Ария Малевича

      На столе остывал безвкусный чай, ударяясь волнами пара о кончик белого носа. Антон, поджав кулак под щёку, бездумно помешивал уже давно растворившийся в жидкости сахар, тихонько звеня чайной ложкой о стенки кружки. Справа за столом шуршала конфетными фантиками Оля, жадно запихивая под исхудавшие щёчки шоколадные батончики, как упитанный хомячок. Поверхность недопитого чая в маленькой чашке отражала Олин округлённый подбородок, активно двигающийся под давлением жующей сладости челюсти. Жёлтый свет от одинокой лампочки под потолком освещал складочки заботливо выглаженной матерью Олиной белой водолазки, заправленной под чёрную юбку, что так подходила названием под всю девочку — «солнце».       Скрипнула табуретка под весом усталой матери, севшей за пустой кухонный стол напротив Антона. Она вздохнула, потянувшись к корзинке с немногочисленными конфетами, но тут же звонко ойкнула и чуть не наткнулась носом на Олин чай, отчего весь стол на мгновение затрясся.       — О... гос-споди... — прошипела женщина, оглядывая под собой, судя по всему, поломанную ножку табуретки. — Ничего отец ваш сделать не может...       Был такой важный день — на календарике возле подоконника слева от Антона гордо показывали себя миру две чёрные цифры: «1» и «4». За мутными окнами, кроме периодически ударяющихся о стёкла хлопьев снега, не было видно ровным счётом ни черта.       На самом деле, День всех влюблённых Антон никогда не праздновал и даже не считал за праздник, но в этом году встал с кровати с лёгкой долей неизвестного доселе трепетания в душе, заставляющего сердце в груди тягостно спускаться всё ниже и ниже по телу, глубоко в кишечник. В ум с самого момента пробуждения вцепилось лишь одно лицо, подкашивающее ноги и обливающее красной акварелью бледные щёки.       Весь мир казался по-странному другим — не так тяжко было существовать в хранящих мёртвое молчание стенах гнилого дома, постепенно заражающих своей гнилью сердца всех живущих здесь, когда на свете жила настоящая спасительница, одними только ямочками на щеках, как солнечными лучами, затмевающая глупые людские проблемы, легко смахивающая из памяти чёрными прядями хриплые воспоминания о несладких надеждах на будущее семьи.       Может, то была любовь — с такой дрянью Антон не сталкивался никогда, но отчего-то подозревал, что это могла быть именно любовь. Иначе нельзя было объяснить эту странную, но тепло согревающую всё тело привязанность, все эти глупые мысли и подрагивающие от волнения пальцы.       — Я... с понедельника на работу выхожу, — перебила туманные размышления парня мама, неторопливо освобождая какую-то невкусную конфету, подобных которой дети обычно оставляли на дне сладких подарков, от обёртки.       — А ты куда... устроилась, что ли? — малость нахмурив брови, переспросил Петров, поднося кружку с чаем к губам.       — Да, в-в... — мама зажмурилась, почёсывая макушку головы и старательно пытаясь вытеснить из головы лишние мысли. — ...в детсад посудомойщицей. В соседнее село.       Антон понимающе кивнул, пока Оля, казалось, вовсе не была заинтересована в беседе, лишь молча делая маленькие глотки тёплого чая.       — Денег нет, — вздохнула мама, вложив в этот вздох всю молча кричащую тяжесть семейной жизни. Страшной семейной жизни. — Летом, может... ягоды с огорода ещё будем ездить продавать...       — Мы до лета здесь? — перебил её Антон, испуганно распахнув глаза, что словно старались утихомирить брови, кривящиеся в отрицании, и впервые подняв прямой взгляд на мать; размытые очертания тусклой ссадинки на щеке были хорошо заметны даже в слабом освещении кухни.       Оля не шелохнулась, но резко перестала жевать конфету во рту, устремив такой не по-детски взрослый взгляд в стеклянные стенки конфетницы. Маленькие бровки тяжело легли на потускневшие глаза, а тонкие потресканные губы были слабо поджаты, и вся девочка сейчас казалась старше своих лет, точно ей было не девять, а на десяток больше.       — Ну... — мама встрепенулась, меняя сидячее положение и нервно поправляя ткань приталенной футболки. — До весны, может... Не знаю пока. До весны-лета...       Антон вздохнул, опустив тревожный взгляд на кое-где потрёпанную скатерть. Глядя на столь неприлично бедствующее положение семьи, надеяться на скорое возвращение в Москву было сложно.       — А ты чего ничего не ешь-то? — продолжала мама, оживлённо кивнув на пустой чай под носом сына.       — Да... не хочу я.       — «Не хочу»! — интонация сменилась на привычную ругающую. — И так кожа да кости... Скоро прозрачным станешь, будешь Олю пугать, как привидение! — сестрёнка едва заметно усмехнулась, не отрывая апатичного взгляда от конфетницы.       — Мам...       — Что? Ты ведь натурально уже на скелета похож.       — Мама, не начинай.       Женщина хотела рявкнуть что-то ещё, но на пороге послышались спасительные тяжёлые шаги, продавливающие старые половицы. К раковине приползла статная фигура отца, заставившая всю семью, как по цепной реакции, едва заметно вжать голову в плечи. Мама отвернулась к окну, молча буравя в утренней темноте своё отражение.       — Не готовы ещё? — твёрдым, как сталь, голосом, едва попытающимся принять неумелую ласковую интонацию, произнёс отец, скрещивая мускулистые руки на груди.       — Счас, — хрипло пробормотал Петров, начав оживлённее отпивать из своей кружки, тогда как Оля, казалось, боялась пошевелиться, судя по всему, пытаясь отогнать от себя поток нахлынувших воспоминаний вчерашнего вечера, принесённый отцом.       Очередной скандал — один из многих.       — Карин, чего посуда-то лежит? — небрежно бросил папа, кивая на заваленную грязной посудой раковину.       Мама обернулась, сжав руки перед собой в крепкий замок. Затуманенные глаза её с залёгшими под ними впадинами не выражали ничего, кроме нескончаемой усталости.       — Сейчас помою. Я устаю, знаешь ли.       — Так я тоже устаю, — папин голос начал приобретать оттенки прежней суровости, заставившей мать глубоко вздохнуть.       — Ты даже тарелку за собой помыть не можешь! — и мамин голос начал ответно повышаться, заселяя в грудь тревожное чувство чего-то скорого, неблагоприятного.       — Почему я этим должен заниматься? Я работаю с утра до ночи! — отец медленно начал подходить к кухонному столу, и Оля вся сжалась, чуть сморщив носик и опустив беспокойный взгляд вниз.       — Я тоже работаю! Я тоже устаю! — мама малость привстала, вытянув, как гусыня, шею к фигуре отца.       — Как может уставать домохозяйка?!       — Как может уставать должник?! Ты непонятно чем занимаешься этими «с утра до ночи», непонятно как ты вообще докатил нас всех до такой жизни!       Отец прорычал что-то громкое, замахнулся, заставив фигуру матери — сейчас такую маленькую и беззащитную, как Оля, — резко зажмуриться и отпрянуть к подоконнику, и только привёл её в скорое движение для быстрого удара, как ощутил в зоне груди толчок, заставивший слегка отшатнуться от жены.       — Да всё, всё, хватит... — слегка подрагивающим голосом пробормотал Антон, мягко, но внушительно отталкивая отца от матери, и только поймал себя на мысли, что это первый раз в жизни с попыткой вмешаться в родительскую ссору — такой долгожданный и принёсший в грудь сквозь призму навалившейся паники волну облегчения, когда по нему самому прилетел ответный толчок — намного сильнее и резче, чем его.       Ноги подкосились, и под испуганный вскрик матери Петров на миг напоролся на острые края какого-то стула и тёплое тельце до ужаса сжатого и сгорбившегося маленького человечка. Сестрёнка сильно вздрогнула, по инерции отскочив от прилетевшего в бок брата, а Антон поспешил встать на ровную поверхность, торопливо поправив рубашку на груди.       — Ты... Ты что творишь, зверь?! — надрывающимся голосом воскликнула мама, вскакивая из-за стола и двинувшись к отцу, чьё лицо, кажется, на миг приобрело оттенки случайного беспокойства. Он только протянул вызывающие отвращение руки к сыну, но вместо этого вновь прорычал что-то страшное в лицо оказавшейся под носом матери.       Мама прорычала что-то в ответ, и родители снова сцепились друг с другом, как дикие звери, наполняя всю кухню отрывистыми и острыми высказываниями, как гниль, проникающими и навсегда остающимися здесь, в самых потаённых уголках комнаты.       А парень стоял тут — между ними. И таким маленьким, таким беззащитным он казался себе перед фигурами невыросших детей, бесстыдно прикрывающихся ликами состоятельных взрослых, что, кажется, успел за эти короткие секунды постареть сам. Под носом пугливо хлюпала носом сестрёнка, а на глазах матери проступали злые слёзы, и не оставалось в этом чёрством мире больше ничего, кроме этой картины, как пластинка, повторяющейся из раза в раз.       Но была Полина.       Конечно — оставалась Полина! Полина вмиг дала пощёчину застывшему Петрову, Полина заставила мягко подтолкнуть сестрёнку к выходу из комнаты, Полина ускорила биение и до того бешеного сердца, Полина...       Полина.       Родители даже не заметили пропавших из кухни детей.       — Давай... скорей, — разгорячённо шептал в полумраке неосвещённой прихожей Антон, дрожащими пальцами передавая всхлипывающей Оле её верхнюю одежду с вешалок. — Ну, успокойся...       Парень торопливо накинул на плечи свою куртку, сунул ноги в ботинки и только потянулся за Олиным рюкзаком на полу, как услышал в спину дрожащее мамино:       — Вы куда?       — В школу, — неприветливо буркнул Петров, перекидывая через плечо свой рюкзак и легонько подталкивая сжатую сестрёнку к выходу.       — Подождите, а папу... подождите...       — Мы сами пойдём, — спустя несколько мысленно обруганных попыток старый замок всё же поддался под путающимися пальцами, и дети спешно скрылись за хлопнувшей дверью.       По щекам хлестнуло несколько летящих с бешеной скоростью снежинок, приносимых холодным ветром, и Антон, взяв за голую ладошку Олю, старательно укрывавшую красный нос от холода в плохо — то есть, собственноручно — завязанный шарф, торопливо двинулся вниз по ступенькам, на ходу застёгивая куртку.       Дети смогли сбавить темп лишь тогда, когда оказались за пару метров от погнувшихся под напором ветра ворот дома, и наконец дали волю давящим эмоциям. Антон спешно нагнулся, чтобы обхватить холодными руками туловище дрожащей Оли, что едва-едва доставала брату до плеч, в попытках согреть. В районе плеча послышался тихий всхлип, так неестественно нарушивший весь бунт взбесившейся, подобно родителям, природы, больно щипающей за покрасневшие нос и щёки.       — Ну, ты как? — максимально ласковой интонацией, на которую только был способен, начал Антон, заботливо поглаживая голыми ладонями спину сестрёнки, под которыми характерное шуршание тихонько раздавала её куртка. — Не ударилась? Не больно?       Послышались ещё несколько глухих всхлипов, прежде чем Оля неспешно отпрянула от брата, подняв на него сщуренные от снега заплаканные глаза; даже в такой темени без единого фонаря поблизости можно было разглядеть на Олиных ресницах маленькие-маленькие, как она сама, горячие прозрачные капельки. Глазные яблоки малость покраснели, словно постепенно закрывающие белой пеленой живые зелёные зрачки.       — А ты? — Олино лицо скривилось в ещё большей печали и жалости, и Антон поспешил успокоить девочку, попытавшись растянуть на покрасневших от холода щеках подобие улыбки:       — Я — нет.       Оля, шмыгнув носом, тоже невольно улыбнулась — совершенно искренне, тихо-тихо, как пробивающиеся сквозь занавески лучи только-только встающего из-за горизонта солнца.       Антон, чей взгляд случайно упал на плохо завязанный шарф сестрёнки, малость недовольно нахмурившись, принялся развязывать, а затем обратно завязывать неудавшийся узел.       — А зачем ты папу толкнул? — робко пролепетала Оля, с каждой буковкой становясь всё тише и тише, пока совсем не опустила взгляд, едва сморщив носик и изогнув брови в скором потоке новых слёз.       Петров устало вздохнул, не решаясь поднимать глаза на сестру, помолчал, а затем, перебив еле слышные завывания ветра на верхушках высоких деревьев, тяжело выдал:       — Иногда, Оля... кулаки лучше слов.       Сестрёнка непонимающе распахнула глаза, вперив взгляд в усмехнувшегося брата.       — Ну, это я драматизирую, конечно, — парень, шмыгнув носом и стараясь сглотнуть застрявший в горле комок, разогнул корпус тела, взяв девочку за руку, и неспешно повёл её в таёжные дебри. — Варежки надевай. Просто есть люди умные, которым всё со слов понятно, а есть люди, ну... — он отвёл задумчивый взгляд в сторону, слегка щурясь от летевшего прямо в глаза снега. — ...не очень умные, короче, которые только кулаками понимают. Их просто учили решать проблемы не так — словами, по-нормальному, а-а... силой. Или они себя сами этому выучили.       — А что, наш папа — он... не очень умный? — заинтересованно протянула Оля, натягивая портфель на плечики.       — Нет, — парень добродушно усмехнулся. — Он умный, просто... — и запнулся, осознав, что, оказывается, не всегда есть достойные причины для некоторых взрослых поступков. — ...просто, ну...       Протоптанная дорожка, вновь занесённая снегом, задумчиво скрипела под ногами, пока Петров терялся в похожих на сегодняшнюю метель размышлениях о «взрослости» — все ли из называющих себя взрослыми действительно таковыми являлись?       — Что «просто»?       — А я не знаю, — словно оставляя слог на открытой ноте, пробормотал Антон. — Ну, некоторые взрослые, Оля, иногда ведут себя хуже наших с тобой ровесников. Сами нихера не повзрослели...       Девочка весело усмехнулась, и парень усмехнулся вместе с ней — но более горько, печально вздохнув.       — А почему тогда они этого не понимают?       — Потому что мы слишком разные, чтобы понимать друг друга. Они думают, что делают всё правильно и вполне приемлемо, хотя точно половина семей в стране нуждается в органах опеки, так же, как и мы — думаем, что самые умные, всё понимаем и делаем всё правильно, а на деле-то — то же самое. И твоя «взрослость», Оля, не зависит от возраста — взрослость зависит от твоих поступков, от твоего мышления, мировоззрения, от твоего умения решать проблемы, которые всю жизнь тебя будут мучить. И ты уже хоть сейчас можешь начать постепенно стремиться к настоящей взрослости.       Антон усмехнулся сам над собой, над тем, какую воодушевляющую речь только что выдал, а Оля, неопределённо хмыкнув, замолчала. Она сосредоточенно нахмурилась, судя по всему, в силу своего возраста пытаясь вычленить из слов брата понятным для себя слогом истинный смысл.       На её спущенные хвостики, выбивающиеся из-под воротника, стремительно падали снежинки, сливаясь с цветом волос.

***

      Оля была заботливо доведена до своего класса (хоть её брат и переживал за её состояние среди одноклассников там), поэтому Антон, время от времени бегло поглядывая на наручные часы, спешил к кабинету Лилии Павловны, иногда нервно теребя волосы, нос или воротник рубашки. И если в прошлой школе четырнадцатое февраля было одним из самых праздничных дней в учебном году, то здесь, в школе, в которой учились не москвичи, а дети из разных маленьких таёжных посёлков и деревень, особой праздничной атмосферы не чувствовалось. Разве что иногда Петров подмечал для себя нарядившихся чуток наряднее, чем обычно, девочек.       Преподаватели этот трепетный день как-либо отмечать отказывались, поэтому учащимся приходилось брать всё в свои руки: около столовой, на одном из подоконников, стояла большая картонная коробка, раскрашенная в розовый цвет и украшенная бумажными красными сердечками, на стенке которой крупными, чуть корявыми буквами было выведено гордое: «Почта Валентина». В эту розовую коробку желающие и кидали свои валентинки — большинство собственноручно вырезало их из бумаги и тетрадей, потом эти самодельные валентинки раскрашивались и наполнялись анонимными признаниями в любви тем самым и единственным или просто приятными пожеланиями от друзей. Затем, ближе к концу учебного дня, часто прямо на уроках, дежурные по школе вскрывали «почту» и разносили валентинки по адресатам.       Проходя мимо столовой и заметив в стороне от себя ту самую «Почту Валентина», какие-то бумажки в которую и кидали учащиеся, что-то в груди Антона заставило его остановиться здесь. Валентинки и анонимные признания он всегда считал верхом глупых детских забав, но отчего-то именно сейчас хотелось попробовать.       Поставив рюкзак на соседний подоконник, парень спешно — так, словно делал что-то незаконное и имел риск быть пойманным мимо проходящими свидетелями — начал расстёгивать большой карман, достав на свет какую-то тетрадь. По английскому, кажется. Чёрт, английский... сегодня.       Впрочем, тягостные мысли о предстоящем уроке можно было отбросить на пару минут.       Из тетради на свет трепетно выплыла вырезанная из бумаги в форме ровного сердца... валентинка. Первая в жизни Антона, над которой вчера, поздно вечером, он усердно потел.       Ах, сколько попыток передать в этом маленьком клочке бумаги всю бурю чувств, непонятную даже самому Петрову, было! Всё было не то, всё не так, слишком вычурно, слишком просто, неловко, стыдно... А потому парень так бесстыдно решил спрятать свои слова любви в чужом творчестве: на клетчатой поверхности максимально аккуратными, на какие он только был способен, но чуть шатающимися от волнения буквами был выведен нежный стих Есенина, услышанный когда-то давным-давно и до сих пор упорно не вылезающий из памяти:       «Плачет метель, как цыганская скрипка.       Милая девушка, злая улыбка,       Я ль не робею от синего взгляда?       Много мне нужно и много не надо.       Так мы далеки и так не схожи —       Ты молодая, а я всё прожил.       Юношам счастье, а мне лишь память       Снежною ночью в лихую замять.       Я не заласкан — буря мне скрипка.       Сердце метелит твоя улыбка».       В уголке теплилась маленькая подпись: «Полине Морозовой, 9 «В», а вся бумага была раскрашена розовой акварелью — чуть небрежно, будто спешно, создавая по-своему особенный шарм.       То не было прямым признанием в любви — скорее, просто подарком на праздник. Тем более, анонимным.       Анонимным.       Задержав взгляд на тексте стиха, Антон, помолчав с минуту, встрепенулся и, торопливо достав из серого, кое-где испачканного краской пенала ручку, приписал в уголке: «От Антона Петрова».       Пожалеет.       Выдохнув, словно перед экзаменом, и выгладив воротник рубашки, парень осторожно просунул в щель коробки свою записочку. Глухой шорох донёсся из недр ящика. Вместе с валентинкой куда-то глубоко упало и сердце.       Поймёт ли?       Лишь бы не выкинула.

***

      Всю дорогу до класса через постепенно становящийся всё более шумным коридор Антон усердно держался, чтобы не свернуть назад и не вытащить эту чёртову валентинку из ящика. Мелкая дрожь била по пальцам, заставляя их обливаться холодным потом, а ноги с каждым шагом твердели, деревенели: ещё немного — и не разогнёшь.       Впереди наконец показалась спасительно открытая нараспашку знакомая дверь, однако с каждым сантиметром, сокращающим путь, голова всё больше и больше наливалась кровью. Зачем подписал? Вот на кой чёрт ему это понадобилось?       Ой, как зря...       Ой, как зря!       Оставалась доля секунды до момента, когда Петров всё же резко развернётся и зашагает в обратную сторону, к ящику, однако, ввиду привычки всегда осматривать всё новое помещение с порога, сделать это не удалось.       За углом коридора, в котором и находился кабинет Лилии Павловны, опираясь на подоконник, стояла Полина — такая красивая, такая завораживающая, точно Антон видел её впервые, что так и застыл в совершенном изумлении. Теперь, после вчерашнего признания самому себе и брошенной пару минут назад в ящик валентинки для девушки, вся она будто бы родилась вновь, будто бы Антон видел всю её впервые — или впервые после долгой разлуки.       Цвета мартовских подснежников немного помятая блуза с рукавами, что, кажется, носили забавное название «баранья нога», сквозь лёгкую ткань которой едва-едва на свете люминесцентных ламп проступали очертания сокрытой под ней майки; на ногах качалась, прикрывая белые колени, длинная юбка, достающая почти до лодыжек, столь завораживающе переливающаяся волнами в редком движении. Полина держала в руках учебник географии, умными глазками вчитываясь в заумный текст. Шелковистые тёмные-тёмные пряди, издалека кажущиеся смолянисто чёрными, ниспадали на её слегка сгорбленную спину, кончаясь на выпирающих лопатках под неглаженной блузкой. И вся эта её природная рассеянность, тихое пошмыгивание носом изредка и привычка смачивать подушечку среднего пальца слюной, прежде чем перелистнуть пожелтевшую страничку, странно умиляла сознание. Девушка ощущалась как дом — только не в смысле места жительства, а в смысле места, где тебя любят и ждут. Именно в этом смысле Полина была единственным домом в жизни Антона.       — Ой, Антон! — в туманных мечтаниях и неприличных наблюдениях парень проворонил момент, когда Морозова его всё же заметила.       Антон неловко откашлялся, взъерошил волосы, весь подобрался и непринуждённо двинулся навстречу однокласснице, стараясь более-менее сдержать на щеках радостную улыбку от встречи, чтобы люди вокруг ненароком не сочли его за какого-нибудь больного.       — Привет.       Теперь, воспринимая девушку перед собой как объект симпатии, а не простую подругу или одноклассницу, чувствовалось в ней что-то другое. Что-то сокровенное, тайное, трепетное, и вся она сейчас казалась ещё краше прежнего.       Знала ли она, сейчас, стоя перед Антоном и хлопая своими большими кукольными глазками, как часто мысли о ней согревали его сердце холодными вечерами? Знала ли, как просто удавалось ей одним только своим присутствием на короткие минуты помирить его с собой? Знала, как легко и быстро она сквозь непроглядную темень указала дорогу к смыслу жизни — к ней самой?       Нет, не знала. Но Антон хотел бы, чтобы знала.       — С праздником? — приподняв брови, беззаботно произнесла Полина, очерчивая любимые Антоном ямочки на щеках, что заставляли нескончаемых бабочек в животе вспорхнуть ещё пуще прежнего.       — С праздником, — ответно улыбнулся Петров, уже готовя ладони для объятий, когда девушка, как ни в чём не бывало, сложив руки за спиной, развернулась в сторону кабинета.       — Пойдём? Нам на английский скоро.       Чёрт бы побрал этот английский.       — Да, пойдём... — одноклассники неспешно двинулись в класс. — А ты чего тут стоишь?       — Да там... шумно просто. Я такое не люблю.       — Я тоже, — добродушно усмехнулся Антон.       — Если что, валентинку для тебя я уже в ящичек кинула, — приподняв подбородок, упомянула Полина, глухо стуча маленькими каблучками о неровный пол, отчего Антон, навострив уши, оживлённо встрепенулся. — Неподписанную. Узнаешь или нет по почерку? — она весело усмехнулась. — Проверка на дружбу такая!       На дружбу?

***

      Шли долгие минуты последнего урока.       Катя, сложив руки на груди и совершенно пропуская мимо ушей весь бубнёж Лилии Павловны, пытающейся усердно вбить в голову простым смертным девятиклассникам, как отличать отглагольные прилагательные от причастий, недружелюбно буравила спину впередисидящей Полины, беспечно подперевшей обе щеки под белые ладони. Обидно было даже не столько за потерянного паренька с деньгами, сколько за собственное разочарование: единственная «нормальная» Катина подружка, в чьём умении держать язык за зубами Катя была уверена на все сто и потому не пренебрегала делиться с ней многими своими переживаниями и проблемами, что больше походили на бесконечное нытьё — казалось, Смирнова вовсе не слышала Полину, пытающуюся давать той хоть какие-то советы или помочь с чем-то, — оказалась не лучше той же Юдинцевой.       Пятифанова, в отличие от его дружка Забудаева, на первых двух уроках не было — он ввалился в класс лишь в середине третьего, держа в потресканных от холода руках небольшой букет синих роз, адресованный Полине, что та, сквозь смех, упросила Лилию Павловну до конца занятий поставить в вазочку здесь, в классе.       — Я же... Я же шутила! — смеясь, лепетала Морозова, прищуренными от развесёлых слёз глазами разглядывая синие лепестки розочек, малость замёрших на морозе.       — Шутила?.. — переспрашивал Пятифанов, пытаясь отдышаться от активной дороги и недоумённо снимая шапку, отчего и весь класс, отвлёкшийся от нудной алгебры, начинал добродушно посмеиваться.       — Ну, да! Я не знала, что ты... — девушку вновь одолевал новый приступ смеха. — ...всерьёз всё возьмёшь!       А Катя недовольно, с некоторой долей зависти, вздыхала, смотря на то, как много некоторые готовы сделать даже ради таких тварей.       По плечу прошёлся лёгкий толчок, а на половину парты скучающей Смирновой под тихие смешки со стороны прилетела вырванная из чьей-то тетради смятая бумажка с неприличным рисунком изуродованного обнажённого человечка, больше походившего на тощую обезьяну, с крупной корявой надписью над головой: «ПОЛИНА».       Катя фыркнула, бесшумно достала из пенала ручку и принялась чиркать на «Полинином» лице усы, очки, бороду, вкладывая в каждую небрежную чёрточку всё своё отвращение, всю обиду и злость, оставив рисунок на полностью закрашенном грубыми синими линиями нелепом лице.       Взгляд на миг случайно пал на место Морозовой — так бесстрашно, так упрямо она подставляла спину скалившимся прямо за ней хищникам, и было в этом её сумасбродстве что-то такое по-странному злящее, но достойное восхищения. Заросшие гнилью, но упорно пытающиеся ещё немного сохранить свою красоту слоями маминой туши глаза тревожно нахмурились, вперив взгляд вперёд, в никуда, и отчего-то стало так стыдно, так неприятно, так больно потянуло сердце и так сильно, до побеления, поджались губы, что Катя, чуть сильнее сжав ручку в правой руке — так, что длинный ноготь на указательном пальце, постоянно мешающийся правописанию, издал едва слышный скрип, уперевшись в стержень ручки, — шмыгнула сухим носом, пытаясь простым действием прогнать вцепившуюся в чёрное сердце крошечку чего-то большого; вцепившуюся в единственное неочерствлённое местечко, хранящее в себе тёплые воспоминания об отце, о том забавном случае, когда Катя, сжалившись над исхудавшей собачонкой, вытащила из дома ей колбаски, и о том греющем душу вечере, возможно, единственного спокойного чаепития с матерью, и теперь больно, но изо всех сил старающуюся растянуть это белое местечко на всё крошечное, сморщенное, как изюм, сердце.       — Кать? — тихий шёпот слева.       Полина. Полина — не плохой человек. Нет, Полина — точно не плохой человек; Полина прекрасно и так умело обращалась с детьми из начальной школы на прошлом Дне самоуправления, Полина умела давать правильные и такие точные советы, что Катя абсолютно неблагодарно пропускала мимо ушей, Полина так сильно переживала и заботилась о своём дедушке.       Полина кого-то любила.       А Катя никого не любила.       Впрочем, действительно ли Полина была неплохим человеком? Кате всегда казалась её излишняя правильность слишком наигранной; выражаясь по-гоголевски, в ней будто всегда было переложено сахару. Может, от зависти то казалось. Что тогда толкнуло девушку на столь подлый, плохой поступок?       А впрочем, действительно ли Полина была плохим человеком? Что вообще значит «хороший, плохой человек»? Ведь не бывает так, чтобы один и тот же человек абсолютно всегда показывал себя с хорошей стороны. И не бывает так, чтобы один и тот же человек всегда показывал себя с плохой стороны.       Кто она вообще такая — Полина?       — Катя!       Смахнув слой тумана с глаз, Катя тряхнула головой и перевела взгляд налево, на Леру Юдинцеву. Натянув на бледные щёки жиденькую улыбку, девушка молча передала помятый рисунок на другую половину парты, заставив сидящую там ехидно фыркнуть. Листочек пошёл по рукам, по классу, и с каждой ухмылкой, с каждой усмешкой что-то неприятно стягивало сердце.       Что-то не очень.       Что-то не то.       Осторожный, но хорошо слышный в тихо шуршащем классе стук в дверь стрельнул по вискам.       — Входите, — бросила Лилия Павловна, несколько суетливо заправив тёмную прядь за ухо.       В отворившемся дверном проёме показались две фигуры высоких старшеклассников, заставивших Катю окончательно выйти из оцепенения. Она нацепила на лицо привычную маску высокомерного безразличия и, вздёрнув подбородок, со скрещенными руками облокотилась о спинку стула, незаметно окидывая взглядом встрепенувшийся класс.       — Здрасте, мы... валентинки раздать, — отрывисто промямлил парень в выглаженном пиджаке, кивнув на стопку бумажек в руках приятеля пониже, каждая из которых стремилась выбиться из общей массы своей уникальной формой или цветом.       Лилия Павловна, отсутствующе приподняв брови, одобрительно кивнула, и класс наполнился оживлённым ропотом, что с каждым торопливым шагом вошедших старшеклассников бесстыдно становился всё громче и громче. Мальчики поделили толстую стопку валентинок, предназначавшихся для учащихся девятого «В», между собой и принялись спешно бегать по классу, вполголоса озвучивая фамилии на очередных записках.       — Медведев... — тот, что был пониже, чуть сщурился и поднёс самодельную валентинку ближе к лицу, стараясь разобрать чужой почерк. — Миша? Ага... Ажененко А-а... Алине.       — Пятифанов, — тот, что был повыше, произнёс фамилию с совершенно привычной интонацией, мол, никто не удивлён, и, пулей подлетев к месту названного, что лениво развалился на своей парте, несколько вытесняя соседа, спешно пожал пареньку руку: найти в школе того, кто ни разу в жизни не слышал о нашумевшей постоянными драками, учётами и кражами фамилии, действительно было трудновато. — Смирнова, — снова привычная интонация и моментальное узнавание в соседке Пятифанова спереди названной, словно этот старшеклассник знал весь девятый «В» наизусть. Впрочем, заядлого хулигана, дочь требовательной учительницы, преподающей язык и литературу у половины школы, и первую скрипку школы знали, пожалуй, все. — Снова Смирновой...       — Пятифанов. Морозова... Смирнова...       — Малкина... Смирнова опять...       — Ещё Пятифанову... Малкиной «Е»...       — Полина Морозова.       Антон вслушивался в стреляющие фамилии, отбивающиеся о воздух ровно со стуком притаившего дыхание сердце, и с каждыми редкими «Морозовой» весь подбирался, вытягивал шею и пытался выглядеть за спиной Кати фигуру рассматривающей чью-то валентинку в руках Полины. Пятифанов, подобно Петрову, так же совершенно не следил за всё нарастающим количеством валентинок на столе, отчего его сосед по парте довольно заметно хмыкал и глотал слюни зависти, и лишь вытягивался в сторону (ещё движение — и точно упадёт со стула), внимательно следя за каждым вздохом Морозовой. Так пристально, так бесстыдно — хотя и пытался время от времени возвращаться в прежнюю позу — пробирал глазами каждую косточку на прозрачном теле девушки, что Антон, неосознанно представив себя на её месте, неуютно поёжился.       — Петрову «А»!       Названный встрепенулся, приподнял вялую руку и с заметным оживлением следил за приближающейся фигурой одного из старшеклассников, на ходу протягивающей единственную для Антона валентинку. Небольшая записка — вырезанное из белого листа сердце — осторожно, трепетно вложилась в ладони, глаза зацепились за знакомые закорючки и точечки, а нос, кажется, даже уловил родные нотки ежевики — почудилось.       Сделав бесшумный выдох, словно сейчас делался важнейший шаг на пути к судьбе, Петров, поправив чуть сползшие с носа очки, принялся вчитываться в написанный на валентинке текст, по слогам отчеканивая в голове каждое словечко:       «Дорогой Антон..., — щёки налились жаром, а грудь возбуждённо поднялась. Показалось, что имя было выведено с какой-то взволнованной нежностью. «Дорогой...»! — «С того момента, как мы случайно встретились с тобой, я не могу спокойно жить», — парень округлил глаза, суетливо поменял сидячее положение и, почувствовав приятное покалывание в кончиках пальцев, легко и бережно касающихся краёв записки, оживлённее прежнего продолжил читать. — «Я не знаю, как это описать. Мне хочется проводить больше времени с тобой, хочется постоянно слышать твой бархатный голос и такую странную, но милую привычку неловко откашливаться чуть ли не после каждой фразы», — Антон замер на точке, по буковкам проверяя и вновь и вновь перечитывая последние предложения, словно всё написанное могло оказаться шуткой; но нет — то был почерк Полины, то был её стиль письма. — «Ты очень красивый, Антон», — грудь готова была разорваться от сотен порхавших бабочек, с каждым словом безудержно набирающих скорость. Такое простое слово, банальное — «красивый», что, однако, из уст девушки казалось самым приятным комплиментом на земле. Неужели это написала Полина? — «Благодарю Бога, что он свёл нас с тобой: это чудесно», — даже Бога упомянула; не оставалось ни тени сомнений — это точно была Полина! — «Сегодня такой важный день для этого. Я не знаю, поймёшь ли ты, но...», — парень затаил дыхание, и все звуки на фоне, все выкрики одноклассников и шуршание чужих валентинок, отошли на второй план: сейчас не имело значение ничего, кроме этой маленькой записки, источавшей едва уловимый аромат тёплой ежевики. Следующие слова пронеслись в голове быстро и стремительно, но так резко вгрызлись в душу, что, казалось, ещё немного — и Антон упадёт с инсультом.       «Я люблю тебя, Антон».       Тишина. Неожиданная и правильная тишина. Нет ни фыркающей спереди Смирновой, ни гогочущего Пятифанова, ни чьих-то фамилий. Только Полинин голос, из раза в раз ударявший по вискам всего четырьмя словами: «Я люблю тебя, Антон».       «Я люблю тебя, Антон».       «Я люблю тебя, Антон».       Где сердце?       Господи, где сердце? Неужто в самом деле остановилось?       Казалось, и работа всех органов внезапно прекратилась. Не было ни глухих стуков ударов, ни кряхтения ворчащего на сегодняшнее отсутствие завтрака живота. Будто бы внутри Антона не было ничего — ни костей, ни желудка с печенью, ни хиленьких мышц; ещё миг — и парень сдуется, как шарик.       Петров неподвижно оторвался от сокровенной записки в руках, вперив стеклянный взгляд в край парты, но глаза уже не различали тусклых цветов, пропускали все чёткие очертания предметов. В голове было пусто, и вся она словно налилась свинцом, когда парень, начав неосознанно вдыхать полной грудью воздух, окинул тяжёлым, но просветлённым взглядом помещение. Какая теперь разница, в каком гнилом месте он находится? Какая к чёрту разница, что завтра снова английский? Земля теперь казалась самым тёплым, самым родным и уютным местом на земле, а все люди точно были друзьями, родственниками — и всё из-за этого короткого, но столь могущественного заклинания:       «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, АНТОН!».       Сделав, пожалуй, самый глубокий выдох в жизни и стараясь стереть с лица расползшийся по щекам, отчаянно пытающимся сдержать широкую улыбку, румянец, Антон, тряхнув головой, словно пытаясь вернуть сбившиеся в кучу мысли на место, вернул внимание к записке: он ещё не дочитал.       «Я люблю тебя настолько сильно, что даже словами не могу описать все те чувства, которые я к тебе испытываю», — как же горько было осознавать, что она не знала и половины того, насколько каждая её строчечка была взаимна! — «Проведённые вместе с тобой мгновения — это лучшее, что со мной случалось», — солнечными лучами грудь осветилась воспоминаниями о коротких прогулках с Полиной, о том злосчастном вечере пятого числа, закончившегося дракой с Пятифановым, и о прибежавшей сразу после разборок с директором запыхавшейся и краснющей Полине, о мимолётных перебрасываниях случайных фраз в стенах школы, каждую секунду в которых Антон неимоверно ценил. Как же сейчас было хорошо. — «И я хочу, чтобы так было всегда. Люблю и буду любить вечно».       Точка. Точка, обозначившая конец не только предложению, но и всем ворочащимся в глубине души вопросам.       Вот и всё. Наконец всё хорошо.       Нет больше Олиных проблем со сверстниками, папиных задолженностей, маминых усталых глаз; нет больше идиотского английского и непосильного теста по физике, что в скором времени нужно будет исправлять. Всё хо-ро-шо.       В последний раз облегчённо вздохнув и словно ощутив полосу, разделившую жизнь на «до» и «после», Антон вновь склонил голову, чтобы пройтись по недочитанным строчкам, указывавших на имя отправителя. Хотя Полина, вроде, говорила, что не подписывала.       «С любовью...» — парень трепетно затаил дыхание, сгорая со стыда и неловкости, и сделал глубокий вдох, чтобы помпезно закончить: «...твоя навеки любящая...       Рома Пятифанова».       Рома Пятифанова.       Снова молчание, снова переворот и тяжесть в душе. Но теперь совсем в другом направлении.       Антон поднял всемерно уставший от жизни взгляд на впередисидящего одноклассника — тот, уже давно наблюдая, сидя полубоком, и хихикая вместе с Забудаевым, раззадоренно подмигнул застывшему в ожидании Петрову и, одним махом сжав стебелёк розы между зубами, видимо, подаренный кем-то из поклонников вместе с валентинкой, начал имитировать обеими руками неумелые движения фламенко, притоптывая ногами в такт и выразительно играя бровями. Антон, однако, на попытки бесстыдного соблазнения не повёлся и, смяв вовсе не Полинину валентинку в кулаке с тяжёлым вздохом, вернул чужую писанину в лоб отправителю.       — Ай-яй, неблагодарный... — сквозь смех с очевидным испанским (на самом деле, больше похожим на плохой кавказский) акцентом выдавил из себя Пятифанов, отчаянно пытаясь дотянуться до прилетевшей куда-то под стул валентинки, пока Бяша, казалось, от каждого выдоха своего дружка заливался визжащим смехом всё больше и больше. — Ай, красавец, айда женица!       — Испанцы так не разговаривают, — недовольно упрекнул его Антон.       — Да чё у чурок-то, латиносов... — Рома, избавившись от акцента, с выдохом разогнулся, развёртывая в руках смятую бумажку. — ...всё одна хуйня. Зырь, — он протянул расправленную записку вытирающему слёзы соседу по парте, издав несколько смешков вместе с ним.       Удивительно, как умело этот чёрт подделал валентинку якобы от руки Полины — и сколько попыток на это ушло?       — О Полининой валентинке и не мечтай, понял? — выжидательно подняв брови, кинул Пятифанов.       Антон приоткрыл рот, чтобы оправдаться, но голос старшеклассника, выкрикивающего его фамилию, заставил на миг отвлечься от придурковатого одноклассника. Через секунды уже настоящая Полинина валентинка оказалась в руках, и Антон, вздохнув, принялся вчитываться в коротенький текст, играя на губах слабой улыбкой:       «Антон, поздравляю тебя с Днём всех влюблённых! Будь всегда счастлив, будь целеустремлённым и занимайся тем, что тебе приносит удовольствие. Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь в этот день поздравить кого-то особенного :)».       И ничего больше.       Задержав меланхоличный взгляд на последнем предложении, почудилось неторопливое, плавное движение какого-то тёмного объекта слева, а затем одной резкой чужой хваткой записка буквально выпорхнула из рук. Антон растерянно огляделся, но, не обнаружив никого за спиной, с тяжёлым вздохом проводил неторопливо удаляющегося за свою парту — малость вразвалочку — Пятифанова, что сосредоточенно изучал содержание чужой валентинки, сгорбив спину чуть сильнее обычного.       — Пят... — не имея ни малейшего понятия, как обратиться к полуврагу-полузнакомому, с которым парень сначала катался по земле в попытках выдрать волосы, а потом пил вместе с ним пиво и глубоко философствовал, Антон замер на полуслове, переведя недоумённый взгляд вверх. — Ро... — «Рома» звучало слишком лично, «Пятифанов» — слишком пренебрежительно — надерёт ещё.       — Пятифанов Роман Константиныч, — гордо отчеканил одноклассник, не отрывая глаз от Полининой валентинки, словно это ему она писала те тёплые строчки.       Проницательная сволочь.       Через несколько считанных минут старшеклассники ушли, а кабинет наполнился оживлённым жужжанием, так что Лилии Павловне, что уже, видимо, не надеялась на продолжение урока, приходилось слегка повышать голос в попытках перекричать отвлёкшихся учеников:       — После этого урока... Послушайте, пожалуйста: после этого урока — помните, да? — те, кто участвуют в концерте, подходят в актовый зал. То есть, Морозова, Лаврентьев... Малкина, значит, Щукова... кто ещё? Пятифанов, да? Кстати, Пятифанов, ты же, вроде, на гитаре играешь?       Смирнова с некоторой долей высокомерия пересчитывала валентинки на столе, соревнуясь их количеством с соседкой по парте, а Пятифанов, что до этого беззаботно потягивался, малость мешая Забудаеву, встрепенулся и, зевая, бросил ленивое:       — А чё?       — Не хочешь на гитаре сыграть? на концерте.       — А чё, зачем? Там же Полина, короче, это будет на этой... на скрипке, короче, играть; зачем-м... на гитаре ещё?       — Ну, Полина у нас на каждом празднике играет, а вот гитары ещё не было, — Полина заинтересованно обернулась назад, храня таинственное молчание.       — Да... ну, не...       Продолжая сидеть полубоком, Рома принялся активно перебирать лежащие на парте валентинки, быстро пробегаясь по очередным признаниям в любви, и Забудаев, подперев кулачок под щёку, заинтересованно скосил глаза вправо, на шуршащие бумажки.       — От Зуевой... Симурзиной... Это кто ваще? — себе под нос бормотал парень, чуть сщурив глаза, как от солнца. — «Буду рада, если придёшь на...», ага... «Сегодня в семь бухать. От Рудольфа Гесса¹», — на подписи парень усмехнулся, показывая записку Забудаеву. — Чё, идёшь?       — Блин, ну... Хер внает...       — Да чё «хер знает»? Давай!       — Цё, бухать реально?       — Ну, я-то не буду. Просто там с пацанами посижу, короче...Чё, кстати, какой вчера счёт-то был?       — А, ну, это, короце...       — Пятифан, сколько у тя? — Смирнова, небрежно приподняв брови, обернулась назад, собирая валентинки на своей парте в стопочку, заставив обернуться вместе с ней и Юдинцеву.       — Да как обычно, короче...       — Ну конкретно сколько?       Пятифанов устало вздохнул, лениво начав пересчитывать чужие записки, а Катя, сщурившись, еле заметно усмехнулась:       — Чё, от Морозовой опять нету?       Рома замялся, и взгляд его наполнился какой-то известной только ему одному горечью.       — О, смотри, Лер, от Капралова... — соседка по парте встрепенулась, подсев ближе к нашедшей из своих валентинок одну интересную Кате.       — Нифига себе! Чё у вас там намечается?       — Да блин, ты чё, дура, что ли? Ничё не намечается, он ваще гопарь... Мне нужны взрослые, сильные и богатые... а он малолетка, — последняя фраза вышла беззаботно лёгкой, и Катя, подняв брови, отвернулась.

***

      Класс довольно быстро опустел после звонка. Уже через считанные секунды в кабинете остались только Петров, Смирнова, дежурные, один из которых пыхтел с лейкой над подоконниками с цветами, а второй усердно орудовал совком и веником, и ещё пара болтающих девочек. Антон, стараясь управиться как можно быстрее, и оттого малость заплетающимися пальцами зашнуровывал развязавшиеся ботинки, поставив одну ногу на сидение стула, пока Лилия Павловна, стоя за своим столом, суетливо листала какие-то бумаги. Жест казался парню несколько смелым, поэтому стоял он, честно говоря, немного неловко, однако всё же искренне старался придать своим движениям немного небрежности, чтобы окончательно не прослыть в классе «тихоней» и «истуканом» (хотя на большую часть ситуаций, происходящих в жизни, он и правда реагировал, как истукан).       — Антон, сбегаешь счас к Наталье Валерьевне за ватманом, на третий этаж. Краски-то есть у тебя?       — Ну... у сестры должны быть, — беспечно ответил Антон, а затем, наконец управившись со шнурками и накинув на плечо рюкзак, быстро прошёл к учительскому столу, малость понизив голос. — Лилия Павловна, можно, пожалуйста, дома это всё нарисовать?       — А что такое? Девочки, ну-ка марш домой! — преподавательница повысила голос, напугав тут же тронувшихся в сторону выхода подружек, что не переставали хихикать, и вновь обернулась к сгорбившемуся Антону.       — Ну, это, в общем... У меня родители — они... — парень начал заламывать пальцы, стараясь избегать прямого взгляда классной руководительницы стеклом окна. — Они-и... ругаются постоянно, я сестрёнку не хочу надолго одну оставлять. Да и за мной счас папа приедет.       — Ну... Ну ладно, хорошо, иди домой, — Антон, небрежно кивнув, развернулся к выходу, мысленно обругав себя за такой глупый вынос всего «сора из избы» прямо перед Смирновой, о присутствии которой благополучно забыл. Однако девушка, обиженно сложив руки на груди и выглядя гораздо мрачнее обычного, казалось, вовсе прослушала всю биографию одноклассника, неприятными подробностями которой могла бы поделиться завтра с подружками. — К пятнице тогда принесёшь, да? Не забудь. Катя, а ты чего сидишь? Сбегай, пожалуйста, вниз — посмотри изменения, потому что у Пономарёва там опять что-то случилось, если не ошибаюсь... — Лилия Павловна вновь склонилась к столу. — У вас физика есть ведь завтра?       — Чё, он в запое, что ли, опять? — малость усмехнувшись, хмуро выдавила из себя Смирнова, отчего один из дежурных неловко фыркнул.       — Ой... не знаю... — сокрушённо вздохнула преподавательница. — Пономарёв этот...       Антон неторопливо прошагал к мусорному ведру, стоявшему почти в углу кабинета под доской, сминая в руках листочек-черновик, изрисованный за весь урок, а Лилия Павловна продолжала:       — Катя, ты меня слышала?       Катя лишь вздохнула, не сдвинувшись с места, а внимание Петрова в мусорном ведре привлекло что-то смутно знакомое... Это ж почерк Пятифанова!       — А почему ты Морозову на ведущую выбрала? — пробормотала под нос Катя, но несколько обиженная интонация в голосе говорила о том, что вопрос точно адресовывался её матери, тут же недоумённо приподнявшей голову.       Целая, даже несмятая записочка, вдоль и поперёк исписанная кривоватым почерком Ромки, потухала среди прочего мусора в ведре. Разобрать, что там написано конкретно, с такого расстояния было практически невозможно, однако имя получателя было известно сразу. Сердце неприятно сжалось, и, в последний раз смяв в руке черновик, Антон случайно подметил для себя ещё одну валентинку в ведре — тоже Ромкину. Текст был немного больше, чем на прошлой, и, невзначай пробегаясь по некоторым словам — неряшливым, но заметно пытающимся казаться аккуратнее — которые привычный Пятифанов назвал бы «больно пижонскими», Петров слегка выпячивал нижнюю губу, даже не осознавая до того, что этот дебошир умеет разговаривать так. Какое-то особенное облегчение, в чём Антон никогда не признался бы вслух, свободно дышало в груди, видя, в каком месте по итогу оказались написанные Ромой для Полины валентинки.       — По-моему, мы уже говорили об этом, — вполголоса отрезала Лилия Павловна, выжидательно замолчала, а затем, поняв, что ответа ждать не стоит, вновь вернула взгляд на бумаги.       С глухим мимолётным шуршанием черновик упал в мусорное ведро, к Ромкиным валентинкам, и только Антон двинулся в сторону выхода, как что-то ещё среди прочего мусора привлекло его внимание...       — Иди к Арсению Семёнычу, чего сидишь? У тебя пианино сейчас.       ...валентинка Антона, написанная для Полины.       — Не пойду никуда, — буркнула Катя, сжавшись ещё сильнее.       Сердце пропустило удар, пока глаза узнавали в ровных строчечках собственные буквы. Может быть, особой смысловой нагрузки записка и не содержала, однако парень отчаянно надеялся, что Полина всё поймёт, — теперь его первые (и, судя по всему, последние) слова любви лежали в мусорном ведре.       — Что значит «не пойду»?!       Катя помолчала, а Антон, склонив голову, поплёлся к выходу. Всё было ясно ещё с содержания Полининой валентинки, поэтому парень испытывал некое чувство вины за то, что так резко объявил о своих чувствах, даже не поинтересовавшись, как сама Полина к нему относится. Намёки были понятны: с этой секунды — только друзья.       — Да там... Морозова счас будет.       — И чего? Господи, что тебе эта Морозова сделала?!       Смирнова подняла ничего не выражающий взгляд на мать, услышав в стороне от себя негромкий хлопок дверью.

***

      Юдинцева отсутствующе ковыряла грязь в ногтях, опираясь на подоконник и ожидая Катю у класса. Через несколько минут та, однако, всё же объявилась — хмурая, неприветливая и сгорбленная, из-за чего поначалу бедная Лера хотела даже не рисковать — не подходить.       — Идём, — несколько вымученно бросила Смирнова, поправляя ткань блузки на спине.       Девочки двинулись по пустому коридору в сторону ближайшей лестницы вниз, торопливо стуча каблуками по полу. Кое-где глухо слышались эхом проносившиеся по всей школе редкие хлопки дверьми и спешные шаги.       — Репетицию пойдём смотреть?       — Ой, да ну, чё на этих придурков пялиться? — Катя слегка подправила косу на голове, выделив две нарочно выбившиеся передние пряди.       Юдинцева несколько разочарованно угукнула, продолжая:       — У тебя французский сейчас?       — Он завтра. Сегодня пианино.       — Ты идёшь?       — М-м, — Катя отрицательно мотнула головой, опустив взгляд на носики своих туфель.       — А куда ты счас?       — Не знаю. Погуляю, наверно.       — Давай вместе? Мне всё равно никуда не надо.       — Блин, ну... — Катя чуть сбавила шаг, бросив рассеянный взгляд в потолок, словно обдумывала ответ. — Давай в другой раз.       — У тя всегда «в другой раз».       Смирнова недовольно цокнула, когда девочки начали подходить к лестничному пролёту. За большим окном продолжало мести, и не было видно, пожалуй, ни зги — только склонившуюся над подоконником этажом ниже фигуру Морозовой. Правая рука её активно двигалась, аккуратно записывая что-то в своём блокноте, а ноги время от времени малость меняли положение, перенося вес тела с одной на другую.       Что-то в Катиной груди неприятно заскребло при виде одноклассницы, но та лишь вздёрнула подбородок, под фыркающие смешки Юдинцевой начав спускаться вниз по лестнице.       — По-ли-ноч-ка, а ты чё не на ре-пе-ти-ци-и? — скривив брови «домиком» вверх и сменив интонацию в голосе на отвратительно сюсюкающую, Смирнова неторопливо приближалась к Морозовой, что, казалось, даже не шелохнулась, услышав знакомую речь. — Там все без тя скучают!       Лера засмеялась, спускаясь ближе, но Полина упрямо даже не оборачивалась, чем хорошо действовала Кате на нервы. Её бесстрастный профиль не выражал ни единой эмоции, а плечи были совершенно спокойно опущены. Задеть её казалось чем-то нереальным.       — Слышь? Я с тобой разговариваю, — Смирнова с силой толкнула одноклассницу в плечо, заставив ту по инерции отшатнуться и наконец всем телом обернуться к ней.       Так и застыла — синие, как стены за спиной, глаза, накрытые густой пеленой недетской усталости, не явили свету ничего: ни саркастичной раззадоренности, как у Пятифанова, ни тяжёлой задумчивости, как у Петрова, ни упрямого высокомерия, скрывающего за собой слой человеконенависти, проросший грубыми корнями сквозь душу, как у Смирновой, — только непреклонное безразличие. Словно не задевали девушку ни Катины слова, ни вертящиеся по всему классу слухи о постыдной правде — словно толстая каменная плитка укрывала собой сердце, защищая мягкую зелёную траву внутри от внешних ублюдков с газонокосилками. Или наоборот.       Словно Полина проживала эту жизнь уже не один раз и словно сил не оставалось больше ни на что — все чувства из неё выела навязчивая учёба и практически самостоятельная жизнь; она казалась такой взрослой — гораздо старше своих ровесников — но так было быть не должно: в своём возрасте она должна была оставаться ребёнком.       Глубоко в глубине души она её понимала.       — Что в просьбе «не трогать друг друга» тебе было непонятно?       Катя хлопнула глазами, оторвавшись от надавивших размышлений, — и Полина вновь стала злейшим врагом. За спиной неловко фыркнула Юдинцева; хотелось выцарапать глаза обеим — да что там! — всех ублюдков, бесцельно топтавшихся на земле, хотелось расстрелять в этот момент. Вот бы завтра на планету упал огромный метеорит.       — Что тебе ещё от меня нужно? Держи, — Полина прямо-таки впихнула до этого лежащий на подоконнике вместе с её вещами Ромкин букет синих роз под нос однокласснице. — Этого достаточно?       — Какая же ты... — прошипела Смирнова, медленно добровольно вкалывая шипы роз в кожу пальцев, с каждым слогом сжимая их стебли сильнее.       — Кто? — Полина невинно приподняла брови, заставив Катю стиснуть зубы.       Напряжённая тишина закладывала уши, и даже Юдинцева за спиной, казалось, не дышала.       — Правильно, что с тобой никто не дружит. Как можно с такой дрянью водиться?..       — Этим вопросом надо было раньше задаваться, когда ты втиралась ко мне в подружки после первого же моего концерта, — теперь не пассивная агрессия играла на лице Морозовой, а хладнокровная серьёзность с открытой готовностью продолжать спор, однако, махнув головой, девушка в один миг собрала разложенные на подоконнике вещи в портфель, перекинула его через плечо, схватила в руки футляр для скрипки и спешно двинулась по лестнице.       Стоило сделать лишь шаг вниз, как по спине прошёлся чей-то резкий толчок, заставивший ноги подкоситься, а руки — развестись в стороны в беспокойных попытках найти опору. Свободная секунда — и рёбра больно ощутили ребро ступеньки.       Полина успела лишь пугливо вскрикнуть, прошипев что-то от внезапной режущей боли в районе лодыжки и чуть не уткнувшись носом в стену, когда наверху раздались вульгарные, нарочито громкие смешки.       — Ой, Полиночка, прости, не ударилась?       — Это те за Гуляева, — фыркнули сверху — Юдинцева — и поддакивающие смешки Смирновой.       Облегчение пришло вместе с непонятной тяжестью, стягивающей сердце, что Катя усердно пыталась прогнать злорадными ухмылками, глядя на с ойканьями пытающуюся встать с живота Морозову — такую, наконец, жалкую и беспомощную.       — Идём, Кать, — бросила Лера, и одноклассницы, ехидно хихикнув и в последний раз удостоив кряхтящую Полину брезгливыми взглядами, напоследок пнув её портфель куда-то вниз, поспешили прочь.

***

      — Ну, Дина, короце, — она... в этом вывёт... Забыл, на, бля...       — В Вагае, что ли?       — Не-е, подальфэ...       — Тогда в Абауле.       — Тю! — нет, ты вагнул цё-то... Вот, на «а» там нацинаетфя...       — Ашлык?       — Ёпта, ты где флов-то таких понабралфя, на? Абаул, Афлык, тьфу... Вефь район объевдил?       — Ну, время было.       Бесчисленные снежинки таяли в складках расстёгнутой потёртой кожанки и на кончике краснеющего от холода Бяшиного носа, пока парни провожали безразличными взглядами идущих домой школьников, стоя на крыльце ненавистного здания и вырисовывая ногами на лежащей там пороше причудливые узоры от скуки. Забудаев шмыгнул носом, сморщив лицо не то от холода, не то от попыток достать из тугой памяти название села, в котором жила его свежеиспечённая знакомая.       — Эх, дырявая бафка, тьфу... — парень сплюнул в сторону, чуть не отдав новому порыву ветра сигарету в покрасневшей руке. — Надо поввонить, увнать... А лавэ у тя откуда, на?       Пятифанов поднял глаза прямо на выжидательную физиономию друга, потянувшись пальцами за сигаретой во рту, без слов поняв, что тот имел в виду момент, в который у них обоих одновременно было по целой пачке.       — Заработал.       — У Вафильиця, фто ли? Да не пивди, на: опять, поди, у бати стырил... — Ромка показушно цокнул, закатив глаза. — или у Петрова. Так а цё, вы, кфтати, ф Полинкой-то поедете сёдня?       — Ага, после репетиции, вон, счас... Докурю... И у Васильича-то я реально работаю! Вчера, вон, дров в баньку натаскал ему... Э, Петров!       Входной дверью хлопнул названный, чуть сщурясь от колющегося порыва ветра и неохотно окликнувшись на свою фамилию, держа за руку младшую сестрёнку, старательно натягивающей варежки. Вздохнув и поправив очки, парень, ласково буркнув что-то Оле, тут же кивнувшей и отошедшей к другой стороне крыльца, направился к ожидающим его одноклассником, мысленно пытаясь приготовить себя к худшему исходу событий через едва дрогнувшие в карманах куртки пальцы.       — Чего?       — Те Полина ещё чё-нибудь писала? — Антон малость сморщил нос от едкого, удушающего запаха табака, что, казалось, мигом приклеился к нему всему — не отцепишь.       — А тебе какая разница?       — Отвечай, когда спрашивают.       Несмотря на временное перемирие, Пятифанов оставался Пятифановым — грубым и резким человеком без капли знаний этики.       — Ну, нет.       — В мусорку заглядывал? — парень усмехнулся, оскалив желтоватые от никотина зубы, а Петров заметно напрягся.       Паренёк недоверчиво нахмурил брови, бросив тревожный взгляд сначала на ухмыляющегося Ромку, затем — на безразличное, даже скучающее лицо его дружка, втягивающего щёки, чтобы затянуться сигаретным дымом.       — Это ты выбросил? мою.       — Ну, я, — теперь Пятифанов злорадно улыбался во все тридцать два, заставляя сильнее поджимать губы и хмурить брови в отчаянных попытках не врезать гаду по роже. — Слышь, Кафка, — парень чуть приблизился, понизив охрипший голос, словно хотел огородить Забудаева от подробностей их личных разбирательств. — Напишешь ещё ей такую поеботень — зарежу, — но ухмыляться не переставал, словно едва читаемая паника в лице вжавшего голову в плечи Петрова приносила ему садистское удовольствие; на ум отчего-то сразу пришла физиономия Смирновой — такая же гадкая и так же мерзко ковыряющая длинными тонкими пальцами органы внутри с отвратительным чавканием. — Усёк?       — Усёк, — буркнул Петров, следом ощутив в районе плеча сильный хлопок и внушительный толчок в сторону лестницы.       — Молодчина, иди гуляй.       Ужасно хотелось развернуться и прямо в рожу этому уроду выплюнуть то, что и его, как бы он выразился, не «валентинки», а «портянки» лежат вместе с остальным мусором в том же ведре, но Антон лишь вздохнул, подозвав к себе тревожно наблюдавшую за всем этим Олю. Однако пришло заметное облегчение от мысли, что Полина здесь была совсем ни при чём, — она ничего не выкидывала (разве что кроме писанин Пятифанова).       — Пятифанов! — раздался чей-то отчитывающий мужской голос за спиной — высокий, в меру спортивного телосложения преподаватель физкультуры, Виктор Никифорович, вышедший из здания школы, быстрым шагом направлялся к лениво повернувшимся в его сторону ученикам. — И... как там тя...       — Вабудаев я, на, — обиженно буркнул представившийся, небрежно стряхивая пепел с сигареты на снег.       — Забудаев, рядом со входом не курите, слышите? — оба парня тяжело вздохнули, словно только что закончили целый рабочий день в огороде. — Ну, хоть... Туда куда-нибудь отойдите, что ли... — а затем неспешно двинулись вниз по ступенькам.       Смирнова неторопливо сворачивала за угол здания школы, к которому где-то вдалеке направлялись Пятифанов с Забудаевым, периодически шмыгая носом от холода и нажимая на маленькие кнопочки в своём телефоне большими пальцами в кожаных перчатках. За длинную косу цеплялись липкие снежинки, которые девушка раздражённо регулярно встряхивала на землю. Неизвестная сердцу тревога — слабая-слабая, но присутствующая — мирно теплилась где-то внутри, словно предвещая о чём-то скором и неприятном.       — Кать.       Из-за угла выросла высокая фигура Гуляева, заставив ноги едва заметно подкоситься от неожиданности; едва-едва поблёскивающие на свете безоблачного послеобеденного неба складочки на его новенькой кожанке почти не двигались, и весь он стоял, как обычно, приторно правильно, почти не двигаясь, словно каменное изваяние, однако эта его ровность и неподвижность пугала даже больше, чем слова, прямым, ни разу не дрогнувшим голосом выползающие изо рта, подобно змеям.       — Ты чё тут делаешь? — буркнула Смирнова, малость распахнув глаза и рефлекторно отшатнувшись назад.       — Идём, — никаких эмоций, никаких интонаций; вот что пугало девушку намного больше глубокой ненависти или безудержной любви на этом свете — ровное безразличие.       — Надо мной ребята в классе смеются, что у меня... что у меня пенала нету, и я все карандашики прямо в рюкзаке таскаю, — себе под нос лепетала Оля, чуть ли не плача, так что Антону приходилось наклоняться и чуть останавливаться, чтобы хорошо слышать сестру.       — М-м... Нашли, над чем смеяться... У меня, вон, одноклассник в пакете учебники таскает, — хмуро отвечал брат, перчаткой в руках протирая малость запотевшие стёкла очков.       — Бедный... Над ним, наверное, тоже все смеются, — ещё печальнее прежнего протянула Оля, неохотно скрипя снегом под ногами.       — Ага... Он сам над кем хочешь рассмеётся. Не переживай: купим...       Отцовской машины за воротами ещё не виднелось, так что дети могли никуда не торопиться.       — Слушай, я... в сельмаге такие пеналы красивые видел. Жёлтые, розовые...       Олины глазки оживлённо загорелись, и она выжидательно подняла голову, навострив ушки на небрежную, но ласковую речь брата.       — Надо только у родителей денег как-нибудь выпросить... — парень тяжело вздохнул, сщуренными от снега глазами оглядывая школьный двор, натягивая на нос очки. — Прошлые деньги я... потерял: вряд ли мне их снова дадут.       Сестрёнка заметно потускнела, склонив голову, но не проронила ни слова, печально поджав губы. Бегло оглядевшись, словно прямо над детьми могли склоняться фигуры родителей, Антон понизил голос, точно выдавая Оле какую-то важную тайну, и выпалил:       — Украли их у меня.       — Кто? — Оля недоумённо подняла брови, а Петров бросил недружелюбно нахмуренный взгляд куда-то вдаль, провожая глазами удалявшиеся вдоль здания школы к «повешенному» фигуры одноклассников. — Слушай... Постой-ка у крыльца, пожалуйста. Когда папа приедет, позови, ладно?       Оля протянула непонятливое «Ла-адно» и неохотно направилась обратно к школьному крыльцу; Антон же, выдохнув, быстрым шагом — почти бегом — начал догонять идущего вразвалочку Пятифанова, периодически стряхивающего пепел с сигареты на снег.       — Да я те всё верну, говорю! — отчеканивала Катя, вытягивая шею в сторону прожигающего её таящим в себе тихую угрозу взглядом Гуляева. — Обещаю!       Вокруг парня, отираясь возле «повешенного», харкали на снег и тушили ногами бычки его, судя по всему, ровесники — такие же высокие и такие же неприветливые, молча внушая нарастающую угрозу одним своим присутствием.       — Скок раз ты обещала? — Сашин голос стал намного тише и ровнее — так он разговаривал только в разгар споров или с агрессивно настроенными неприятелями. — И скок раз возвращала?       — Ну, блин, у меня нет денег счас.       — У меня тоже нет — а мне нужны сейчас.       — Так займи у кого-нибудь.       — У кого?       — У Морозовой, например, — чуть тише прежнего буркнула Катя, приподняв подбородок, словно бросала вызов. — Чё ты ваще за мной бегаешь? — я те всё сказала ещё тогда!       — Ром! Слышь?       Забудаев с Пятифановым недоумённо обернулись — обоих догонял Антон, выглядящий сейчас намного серьёзнее и собраннее прежнего, сам доселе не осознавая, что может быть ещё и таким.       — Те чё? — нахмурившись, непонятливо буркнул Рома, когда одноклассник остановился прямо возле него.       — Ты деньги возвращать собираешься? или мне в участок идти?       — Чё?       Забудаев бросил озадаченный взгляд, выдыхая клубы дыма, уносимые холодным ветром, сначала на прежнюю, словно совсем не изменившуюся в лице физиономию Пятифанова, затем — на лишь слегка нахмурившееся, но в остальном больше не выражавшее никаких эмоций лицо Петрова, точно как у каменной статуи.       — «Чё»... Хуй чрез плечо, — приподняв брови и понизив голос, мигом растворившийся в чьём-то случайном выкрике вдалеке, выпалил Антон, заставив Бяшу фыркнуть.       — Ну академик... — издевательски протянул Пятифанов, поднося сигарету ко рту. — Ой, да я те верну всё!       — Да я те верну всё! — эхом повторили недалеко за углом, заставив всю небольшую компанию обернуться на звук.       Одноклассники молча переглянулись, но озадаченную тишину разбавил тихий, отрывистый голос Пятифанова:       — Катька?       Антон пожал плечами, в последний раз тревожно покосившись на угол здания. Какой-то младшеклассник вдалеке выкрикнул чьё-то имя.       — Так а цё ва деньги-то, на? — вполголоса продолжил Забудаев, заставив Пятифанова недовольно цокнуть.       — Тугодум, мы ж Антошку нашего на прошлой неделе обули²!       Петров недоумённо сщурился, бросив растерянный взгляд на свою обувь, а Забудаев протянул просветлённое «А-а-а!», Пятифанов же — последовавшее за ним «Бэ-э-э!».       За углом вновь послышались взрослые мужские голоса — по крайней мере, лет на пять точно старше стоявших здесь — наряду с Катиным — каким-то непривычно отрывистым, громким и даже нервным.       — Тронешь меня — я завизжу, и сюда прибежит моя мама, слышишь?! — интонация в голосе одноклассницы — на грани истерики, будто девушка вот-вот готова заплакать — больно въелась в сердце, начав стягивать его вниз.       Мимолётная тишина — а затем чья-то неразборчивая фраза и последовавшая за ней резкая куча громких голосов, едких усмешек и Катиных отрывистых ругательств, словно девушка, еле переводя дыхание от паники, начала от кого-то отбиваться.       На лице Забудаева читалось та же настороженная тревога, как и у Антона, а вот физиономия обернувшегося и сильно сгорбившегося Пятифанова выражала угрожающий интерес.       — Слышьте? — в последний раз переглянувшись, вся компания кинулась за злосчастный угол.

***

      ¹Рудольф Гесс — немецкий государственный и политический деятель, заместитель фюрера в НСДАП и рейхсминистр. Нацистский преступник, до конца жизни сохранил верность Гитлеру и его идеям, а после самоубийства превратился в кумира неонацистов и правых радикалов, возведших его в мученики.       ²Обуть — здесь: ограбить кого-либо.