Вечность, тикток и слизнекиси

Диамкей тянет руки к солнцу одержимо, как наркоман к дозе, и закономерно обжигается. Диамкей — дурак. Не потому что на улицу днём вышел, но потому что снова пытается. Вытягивает из-под зонта руку и держит, пока не зашипит и кожа, и он сам. Душеньке не надо стоять рядом, чтобы слышать, он прекрасно знает, как сворачивается кожа под солнцем и как вскипает от боли мозг. Смотрит с другой стороны улицы, с безопасного расстояния внешней веранды кафе, помешивает лениво соломинкой фруктовый смузи. Он при желании мог бы услышать, как лопаются в стаканчике пузырьки пены, но вместо этого вслушивается в то, как течёт сукровица у Диамкея по рукам. Как сопит он, раздосадованный больше тем, что зажатый между плечом и шеей зонтик неудобно держать, чем болью; как шуршат одежды прохожих, бросающих на него тревожные взгляды. Их испуганные мысли щекочут Душеньке разум хором нестройных: «Боже, какой кошмар». И он соглашается — какой кошмар, Боже, как вселенная не прикончила этого дурака? И продолжает наблюдать. Вот Диамкей ныряет увешанными перстнями пальцами в рюкзак, вот вытаскивает тюбик солнцезащитного крема и льет прямо на ожоги; губы кривятся в потоке «ах-сука-ебучее-ты-» Душенька морщится, Душенька боли не ощущает уже давно, но в причинении ее себе и другим смысла не видит. Потягивает безвкусный смузи, считывает чужие децибелы боли в прикушенных губах, в когтистых пальцах, вцепившихся в упаковку. И думает: «убить его будет легко. Если что-то пойдёт не так, это будет моей обязанностью». И не чувствует ничего, кроме грусти, какую ощущают хозяева, вынужденные усыплять безнадёжно больных зверей. Пока-ещё-живой Диамкей вновь тянет руку к свету. На этот раз осторожно: дрожащей ладонью, кончиками пальцев; застывает на границе света и тени от зонтика и, выставив подушечки, гладит лучи, как дикого зверя. Душенька им, застывшим в толпе, любуется, цокает задумчиво когтем по ободу ноута, улыбается сочувствующе и считает. Диамкей, исчезающий за фигурами прохожих, кажется записью на старой пленке, лимитированной анимацией. Когти Душеньки по клавиатуре щёлкают, как затвор. Раз — Диамкей улыбается неверяще, Два — скрывается за компанией незнакомцев, три — гладит воздух смелее. Щёлк. И его улыбка сползает, ломается складкой трагической. Душенька не видит следующий кадр, вместо него пустота — влюблённо смеётся молодая пара, и солнце сияет на их позолоченных загаром лицах. Щёлк. Вцепившись в ручку зонта Диамкей в свою бледную руку вглядывается, поджимает губы. Душенька вздыхает, ему не надо видеть, чтобы знать: подушечки пальцев рассветно-алые и болят, Диамкей — дурак, а у алхимии с химией кроме букв ничего общего. В прочем, это каноничное событие, и вмешиваться он не в праве. Душенька дотягивает несчастный смузи, сворачивает окна браузера, забитые ерундой, и бросает прощальный взгляд. Ну так, на всякий случай, вдруг это недоразумение поймало экзистенциальный кризис и решило вообще от зонтика избавиться — Душенька и таких видел. К счастью (наверное) не избавляется. Топчется, в лямках путается (о, дитя теквира), стараясь запихнуть в рюкзак крем, вытащить митенки и одновременно не уронить ключи с телефоном. Душенька улыбается этому безобразию покровительственно и уведомлению «ObsidianTime выпустил новый тт» смущенно; и хлопает крышкой ноутбука. . Диамкей почти побеждает митенки — на свежие ожоги натягивать больно до жути, хоть вой — когда слышит стук. Неестественный стук, как зов, колокольчики по ветру, шёпот на ухо — что там ещё используют писатели, стремясь сказать «и в этот момент героя позвала потусторонняя сила»? Таинственное что-то, все остальные шумы перекрывающее. Вот и у него так же. Только вместо будоражащей неизвестности дурацкий стук, будто крышку ноута захлопнули. Диамкей с такими знаками категорически не согласен — с таких звуков начинается разве что офисная мелодрама. Но все равно оборачивается на кафе по другую сторону улицы: в помещении людей много, их разговоры и движения смешиваются в единый шум — не разобрать и слова; на увешанной цветами террасе никого, только с одного из столбиков работник в смешном фартуке убирает стакан. Соломинка скребёт по крышке, перекушенная надвое — противно. Но более ничего. Диамкей отворачивается. Он один. Наверное, возможно, точно. Он приехал сюда — следом — обратить человека, и не дай, — обрывается, чувствуя болючее жжение под рёбрами, — не дай кто угодно влезет. Он перегрызёт горло, и не будет смотреть, чьё оно.