Вечность, тикток и слизнекиси

все, что ты делаешь — это ходишь внутри круга для нечисти, который сам для себя начертил

Когти, каких не бывает даже у людей, одержимых маникюром, клацают по стойке. Почти вспарывают толстое дерево, но. Вовремя отдергивает руки и расчерчивает уже свои ладони. Кровь выступает из порезов тягуче медленно, будто делает одолжение. Но это — это подстегивает баристу, красивого по-сучески, обманчиво тонкого — сощуриться, уронить рвущееся из глотки шипение на несколько октав ниже, обратив в рык. Показать идущие в два ряда клыки. Душенька улыбается, и время, кажется, застывает. В круглосуточной кофейне пусто. Лампочка тёплая мигает, бьется снаружи отчаянный мотыль в стекло, сиропы забивают ароматами нос, кофе раскрывается духами, мешается с чужим бешенством, терпкими нотами страха, с кровью. Звук, с которым капля срывается, до ужаса хорош. Душенька вдыхает глубже. Чувствует себя отвратительно бодрым в ночи и повторяет, чинно сложив ладони по другую сторону стойки:       — Это мой город. И в нем действуют мои правила. У тебя — кем бы ты ни был — несколько вариантов. Уехать, — когтем цокает, — если тебе не понравится. Остаться, — цок, — тихо и мирно, соблюдая все, о чем тебе расскажу. Или, — касается неслышно стойки, — ты можешь не соглашаться и делать все, что заблагорассудится. И бариста усмехается, и думает язвительно, глядя прямо в глаза: «и что же тогда, убьешь меня?» «Какой сообразительный». Улыбается в ответ клыкастой пасти, подрагивающей верхней губе, глазам прищуренным и думает — так тихо, что невозможно прочитать: «бросится или послушает, бросится или-» Но начинается все, конечно, иначе. Тише, скучнее, привычнее. В полдень, когда ещё чуть-чуть, и покажется, что время остановится. . . «Когда все пошло не так?» — отличный вопрос, философский. Вопрос, требующий трагичного придыхания, слезливой истории для тех, кто любит порассуждать о смыслах с умным лицом. Ответ на свой вопрос Душенька не знает. Он в круге. Сказал бы, что в колесе, но хомяк из него хоть вывалиться может, а вот вампир из круга никуда не денется, даже если захочет; его выпускать только, как принцессу из башни. Если кому-то дело будет. Если принцесса захочет себя освобождать. Помешивает густой кофе, бряцая ложкой о стенки кружки, и в очередной раз смотрит сквозь документы. Мысли, разморенные полуднем, не собираются; он не собирается тоже. Солнце в зените превращает сознание в блеба, с размаху брошенного оземь. Вот он был — шлеп — а вот остатки его мыслей расползаются шлейфом, как флёр духов по кабинету. Новенькая, со всеми подружиться пытается, девочка пробежалась по отделу с кружками и оставила за собой кофе и аромат персиковых цветов. Душенька вдыхает глубоко и хмурится, глаза — когда закрыть успел? — открывает. Тянется к телефону — цифры убежали вперед на пять. О, вы посмотрите, почти заснул на работе. Не стоило быть таким добрым к новенькой. Сколько она со всеми пожеланиями возилась, минут двадцать? Могла бы и не успеть. Могла бы и столкнуться с ним — сонным и злобным, как тысяча чертей, если бы решила разбудить. Вот бы было забавно, да? Весь такой добрый и понимающий, а тут ни с того ни с сего на девушку набросился. Душенька хмурится, Душенька огрызается про себя — не набросился, не заснул даже. И со вздохом пододвигает кружку. Горячий кофе — три ложки, без сахара — не обжигает рта, не обдаёт язык горечью. Ощущается последним дыханием давно прогоревших углей. Он и персик в воздухе не чувствует, разве что чужие мысли о нем, а вкус кофе — едва-едва. Может ситуацию спасло бы молоко; или пол кружки приторных сиропов, отчего у нормальных людей перегрузило бы рецепторы. Может быть ситуацию и не надо было спасать, если бы кому-то не было лет, сколько сейчас. Замолкни хоть на минутку, боже, он так устал. Душенька греет руки о кружку. Не потому, что холодно — замерзнуть ему более не грозит, но потому что тепло соблазнительно ощущается. Пусть и слабо, но, о, иногда он ловит себя на желании сунуть руку в огонь. И не знает, что делать с такими мыслями. Снова. К одному и тому же сводится, как ни пытайся сбежать. Вечная тема для размусоливания у любителей довести все до точки невозврата (к ним Душенька себя с некоторым презрением причисляет), а потом сидеть трагично у горящих обломков и вопрошать: Так когда же — разглядывает темный кружок на донышке — все пошло не так? Душенька этот вопрос не то, что не любит — ненавидит. Когда поднимает крышку ноута и роняет себя хоть во что-нибудь, бездумно выбирая между антрацитом и перламутровой ежевикой для вставок; когда открывает очередной сайт по подбору оттенков — давай, давай, удиви меня тем, что я не знаю (знаю), когда сохраняет палитры в папочку, которую скинет — да кого ты обманываешь — джунам, когда Когда Все Пошло Не Так? Душенька зажмуривается до цветных кругов в черноте перед глазами. По клавиатуре клацает, чтобы отвлечься, занять руки чем-то, загрузить мозг любой активностью, пойматься в ловушку приятного звука — специально выбирал. Он не любит этот вопрос. Тот приходит нежеланным гостем в перерывах между проектами, стоит дедлайнам перестать кусать за горло, подлавливает по дороге домой или на работу; приходил бы по выходным и в отпуске, но — улыбается криво — он нашёл вторую работу и перестал брать отпуска с тех пор, как вкрадчивый шёпот превратился в набатный колокол. Ещё бы на перерывах это спасало. Скашивает взгляд на окошко со временем — до конца дня рабочего, до начала хоть какой-нибудь — он найдёт, чем заняться — работы — дохрена. Хмурится. Сгребает со стола телефон с наушниками и выходит из кабинета. . . У крыльца, растворяющегося ступенями прямо в мощеной улице, курит личное проклятье Душеньки. Вскидывает голову, улыбается открыто, до трогательных ямочек на щеках, руку с зажатой между пальцами сигаретой подальше отводит. В этот раз левую. Будто это поможет меньше дымить, будто это вообще поможет. Ветер играючи треплет волосы, под ноги подхватывает, к стоящему толкает. И Душенька шагает навстречу. Хотя бы потому что идти больше некуда. Внутри Обси что-то каждый раз расцветает, когда он видит Душеньку, так ярко, что слепой бы увидел. Внутри Душеньки каждый раз умирает что-то, когда он понимает, какими Обси смотрит глазами. Может быть не влюблёнными ещё, но заинтересованными до безумия. Душенька от этого чувствует иррациональную вину и глухое отчаяние под рёбрами. Но вместо всего, что мог бы сделать, подходит, улыбку зеркалит полуосознанно — зачем — и пожимает протянутую руку. Игнорирует чужие пальцы, случайно коснувшиеся предплечья, обходит Обси кошачьим шагом, у левого плеча останавливается.       — Ты опять это делаешь, Душенька, — фыркает с улыбкой Обси. Тушит сигарету со вздохом, бросает в урну.       — Спросил бы, «делаю что», но мы ведь и так знаем. У себя бы поинтересовался, зачем каждый раз даешь шансы. Когда ты вообще решил, что имеешь право их давать. Обси усмехается. Руки в карманы прячет.       — Тогда спроси у меня, что сделать для того, чтобы ты перестал литрами заливаться кофе?       — Спрашивал уже, — нейтрально в ответ роняет. Душеньке от этой заботы плохорошо, и ещё от того, что ни прекратить, ни объяснить он не сможет. Не скажешь же Обси «прости, мне сто (больше) лет в обед, я вампир и вынужденный кофеголик со стажем, поэтому влюбляться в меня — плохая идея, дружить тоже. Что угодно плохая идея, если оно подразумевает привязанность сторон. Не в тебе проблема, Обси. Проблема в том, что я не вынесу, когда начну замечать, как время тебя-       — И?       — Что?             — Ты… зависаешь, — смотрит обеспокоено. — Все в порядке?       — В полном. Как же там было, — взгляд отводит в ложном раздумье. Для кого ты играешь, если все помнишь, а? (Помолчи хоть минуту, боже), — Кажется «вы не понимаете, это другое»? Обси долгий взгляд выдерживает с молчаливой кривой улыбкой, мол, ага, конечно. Сказал бы что-нибудь, да не найдётся в ответ на такую глупость слов. Но Обси не говорит, не думает об этом даже, в мыслях его, куда Душенька запрещает себе заглядывать, удивительная тёплая пустота. Порыв ветра разбивается о высокую фигуру Обси, обдаёт Душеньку нотами типичного мужского чего-то там, и он совершенно точно не вдыхает глубже. С духом собирается.       — Мне правда нужен кофе, — свалить куда-нибудь, — иначе засну. (Иначе наговоришь лишнего) Сожаление почти физически ощущает.       — Тебе правда стоит меньше работать, — отвечают ему вместо всего, что можно было сказать. Душеньке почти стыдно заканчивать разговор ничем, но он лишь качает головой, прикасается смазано плечом и сбегает — тихим шагом — к далекому морю по улочке вниз. . Город уютен и мал, машины не продерутся сквозь половину улочек, а во второй застрянут в потоке мопедов и велосипедов вперемешку с гуляющими. Отчасти поэтому Душенька и переехал. Смотреть на море, яркие облицовки, черепичные крыши, гладить котов, снующих то тут, то там и не видеть ничего, кроме покатых крыш из того, что напоминало бы о прошлом. Не беспокоиться. Когда все пошло не так? — не крутить в голове сломанной пластинкой. Она заела, она задолбала, она повторяется. Так все же? Когда ты решил, что не предпринимать ничего в отношении Обси — хорошая стратегия? Плыви, сосиска, посмотрим, куда занесёт? Когда вы познакомились, ты переехал, это случилось, ты был обращён? Душенька считает шагами брусчатку, обходит неспешно идущих людей. Вампиры — бич человеческий, но бич появился лишь тогда, когда людям потребовалось кого-то хлыстать. Право, если однажды найдут и соберут целиком розеттский камень, на одной из строк будет написано «не стоило это призывать». Тогда все пошло не так, и уже не исправить. Сейчас все пошло не так, и уже не исправить тоже. Душенька хмурится и принюхивается, и ещё раз, будто от этого кровавый душок из переулка перестанет запахи сиропов перебивать. Но — нет, не исчезает, пустота на двери, где раньше висел листок с поиском сотрудника ночной смены, не исчезает тоже. Кожу над верхней губой покалывает, и Душенька чувствует, как заостряются клыки. На всякий случай, на всякий, хотя уверен, что нет на свете кроме него дураков, ломающих природный режим дневной работой. Никого и правда не оказывается, когда он входит, отстаивает очередь, хоть и не собирался ничего брать; никто не шипит из-за углов, но свежая фотография баристы ночной смены на доске работников кажется насмешкой над маскировкой — серые волосы, красные глаза, по вороту рубашки виден век Виктории. Душенька в смятении заказывает латте и к нему сиропов побольше. Пока дневной сменщик возится, Душенька осматривается. И то, что он видит царапины на шее — будто клыкастой пастью цапнули — не радует ни на грамм. Невероятность случайных совпадений — хочется сказать. Хочется выпить переслащенный латте и признать, что это все от стресса, от неумолимо едущий крыши, но. Он огибает стойку в маленьком путешествии за соломинкой и застывает, пригвожденный к месту. Потому что ноты смерти не перебиваются никакими ароматами, и кто-то с небьющимся сердцем недавно в кофейне бывал. И вот тогда — тогда время начинает бежать и Душенька тоже — по мостовой, перелетая через бордюры, дыры и выбившиеся камешки. Пролетает вверх по улочкам, втискивается между домами, где из пешеходов одни только коты. Огибает хлам внутренних переходов, выше — через велосипеды, под рядами трепыхающегося белья, кашпо с цветами, шарахаясь из стороны в стороны от низких кованных балконов; выше, перемахивает одним прыжком через груду ящиков, хватает — что это? — подвернувшую кастрюлю ржавую, поднимает над головой. В ту же секунду с черепицы, хлюпая, падает чей-то слизнекот. Душенька упевает заметить ошейник, болтающийся где-то в синем желейном пузе. Ставит мяукающую кастрюлю на ящик — как-нибудь выберется это чудовище — и дальше бежит; выше, пока не упрется ладонью в стену. Выдыхает. Волосы поправляет единым движением, рубашку под свитером одергивает и, сощурившись выходит из переулков. Взлетает по лестнице, сталкивается в дверях с Обси, бросает привычное «много дел после работы» и даже не испытывает вины, потому что впервые за долгое время действительно занят. Не успеть боится. Часы сливаются в единой поток клацанья по клавиатуре, в приторную сладость на зубах, в глухое недовольство и смутную тревогу. Душенька себя считает достаточно старым и значимым, чтобы ожидать предупредительного письма от кого-то такого же старого и значимого на почте. Но там — кроме работы разве что — пустота. И это плохо. Кофе приканчивает под неудовлетворительное осознание — в город на кой-то черт заглянул кто-то моложе ста и, вероятно, не в компании создателя. Душеньке не нравится это осознание — звучит, как проблема. Которая пьёт людей досуха, потому что вряд ли умеет держать себя в руках. Домой возвращается затемно, придя в себя у дверей. С ключами долго возится, а, валившись в квартиру, понимает, что все время держал в руке стаканчик из-под латте. Бредёт на кухню, шторы дергает. Стучит в кромешной темноте кормом о дно миски. Из глубины комнат, помявкивая, гарцует кот. Хрустит за обе щеки, мурчит — как только не давится, — пока Душенька легко прикасается к пушистой спине. Где-то тут накрывает извечным: что делаешь будешь. Ты не нянька, с собой-то справиться не можешь — заткнись пожалуйста, боже. Не меценат, не дипломат, но и не убийца тоже. Усмехается горько. Отличный перл выдал, погибшим от твоих клыков когда-то повтори. Душенька хмурится. Напоминает себе, насыпая дремлющему попугу корм — не было иного пути. Сейчас же все дороги открыты. И поэтому — щёлкает опять замком — у него есть полное право, если что-то пойдёт не так, пришедшего убить. Осекается. Взгляд отводит от целующейся парочки — спасибо, боже, за знаки прямо в лоб — и считает снова шаги. Останавливается по другую сторону улицы перед дверьми кофейни и нерешительно замирает. Успокаивает мысли, понять пытается, как подступиться. Вампиров создают либо из одиночества, либо из любви, но этот — бросает взгляд на силуэт, еле различимый за наклейками на окнах — с волосами серыми, перехваченными лентой, с холёными руками, похож на исключение из правил. Неприятно. Душенька не любит вспоминать об иных причинах, ничего хорошего из таких историй не случается. Но вдыхает глубоко. И выдыхает. И шагает в кофейню — десять лет как любимое место. Чуть больше суток, как самое небезопасное место в городе.