревшегося героя романа, с его уложенными на скорую руку волосами и написанным на лице тихим весельем. Он как раз потянулся за лежащим на полу мешком с черноземом, когда двери лифта вдруг начали закрываться, и Ойкава, вот так номер для полдесятого утра, не смог сдержать смеха.       Как и полагалось, во всей этой авантюре он выступал скорее инспектором, чем активным помощником. Иваизуми предварительно расстелил на пол пищевую пленку, и с кровати Ойкава наблюдал, насколько бесполезной оказалась эта мера предосторожности. Как Иваизуми ни пытался, в конце концов земля оказалась на чистом линолеуме, его собственных синих джинсах и даже на рабочем столе. Зато новый горшок, купленный у какой-то бабушки на Фейсбуке, чем-то напоминал горшок, украшавший вход в дом родителей Хинаты, такой же большой и такой же немыслимо хрупкий.       Так что да, в спальне пахло землей и было немного грязно, но от этого почему-то только глубже хотелось дышать. Со стола Ойкаве подмигивал полароид, подарок Такеру, для которого Иваизуми купил деревянную рамку. Его копия лежала у Ойкавы в бумажнике, и каждая потертость на нем это знак прошедшего времени, маленькое напоминание о том, как выглядит их любовь в момент, когда никто не смотрит.       – Как тебе?       Ойкава перевел взгляд на Иваизуми, который отодвинул горшок чуть ближе к стене и теперь с крайне сосредоточенным лицом ждал вердикта.       – Чуть левее.       – Будет задевать штору.       – Значит, правее.       Словно заметив что-то в его интонации, Иваизуми обернулся, с его губ упал недовольный вздох.       – Ты путаешь право и лево или просто издеваешься?       Пожав плечами, Ойкава перевернулся на спину.       – Мне просто нравится тобою командовать.       На самом деле весь этот день страшно напоминал что-то, что люди называют совместным бытом, только они-то решили пока с этим не торопиться. Иваизуми сказал, что его аргументы недостаточно весомы, и где-то в глубине души Ойкава был с ним более чем согласен. И это не говоря даже обо всем том, что повисло темным мороком над ними в последние несколько недель. Иваизуми, конечно, ни о чем не догадывался, оно и к лучшему, но и опасения Куроо были не беспочвенны. Как можно заговорить о таком, когда Иваизуми всерьез спрашивает его, нравится ли ему расположение цветка в его спальне?       – Если не хочешь, чтобы я лег на тебя сверху, подвинься в сторону, – от мягкого тычка в плечо Ойкава открыл глаза. Когда он успел их закрыть? Наверное, надоело пялиться в скучный белый потолок. Перехватив ладонь Иваизуми, он слегка потянул его к себе, вынуждая сделать полшага вперед. От его рук теперь пахло мылом, и их невозможно было не поцеловать, не после того, как они только что спасли растение от увядания в тесноте. – Хочешь выпить сока?       – Попозже. Через полчаса.       – И чем мы будем заниматься эти полчаса?       – Полежи со мной?       Они иногда обнимались в кровати, но Ойкава обычно оказывался сверху, просто потому что ему нравилось чувствовать на себе блуждающие касания Иваизуми, прижатого к матрасу. В этот раз, впрочем, сложно было даже представить то титаническое усилие, которое потребовалось бы для того, чтобы поднять себя с кровати и поменять позу. Так что он лишь с полусонным любопытством наблюдал за тем, как Иваизуми карабкается на кровать, и со странным спокойствием чувствовал медленно придавливающий его к матрасу вес его тела.       – У тебя сердце колотится, – тихо прокомментировал он, потому что при такой близости не было нужды говорить громче шепота.       – Еще одно слово, – пыхтя, он чуть приподнялся, чтобы поудобнее обнять Ойкаву за плечи, – и массаж перед сном сам себе делать будешь.       – Я, кстати, видел, что есть такая техника, когда массажист садится вот сюда, на грудь, и надавливает на определенные зоны. Вроде, очень расслабляет.       Его слова заставили Иваизуми замереть, а потом и вовсе подняться на локтях, чтобы заглянуть ему в глаза.       – Садится? Типа задницей? – он скептически приподнял брови, и, встретив в виде ответа лишь краткое мычание, усмехнулся себе под нос. – Ты безнадежен.       – Нет, правда, есть такая техника!       – Охотно верю, – хмыкнул Иваизуми, кладя голову обратно Ойкаве на грудь. – Тебе сережки не впиваются? – с этими словами он легко обвел то место, где под тканью футболки выступал пирсинг. Спустя столько лет Ойкава к нему настолько привык, что порой даже не замечал, но каждый раз, когда Иваизуми обращал на него внимание, хотелось заглянуть под футболку и убедиться, что он правда все еще там, поблескивает на фоне бледной кожи.       – Нет.       – Если хочешь, поспи, я тебя разбужу через полчаса, – его пальцы уже начали лениво переминать левое плечо, совсем как когда Иваизуми пытался помочь ему расслабиться перед сном. Часто это помогало с засыпанием, но что-то подсказывало, что полчаса сна сейчас будут стоить ему пары часов безнадежного валяния в кровати ночью. На языке вертелась заготовленная фраза, которую они обсудили с психотерапевтом, но насколько уместно было бы заводить такой серьезный разговор, когда голова Иваизуми поднимается и опускается с каждым вздохом Ойкавы?       Вместо этого он, окинув взглядом бескрайнюю белизну потолка, спросил:       – Как думаешь, у Макки и Маттсуна все будет нормально?       – Почему ты спрашиваешь?       – Не знаю. Мне бы не хотелось потерять лучшего друга, – еще и по такой глупой причине. Они с Куроо хоть и познакомились почти десять лет назад, но, Ойкава был почти уверен, никогда не были безответно влюблены, уж не друг в друга так точно. То, о чем несколько дней назад рассказывал Макки, напоминало ситуацию, в которой в выигрыше не оставался никто, а хуже обиды за себя может быть только обида за друга.       – Они друг друга не потеряют. Кто угодно, но только не эти двое.       Слова скатились по ключицам Ойкавы на мягкий матрас и осели подле их тел, грузные и серьезные. С такого угла было почти невозможно разглядеть, что там происходит на лице у Иваизуми, но одной этой интонации оказалось достаточно, чтобы в груди у Ойкавы зазвонил тревожный колокол.       – Хаджиме, – он попытался заглянуть ему в глаза, но Иваизуми упорно продолжал делать вид, что занят исследованием проблемной точки чуть повыше его локтя. – Зай, ну? – нелепо, но даже сейчас прозвище придавало лицу Иваизуми чуть глуповатый вид. Ровно настолько, чтобы не оставалось сомнений в том, что секундой ранее он чуть не утонул в собственных мыслях. – Все образуется. Извини, что я спросил.       – Да брось, – попытался отмахнуться он, но слова Ойкавы все равно вынудили его подняться и принять сидячее положение, как будто это как-то помогло бы ему сбежать от собственной уязвимости. Впрочем, он позволил Ойкаве пресечь еще толком не начавшийся побег простым жестом – его ладони легли поверх бедер Иваизуми, и тот бессильно всплеснул руками. – Знаю, что у них своя голова на плечах, но все равно кажется, что мне нужно было вмешаться раньше.       – Это бы ничего не изменило, только поссорило бы тебя с ними.       – Ты не знаешь, как я умею убеждать.       – Ты себя недооцениваешь. Прямо сейчас ты мог бы попросить меня сделать что угодно, и я бы побежал вприпрыжку.       При взгляде снизу вверх было особенно хорошо заметно, как взметнулось его адамово яблоко от вырвавшегося из горла смешка.       – Десять минут назад я тебя не мог уговорить принести мне с кухни пульверизатор.       – Тогда ты не сидел у меня на коленях, – просто ответил Ойкава, и, когда Иваизуми к нему наклонился, он еще не успел совладать с расцветшей на губах улыбкой. За поцелуем хотелось тянуться, но ему не дали и шанса, надавив ладонью на грудную клетку, как если бы Иваизуми хотел заставить его довольствоваться тем, что он готов ему дать, только в их случае он готов был дать ровно столько, сколько Ойкава готов был взять. Их губы встретились друг с другом как старые приятели, которым не составило труда вспомнить придуманное несколько лет назад замысловатое рукопожатие.       – Строго говоря, на бедрах, а не на коленях, – прозвучал поцелуй Иваизуми куда-то в подбородок. Под ладонями Ойкавы мышцы его ягодиц напряглись, чтобы удержать равновесие.       – Ну, это уж совсем бесцеремонно прозвучало бы.       – Тогда секс перед завтраком не предлагаю, а то еще в обморок упадешь от таких слов.       Утро продолжило идти своим чередом. Пока Иваизуми собирал сэндвич по уже привычному рецепту, Ойкава успел свериться с составленным диетологом планом питания и заказать им обед и ужин. Раз Иваизуми будет есть с ним, Ойкава, наверное, даже съест всю порцию, ничего не оставив на потом, просто чтобы лишний раз не играть с огнем. Иваизуми наверняка был уверен, что ничем себя не выдает, только вот брошенные украдкой взгляды и рассеянное потрясывание ногой под столом говорило громче всяких слов. Научиться в такие моменты не давать слово раздражению означало принять тот факт, что Иваизуми, как и он сам, в каждый момент дня помнит о его диагнозе, и это оказалось намного сложнее, чем Ойкава мог представить. Сперва казалось, он только и ждет, пока Ойкава откажется от ужина или запрется в туалете, чтобы уличить его в нарушенном обещании, тыкнуть в извращенность его мыслей и инстинктов, выработанных за годы истязаний собственного тела. Потом сразу вспоминались его успокаивающие касания, поглаживания по спине, объятия, разговоры на самые странные темы – все лишь бы отвлечь от хаоса внутри. Становилось стыдно и совестно, только вот такова природа всего этого.       Тебя не полюбят, пока не полюбишь себя сам, говорили ему. Так почему тогда вокруг него снова и снова появляются те, о чьих словах думаешь, когда чернота вытесняет из мыслей всякий намек на свет?       – Бон апети, – поставив перед ним тарелку, Иваизуми вернулся к столешнице, чтобы закончить варить свой второй кофе за сегодня.       – Спасибо.       Отчасти кофе был лишь уловкой, позволявшей Ойкаве подольше избегать его взгляда, и за это Ойкаве тоже хотелось Иваизуми поблагодарить. Так правда было чуть-чуть легче.       – Я завтра на стадион и сразу на автобус, ты же доберешься до дома сам?       – М, – только и смог выдавить он, пробуя сэндвич на вкус. – Наверное, поеду в офис, Тетсу просил почаще там появляться.       – Во сколько тебя тогда разбудить?       – В семь. Или полвосьмого.       – Тогда сегодня надо лечь пораньше.       – Ты же знаешь, это так не работает, – Иваизуми наконец сел напротив него, закинув ногу на ногу. Ойкава почти расправился с половиной завтрака, но Иваизуми подчеркнуто даже не взглянул на его тарелку. – Кстати, скоро доставка должна приехать.       – Хорошо, – он похлопал себя по карманам, наверное, в поисках бумажника. – Я сейчас. Ты пока подумай, чем займемся. Я скачал тот фильм, про который ты говорил, может, его посмотрим? – последнее прозвучало откуда-то из прихожей. Ойкаве нечасто приходилось слышать, как Иваизуми повышает голос, и почему-то это всколыхнуло давно забытое желание однажды услышать, как он общается с игроками своей команды. В его голосе, наверное сразу появляются полностью незнакомые Ойкаве интонации и оттенки. Звучит он больше как наставник или как отстраненный старший? Слышна ли в его словах живая озабоченность судьбою каждого игрока? А как его голос меняется, когда они остаются один на один в его кабинете и Иваизуми приступает к своей непосредственной работе?       Увлекшись, Ойкава чуть не пропустил приближающиеся шаги. Пройдя в кухню, Иваизуми победно потряс бумажником:       – Уже думал, оставил его в машине. Ну так что? Фильм?       Больше всего ему бы хотелось просто согласиться. Позволить себе сладость игнорирования проблемы, отвлечься от гложущих мыслей, бегать от которых уже почти не осталось сил. Иваизуми бы решил, что он сосредоточен на фильме, и оставил бы его в покое примерно на два часа, но это все равно что врать. Иногда нужно просто найти в себе смелость произнести заветные пять слов.       – Честно говоря, я хотел с тобой поговорить.       – О чем?       – О том, что мы обсуждаем на терапии, – Иваизуми только кивнул, чтобы дать понять, что слушает. В его глазах читалось легкое замешательство, но вместе с тем странное спокойствие. – Мы искали триггер для рецидива.       – И нашли, я так понимаю?       – Да.       И это все, на что он оказался способен после недель размышлений и метаний. Ни одно слово не шло на язык, все попрятались по потаенным уголкам сознания, оставив его наедине с наготой собственного признания.       – Тоору, ты точно хочешь сейчас со мной об этом поговорить? – Иваизуми положил ладонь на стол, но Ойкава не поспешил накрыть ее своей. – Мне не обязательно вообще об этом знать, если ты не...       – Нет, проблема, – он осекся, но вынудил себя продолжить, – дело в том, что это связано с тобой.       Ну вот. Он это сказал. Найдя только самые дурацкие слова, потому что других просто не осталось, но сказал.       За все то время, что они знакомы, Ойкава не видел Иваизуми в таком замешательстве.       – Со мной? – спросил он как будто рефлекторно, не в силах иначе осознать услышанные слова. Его взгляд зацепился за лицо Ойкавы в поисках подсказки для решения этой жестокой задачки, и Ойкава наконец отмер. Дотянулся до его руки, сжал в ободряющем жесте. Неважно, что ледяной ужас всей этой ситуации заставил все слова испариться из мира, его единственной задачей было причинить как можно меньше боли.       – Хаджиме, я это говорю не потому, что хочу тебя в чем-то обвинить. Я не расстаюсь с тобой, не ссорюсь и не жду извинений. Просто не хочу, чтобы между нами оставались недосказанности.       – Что я сделал?       – Это не твоя вина...       – Тоору, – он прервал его бескомпромиссно, хотя у Ойкавы и без того скоро бы снова закончились слова. Его взгляд напоминал взгляд осужденного, признавшего свою вину, но напоследок надеявшегося услышать статью, по которой его ведут на эшафот. – Что я сделал?       Когда только зашла речь о том, что им придется однажды об этом поговорить, Ойкава был категорически против. Я не могу с ним так поступить, сказал он, спрятав голову в ладонях. Абсурд. Иваизуми незачем знать. Это только его, Ойкавы, боль, только его идиотское вывернутое наизнанку восприятие. Шли последние минуты сессии, и Ойкава просто ждал, пока она закончится. Подняв голову, он увидел, что его терапевт опять топит его в чертовом понимании. Вы не готовы признать, что он вас ранил? Глупости. Ойкава сам себя ранил. У него в этом виде спорта гроссмейстерский разряд. Я не хочу ранить его в ответ.       И вот они здесь. Это не месть, и не мольба о жалости, и даже не исповедь. Что это тогда и зачем? Глядя на Иваизуми, Ойкава все силился рассмотреть в нем то, о чем говорила его терапевт. И вот же оно, в озабоченно сведенных к переносице бровях, в немигающем взгляде, в напряженных плечах. В том, как даже теперь он поддерживающе сжимал его руку, как молчаливо ждал его ответа.       Иногда любовь это про умение говорить правду, даже если она причиняет боль.       – Это все тот матч.       – Какой матч?       – Мой матч из старшей школы, который ты предложил посмотреть в декабре, – теперь казалось, что это было в прошлой жизни. – Мы играли на национальных, и я тогда доводил себя до изнеможения, чтобы быть лучшим на площадке. До сих пор помню, как сидел на протеиновых напитках и проводил по восемь часов в зале. Бесило, что нельзя совсем не есть, потому что тогда я был слишком вялым, но иногда мне удавалось протянуть так долго, что под конец дня перед глазами темнело, и в такие дни тренер меня больше всего хвалил.       – Тоору, – он сам не заметил, как оставил взгляд Иваизуми, уткнувшись ему за спину. Еще чуть-чуть, и он бы услышал свисток, скрип кроссовок, звук впечатанного в натертую до блеска площадку мяча. – Я понятия не имел ни о чем из этого. Твой тренер – ебаный мудак, надеюсь, ты это понимаешь.       – Да, просто... – мысль, такая же легкая, как его тело после двадцати часов без еды, от него ускользнула. Встряхнув головой, он тяжело вздохнул. – Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я не горю желанием говорить о волейболе. Но дело не только в этом. Было паршиво снова вспомнить о тех временах, но хуже всего было то, что ты так меня хвалил! Твой взгляд... Ты правда умеешь говорить глазами, Хаджиме.       – И что я сказал в тот раз?       Это было как снова оказаться в том дне. В голове все перевернулось с ног на голову, желудок запротестовал против напоминания о минувшей юности, и, хоть им и удалось перевести все в шутку, что-то внутри было безнадежно покалечено. Как будто сросшаяся кость годами стремилась вернуться в момент перелома, и наконец какая-то сила извне послужила недостающим толчком.       – Это прозвучит очень глупо, но помнишь, я как-то спросил тебя, обратил бы ты внимание на мой профиль в Тиндере, если бы я не поставил тебе суперлайк? – воспоминания об этом должны были вызывать улыбку, но губы Иваизуми напоминали натянутую линию. Он кивнул. – Ты тогда сказал, что не знаешь. В тот день мне показалось, что я понял, кто обязательно привлек бы твое внимание, – грустный смешок застрял в горле. – Ойкава Тоору, 17 лет, третий класс старшей школы, капитан команды по волейболу, играющий на национальном турнире.       – Вот почему ты говорил, что делаешь это для меня, – Иваизуми отпустил его руку, чтобы провести ею по лицу. На нем застыл отпечаток тяжелых мыслей, и Ойкаве пришлось отвести взгляд, чтобы не вчитываться в подробности того, как именно он только что разбил ему сердце.       – Знаю, что ты ни о чем таком не думал, но иногда мне до сих пор тяжело убедить себя в том, что ты не ждешь от меня какого-то определенного веса, или каких-то особенных амбиций. Я – это просто я, и тебе почему-то этого достаточно.       – Тоору.       От одного только его тона у Ойкавы уже зарделись уши.       – Если сейчас будет очередная длинная речь...       – Да. Потерпи. Тебе нужно это услышать, – Иваизуми сделал глубокий вздох, как будто готовился к очередному подходу в зале. – Я тебе уже это говорил, но ты самый сильный человек, которого я встречал. Порой я тоже не понимаю, что ты во мне видишь. И нет, семнадцатилетний ты точно свел бы меня с ума, – он покачал головой, и Ойкава шутливо задел его ногу под столом, заставляя уголки губ Иваизуми приподняться. Находиться под его взглядом было все равно что читать сонет о любви. – Я горжусь тобой здесь и сейчас, хоть мне и хотелось бы, чтобы тебе не приходилось проходить через все это. Спасибо, что поделился со мной.       – Тебе из-за меня скоро тоже психотерапевт понадобится.       – Ерунда, – Ойкава почувствовал, как нога Иваизуми приятной тяжестью легла поверх его стопы. – Я выдержу. Если что, у нас в команде есть штатный психолог. Главное, что тебе становится лучше.       – Ты читал что-нибудь про синдром спасателя? – полушутя спросил у него Ойкава, и Иваизуми, как и полагается, с такой же полуулыбкой встал из-за стола.       – Так, все, диагнозы откладываются до лучших времен, нас ждут кровать и телевизор.       – Они же в разных комнатах.       – Именно. Твой выбор.       Поставив грязную посуду в раковину, Ойкава обернулся. Иваизуми стоял в проходе, прислонившись к стене. Казалось, он уже отпустил их разговор, казалось, Ойкава вовсе ничего не испортил.              – Спальня или гостиная? – он рассеянно облизал губы, сокращая расстояние между ними за несколько шагов. Иваизуми с заигрывающей готовностью сделал полшага назад, опуская скрещенные на груди руки. Его спина коснулась стены, а руки легли Ойкаве на бедра. Когда они стояли вот так, едва не касаясь кончиками пальцев на ногах, их разница в росте слегка пьянила. – По-моему, выбор очевиден.