Ария Малевича

      Рыхлый снег под ногами и воздух вокруг медленно, едва заметно окрашивались в рыжеватые тона утомлённого за столь короткий день солнца. Румяные щёки щипали невидимые худощавые пальцы беспощадного мороза, а ноздри царапал острый запах топившейся где-то недалеко бани. Ещё часик — и стемнеет.       В правой руке качался старенький футляр для скрипки, левая же грелась в кармане пальто. Резал слух неторопливый хруст снега под ногами и еле слышный редкий лай собак вдалеке. Полина глубоко вдохнула, но нос, казалось, уже не различал тонких запахов в таком морозе. Начинала болеть голова, и хотелось поскорее оказаться дома, но ноги сами плелись к обветшалому зданию сельмага.       Что-то тяжелило грудь. Может быть, долгожданная совесть.       — Здрасте, — выдохнула Полина, стараясь слегка задержать движение массивной двери за спиной одной рукой, чтобы та хлопнула не особо сильно.       Нос окутал согревающий запах морозилок, резины, колбасы и чего-то странного и негостеприимного, не напоминавшего ничего конкретного.       — Здравствуй, Полин, — за длинным стендом стояла знакомая зрелая продавщица тучного телосложения в стареньком синем халате. — Как дедушка?       Полупустые полки за спиной женщины с довольно дружелюбным голосом были наполнены самыми разными явствами, начиная от буханок хлеба и заканчивая прозрачными бутылками водки, а справа от неё жужжала стеклянная витрина с колбасой, молочными продуктами и рыбой. За спиной стоял холодильник с мороженым, что, очевидно, имело мизерно маленький спрос в такой холод, а в конце небольшого помещения поблёскивали в жёлтом свете ламп резиновые сапоги, какая-то деревенская одежда вроде бабушкиных халатов или дедушкиных клетчатых штанов, посуда, тазики и прочие бытовые средства; там же покоилась и полка со скудной канцелярией, что при любом походе в магазин сильнее всего привлекала спектр Полининого внимания.       — Всё хорошо, спасибо, — скрипачка приветливо улыбнулась, торопливо подходя к стойке. — Дайте, пожалуйста, хлеба буханку и-и... молока ещё.       Продавщица неповоротливо развернулась к стендам за спиной, вытянув вверх толстые руки для того, чтобы дотянуться до полок с хлебобулочными изделиями.       — Хлеб какой? белый?       — Давайте белый, — Морозова, шмыгнув красным носом, спешно доставала из накинутого на одно плечо рюкзака свой кошелёк, шурша молниями и тканью пальто.       Нога случайно шаркнула по грязноватому кафельному полу, когда за спиной послышался ещё один хлопок дверью. Не обратив на то никакого внимания, Полина, звеня монетками, пересчитывала мелочь в ладонях, а продавщица с глухим стуком поставила бутылку молока на стол рядом с кассовой тарелкой — там же уже и лежала вчерашняя буханка белого хлеба в незавязанном целлофановом пакете.       — Ещё что-то надо?       — Нет. Хотя... — девушка, замявшись, перенесла взгляд вниз, на стеклянные витрины с обожаемыми сладостями, старательно выглядывая в небогатом ассортименте что-нибудь вкусное. — Шоколадку с клубникой, пожалуйста. Вот эту, ага...       Мелочь с последовательным звоном плюхнулась на монетницу, когда сквозь магазинный запах пробился сладковатый, чей-то смутно знакомый. Беспечно оглядев полупустое помещение, Полина наткнулась взглядом на склонившуюся к витринам с канцелярией Катю; брови лишь скривились в отвращении, и девушка издала неслышный вздох, в ту же секунду услышав над головой громкую речь:       — Ой, Катюша, привет, как мама? — шоколадка в розовой обёртке легла на стол к другим продуктам, пока продавщица бегло считала лежавшие на кассовой тарелке монетки.       — Не померла — и слава богу, — бросила Смирнова, повернув по-странному улыбающееся лицо к женщине и еле слышно усмехнувшись над собственной шуткой.       — Ну, Кать, ну, как это можно... Тебе чего?       — Счас я.       Голова сплетницы неторопливо развернулась, и корпус тела поднялся, издав специфичное шуршание шубой, когда зелёные глаза случайно наткнулись на прожигающую её взглядом одноклассницу. Полина хмурила брови, поджав губы в некотором отвращении, а когда оказалась замеченной, поспешила перевести фокус внимания на скромные покупки.       — Спасибо, до свидания, — одной рукой она схватила в охапку буханку хлеба в целлофановом пакете, другой — холодную бутылку молока и плитку дешёвого шоколада в розовой обёртке, а затем пулей выскочила из магазина.       За спиной хлопнула входная дверь, а щёки обдало прежним щипающим холодом. Морозова торопливо выдохнула, спускаясь с крыльца, когда сзади послышался второй хлопок дверью. Даже не став оборачиваться, скрипачка ускорила шаг, заскрипев по расчищенной снежной дорожке, и шаги сзади так же ускорились.       — Полиночка! — теперь не было сомнений: догоняли именно её.       Названная лениво остановилась, скривив брови, а затем, тяжело вздохнув, обернулась. Катя неторопливо догоняла одноклассницу, время от времени поправляя кубанку на голове и мягкую ручку кожаной сумки в руке.       — А ты чё от меня бегаешь? — сквозь смех выдавила из себя Смирнова, чуть ли не падая в снег и подходя ближе.       Наверняка догадалась. Хотя, судя по такой реакции на Полину...       — Чего тебе? — вопрос, хоть и не содержал в себе грубой интонации, всё же вышел немного резким, поэтому Морозова поспешила поправить положение дел, тут же добавив: — Кать.       Смирнова, слегка запыхавшись, остановилась аккурат напротив одноклассницы, по обычаю вздёрнув подбородок и выпрямив спину, словно собиралась произнести невероятно важную речь. На мгновение между девочками установилась тишина, разбавляемая обыденном фоном полупустой сельской улицы — глухим лаем собак, чьими-то выкриками вдалеке и шумом редких птиц.       Катя приоткрыла рот, чуть вытянула подбородок ближе к Полине и тихим, но хорошо слышным голосом медленно произнесла:       — Шалава ты, а не Полиночка.       Значит, догадалась.       Лениво отпрянув и демонстративно безразлично наклонив голову в сторону, Морозова устало ответила, словно и знать не знала, о чём говорила одноклассница напротив:       — Чего тебе ещё, Кать?       Чужие глаза, сейчас непривычно казавшиеся по-странному покрасневшими, хищно сверкнули, а на смену мимолётной ненависти лисьи черты лица облило садистским предвкушением чего-то интересного, судя по оскалившейся улыбке, что едва оголяла маленькие клычки.       — А я всё зна-а-аю, Морозова, слышь? Ой, а хочешь — Пятифану расскажу? а? — девушка пьяно засмеялась, постепенно наклоняя голову ниже к земле. — или Петрову?       — Что расскажешь?       — Что ты с моими парнями спишь! — Катя резко встрепенулась, одним махом стерев с лица смеющуюся улыбку и устремив полный ненависти взгляд прямо в невозмутимые глаза одноклассницы. — Ты чё, думаешь, я ваще дура?       Морозова ничего не ответила, словно ждала дальнейших высказываний, и на лице её не отразилось ни грамма каких-либо эмоций, что не на шутку задело заметившую это Смирнову. Та внезапно звонко захохотала, чем ввела вздрогнувшую скрипачку в ступор.       — Ну и ебало у тя! — девушка бросила голову назад, не прекращая щурить глаза и заливисто смеяться. — Прям как у этого...       Морозова нахмурила брови, вглядываясь в красные глаза случайной собеседницы. Странное поведение сопоставилось с выдающими сплетницу зрачками, и девушка ошеломлённо выдохнула, слегка настороженно начав:       — А что с глазами-то, Кать?       — Чё?       — Что с глазами?       — А у тя чё с глазами?       — С моими-то всё нормально, а с твоими?       — А с твоими? Наглые, шлюшьи такие моргалы, а?       Полина нахмурилась ещё сильнее, явно не оценив характеристику зеркал своей души, и, осторожно, но уверенно протягивая руки к однокласснице, немного тише начала, напористо толкая её в свою сторону:       — Пойдём-ка ко мне.       — Чего?       — Ты в таком виде хочешь домой заявиться? Завтра всем нам прилетит от твоей мамы.       — Слышь, ты на мать-то не переходи! — Смирнова малость небрежно пыталась отпрянуть от практически обнявшей её скрипачки, пошатываясь назад.       — Пойдём, Кать, — немного заботливее пролепетала Полина, стараясь удержать перед собой брыкающуюся Катю, как дрессировщик — хищника.       — И чё? Похитишь и убьёшь меня за правду? чтоб я никому ничё не рассказала?       — Не говори ерунды.       — Да блин, да не пойду я! — смеясь, тараторила Смирнова, словно ей было щекотно.       — Хочешь переночевать здесь и умереть от обморожения?       Сплетница захохотала ещё больше, видимо, наконец сдавшись и пошатнувшись на ватных ногах. Она чуть не полетела красным носом в ближайший сугроб, когда руки одноклассницы спасительно удержали её за туловище.       — Идём, Катя, правда, — интонация в голосе Полины, в отличие от выпрыгивающей из рук змеи, не была насмешливой или весёлой — наоборот, но сохранялись по-прежнему лёгкие нотки отвращения.       Через несколько минут Смирнова наконец смогла более-менее успокоиться и теперь шла от магазина вдоль посёлка, поддерживаемая за руку одноклассницей, время от времени пошатываясь и лепеча под нос какую-то странную чушь, постоянно перескакивая с темы на тему.       — И где ты эту дрянь нашла?.. — между делом задумчиво пробормотала Морозова, пиная комочки снега под ногами.       — Ты про себя? — Катя язвительно засмеялась, оценив собственную шутку.       Полина лишь недовольно вздохнула, тут же продолжив:       — Чего ты только в себя не пихаешь...       Смирнова ничего не ответила, всё ещё усмехаясь, словно не расслышала или не поняла фразу одноклассницы.       — Здоровье не жалко?       — Чё? — только сейчас девушка повернула голову к собеседнице, но та лишь устало скривила брови и махнула головой, как бы говоря: «Забей».       Свежий воздух казался душным благодаря сильным духам Кати, и лишь изредка сквозь него пробивались инородные нотки чужих запахов с улицы. Посёлок был маленьким: до двадцать восьмого дома оставалось всего несколько метров, когда навстречу девочкам откуда-то выбежала маленькая дворняжка, похожая на ту, что неделю назад здесь узнала Антона.       Катя отшатнулась, Морозова же замерла в настороженности, чуть нахмурив брови, когда собачка — такая, кажется, маленькая и безобидная — начала звонко лаять, повыше поднимая мордочку к высоким фигурам.       — Фу-у, блин, — нарочито обиженной интонацией протянула Смирнова, крепче ухватившись за локоть одноклассницы. — Она же блохастая! Ну, отгони её!       Полина потянула словно показушно испугавшуюся знакомую в сторону, недовольно шипя под нос фразы вроде: «Ну, что ты встала-то?» или «Да пойдём быстрее», которые, казалось, та и не слышала, не отрывая полного отвращения взгляда от взбесившейся собачонки.       — Да блин, чё она лает-то? — чуть ли не на грани истерики скулила Смирнова, в отвращении и страхе вытягивая брови «домиком» вверх. — Блин, ну, она счас прыгнет! Знаешь, сколько эта шуба стоила?       Морозова устало выдохнула, сделала резкий выпад вперёд и топнула ногой прямо перед собачкой — так, что хлопья мирно лежавшего снега на мгновение поднялись в воздух.       — Фу! Фу, сказала! Брысь! — отрывисто шипела девушка, пытаясь редкими топотами испугать поджавшее голову животное.       Собачонка пугливо потопталась на месте, а затем наконец убежала, спровоцировав ослабление Катиной хватки, повисшей на руке одноклассницы.       — Фу, сучка... — буркнула Смирнова. — Блин, а где Пятифан? Пусть он её зарежет! — последние слова выдавились сквозь бесстыдный смех.       — Пошли, — Морозова вновь взяла одноклассницу под руку, стараясь спрятать еле проступившую на лице кинофобию.       — И будет это, короче... Будем собачатину есть, — не прекращала смеяться и наклонять корпус тела вперёд Катя. — Как азиаты! Короче — прикинь? — Пятифан говорил, что, типа, «узкоглазые», короче, собак едят! Блин, прикинь, короче, Бяша садится такой за ужин... а в тарелке пёс... — Смирнова практически остановилась, задыхаясь от смеха и чуть ли не падая в сугроб, пока Полина недовольно вздыхала и пыталась прокрутить через уши всю ту ересь, что, хохоча, лепетала одноклассница.       — Слушай его больше... и причём тут Бяша? Пошли уже.

***

      У Полины дома пахло старостью, чаем и каким-то домашним незнакомым Кате запахом, каким пахло обычно в чужих стенах домов родственников или маминых подруг. Стояла мёртвая тишина, словно тут никто и не жил, что оглушительно разрезал хлопок входной двери, принёсший с собой в скромную прихожую мимолётный запах морозной свежести и двух одноклассниц.       — Дедушка! Я дома, — крикнула вглубь помещения Полина, развязывая вокруг шеи белый шарф.       Девушка шмыгнула носом, поставила магазинные покупки на столик трюмо, а затем склонилась к старенькому коврику, чтобы расстегнуть молнию ботинок. На ходу снимая шапку и отстёгивая пуговицы пальто, она спешно прошла дальше по коридору, отворив дверь в гостиную напротив. Приглушённо в комнате горел телевизор, напротив которого на диване дремал старик в постиранной Полиной позавчера клетчатой рубашке.       — Дедушка! Ну, чего ты... — вполголоса затараторила девушка, бегло проходя к дивану на одних носочках, стараясь не скрипеть половицами.       Морозова осторожно похлопала дедушку по груди, силясь разбудить его, а затем, когда старик начал приоткрывать утяжелённые возрастом и морщинами глаза, аккуратно схватила его за плечи, постепенно поднимая с дивана. Мужчина что-то неразборчиво прокряхтел, пока Полина, казалось, кряхтела вместе с ним, будучи такой тоненькой и хрупкой, усилием одних рук поднимая всё тело статного мужчины вверх, по виду весившего не менее восьмидесяти килограмм. Осторожно и мягко девушка наконец усадила его в стоявшее рядом инвалидское кресло, облегчённо вздохнув, а затем, прилагая не менее усилий, выкатила коляску в коридор.       — У нас сегодня одноклассница моя переночует, хорошо, дедуль? — Полина чмокнула проснувшегося старика в лоб, силясь с тяжёлыми вздохами и жадными вдохами переместить коляску в комнату неподалёку.       Дедушка прокряхтел что-то неразборчивое, но очень дружелюбное, устремив по-доброму щурящийся взгляд наверх, на внучку, отчего и та улыбнулась в ответ, согласно закивав, а затем, тяжко откашлявшись, произнёс более внятно:       — Катюша ведь?       Морозова закивала, убедительно повторяя: «Катя, Катя, да», пока сама названная туго пыталась осознать, где вообще находится и что от неё хотят. Не успела она ответно поздороваться с дедушкой одноклассницы, как та поспешила поскорее укатить коляску в другую комнату. Смирнова выдохнула, облизнув сухие губы, а затем, чуть пошатнувшись, склонилась к сапогам. Из дедушкиной комнаты через несколько минут торопливо вышла Полина, недовольно нахмурив брови при виде пытающейся спустить молнию высоких сапогов одноклассницы, спешно повесила свои пальто и шапку на крючки к другим курткам и опустилась на пол, с осуждением буркнув что-то под нос и стараясь управиться с чужой молнией.       — Ой, клёво, ты теперь эта... — вяло начала Катя, снова растянув на лице пьяную улыбку. — ...слуга моя, а? — девушка тут же нахохлилась, выпрямила спину и вздёрнула подбородок, словно на её голове держалась тяжеленная корона. — Несите ещё вина, Паулина! — и тихонько рассмеялась.       «Паулина» лишь кисло вздохнула, снимая с ноги одноклассницы кожаный сапог. Большая сумка Смирновой, потеряв опору, внезапно полетела вниз, слегка раскидав по полу содержимое — тетради, маленькие флакончики духов, сигареты, полупустой тюбик крема и ещё какой-то мусор. Морозова раздражённо выдохнула, а хозяйка сумки, выдавив из себя лишь смеющееся «Ой» и скинув с ноги второй сапог, гордо поплелась дальше по коридору, на ходу снимая шубу с кубанкой и буркнув под нос: «Да счас я соберу, забей».       Полина вновь ещё более раздражённо выдохнула, заправив закрывающие обзор пряди волос за ухо, но, поставив Катины сапоги к стенке, всё же начала собирать вывалившиеся из сумки вещи.       — Ой, какая кися! — приглушённо раздалось из-за двери в гостиную.       Морозова прикрыла глаза, силясь справиться с нахлынувшей волной агрессии, и, глубоко выдохнув и взяв в руки свой рюкзак и Катину сумку, невесомыми шагами прошла к гостиной, что по совместительству являлась её комнатой. Привычное убранство скромной, но чистой комнаты, уже давно нуждающейся в ремонте, разрезала фигура гадюки, издающей умилительные звуки прямо в мордочку Джоанны — кошечки сиамской породы с голубыми, как у её хозяйки, глазами. Необычное имя для неё Полина выбрала в честь одноимённого персонажа из одного французского сериала, которое зимними вечерами девяносто шестого года любила смотреть вместе с дедушкой.       — Осторожно: поцарапает, — предупредила Катю Морозова, ставя обе сумки у небольшого рабочего стола с привычной печатной машинкой на нём.       За узорчатыми стёклами постепенно темнело. Полина, обойдя стоявшее у стены пианино с чуть потрескавшейся надписью «Кузбасс», прошла сначала к одному окну, затем — к другому, резкими движениями задёргивая шторы. Комната утонула в полумраке, слабо освещаемая мутной картинкой бормочущего телевизора, но тут же озарилась несколькими включёнными Полиной торшерами.       — Так ты пойдёшь домой? — невзначай бросила девушка в сторону сидящей на полосатом советском диване Смирнову, поправляя чуть помятую блузку на спине. — или...       — Не хочу домой, — тихо и даже едва обиженно отозвалась сплетница, сильно горбясь и прижимаясь носом к мордочке Джоанны, что сидела у неё на коленях.       Полина хмыкнула, приподняла голову наверх, словно старалась что-то вспомнить, и, встрепенувшись, быстрыми шагами вышла из комнаты. В углу застеленной лёгкими помехами картинки телевизора теплился логотип канала «ОРТ», а на экране крутился очередной выпуск «Последнего героя»¹. Тихо тикали часы с маятником, висевшие над Полининым пианино, и глухой фон чужой комнаты дополняло дружелюбное мурчание так быстро приластившейся Джоанны.       — Глу-упая, глюпая котя... — едва слышной умилительной интонацией лепетала Катя, прижимаясь носом к мокрому носику Полининой кошки. — Ницё ты не понимаесь, дя? Ницё...       — Катя, не мучай животное.       Морозова вернулась в комнату так же тихо, как и ушла — невесомо, легко шагала по даже не скрипящим под её ногами половицам, словно ничего и не весила. Вспомнилось, как Катя в классе седьмом тайно завидовала её тонкой, как спичка, фигуре и мучила себя голодовками, думая, что так станет ещё тоньше.       Едва скрипнул стул под весом Морозовой, севшей за чистый рабочий стол и слегка смахнув с него на пол невидимые пылинки.       — Пюре грею, будешь?       Смирнова, поджав губы и опустив пустой взгляд вниз, отрицательно мотнула головой, когда Полина, пожав плечами, начала выкладывать на стол из рюкзака свои тетради и учебники.       — Извиниться не хочешь? — тишина после Катиного вопроса, казалось, заложила уши.       Рука скрипачки с учебником русского так и застыла в воздухе, а через считанные мгновения голова наконец повернулась к однокласснице.       — А ты? — глаза её, как гладкое море, ничего не выражали, и лишь лампа бросала странные тени на аккуратные черты лица, в таком освещении казавшиеся строгими, но несколько усталыми.       — За что?       Кто-то надоедливый кричал что-то по ту сторону телевизора, бесстрастно тикала стрелка часов, показывающих почти четыре вечера, а Джоанна внезапно спрыгнула с Катиных коленей на тонкий ковёр, выбежав из комнаты, быстро перебирая лапками.       Морозова вздохнула, положила учебник на старенький стол и развернулась всем телом к собеседнице.       — Катя, я не могу с тобой адекватно разговаривать, пока ты не в адекватном состоянии.       Смирнова помолчала, пытаясь выдержать напор чужих глаз, Полина, поняв, что ответа ждать не стоит, вновь развернулась к столу, а в коридоре после тихого Катиного: «Чё сказала?» послышался звук колёс инвалидной коляски и шуршание целлофановых пакетов. Тихонько скрипнула межкомнатная дверь, и в образовавшейся щели показалась знакомая фигура дяди Харитона.       — Девочки... А вы чего... чай не пьёте? — доброй родственной интонацией, какая бывает только у очень добродушных и часто старых людей, прохрипел Полинин дедушка, развязывая сухими большими руками на коленях пакеты с печеньем, конфетами и другими сладостями.       — Дедушка, ну, чего ты... Тебе полежать надо, поспи немножко, — Морозова встрепенулась, торопливо пройдя к фигуре мужчины и бормоча максимально ласковой интонацией, на которую только была способна: — Да, мы сейчас... Мы пойдём чай пить, да, дедуль, ты только поспи.       Старик начал тяжело кашлять, пытаясь сказать что-то ещё, а в глазах Полины сверкнули огоньки безудержной печали; брови чуть искривились «домиком» вверх, пока взгляд тревожно прожигал морщинистое лицо кряхтящего, вздыхающего и кашляющего старика, словно неимоверно тяжело было смотреть на дышавшую в его спину постепенную смерть, медленно и мучительно захватывающую длинными кривыми пальцами, возможно, единственного дорогого человека в цепкие оковы.       Глядя на умирающего старика и с горечью в глазах наблюдающую за этим его внучку — юную пятнадцатилетнюю девочку, которую тяжесть взрослой жизни застала слишком рано, — что-то в чёрством сердце Кати шевельнулось — едва заметно, еле-еле, но шевельнулось. Коляска укатилась в коридор, вместе с собой унеся неприятные запахи странной, но наверняка надолго запомнившейся Кате сцены.       А что будет, когда и её мама начнёт стареть? Больно в грудь ударились уже давно отцветшие воспоминания о последних днях жизни отца; как маленькая одиннадцатилетняя Катя с матерью время от времени посещала городскую больницу, в которой тогда лежал заболевший отец, как сильно он поменялся за время болезни, как глубоко проступали морщины на его лице, состарив зрелого мужчину на несколько лет, и как случайная врачебная ошибка так внезапно унесла жизнь единственного человека, которого Катя действительно уважала и ценила.       Первые несколько дней Смирнова вовсе не могла принять того, что её отца уже нет в живых; не покидало спокойное ощущение того, что ничего не происходило, что папа всё ещё лежит там, в Ялуторовске, и лечится от столь пустяковой болезни, которую поначалу списал на обыкновенную простуду, но однажды, вглядевшись в чёрные глаза-пуговки Белки, словно запечатлевшие там навсегда строгие, но добродушные глаза отца, наконец поняла, что папа домой больше не вернётся. И Белка, папин подарок, — это чуть ли не единственное ценное, что осталось от него.       Тогда маленькая Катя, впервые столкнувшаяся с настоящими проявлениями суровой взрослой жизни, прорыдала несколько недель напролёт, какими-то днями даже пропуская школу с разрешения матери. Навалились грузом осознания того, что папа больше не свозит дочку в Тюмень за покупками, не защитит от строгой жены, так часто ругавшей ещё совсем маленькую Катю за мелочные ошибки в домашних заданиях, не приготовит вкуснейшую в мире курицу, которую так готовить умел только он, не похвалит за странные, но интересные рисунки или новое платьице. Больше не придёт.       Папа больше не придёт.       Снова скрипнул стул у рабочего стола под весом впорхнувшей в комнату Полины. Катя шмыгнула носом, одними ногтями подтерев с уголков глаз едва выступившие слёзы, стараясь не размазать тушь, и подняла голову в сторону жужжащего на фоне телевизора.       — Ты уроки делать не будешь? — беспечно раздалось слева; Морозова бросила беглый взгляд на сгорбившуюся к коленям фигуру одноклассницы, и глаза её, сейчас немного грустные, показались Кате красноватыми, словно она тоже в это время успела тихонько поплакать.       — Не буду, — почти шёпотом пролепетала Смирнова, теребя тоненькие золотые браслетики на запястьях.

***

      Спустя около часа, наевшись пюре с сосисками и напившись чаю вместе с Полиной и дядей Харитоном, Катя лежала на диване в той же полуосвещённой гостиной, беспечно глядя в чуть грязноватый потолок и вытягивая ноги к верху. Одноклассница её молча перечитывала параграф в учебнике истории за столом, а кошка, свернувшись клубочком, дремала на верхней крышке пианино прямо под фотографией Полининой покойной матери, изображённой играющей на скрипке и заботливо помещённой в милую рамочку. Причудливая вышитая на ковре, висевшим на стене над диваном, картинка с каждой минутой неотрывного взгляда казалась ещё более причудливой, и то тут, то там время от времени проглядывались очертания странных фигур и лиц.       — Блин, я столько съела...       — Всего тарелку же.       — Вот именно!       Длинные ноги от скуки начали имитировать движение ног на велосипеде, стараясь двигаться как можно более плавно и грациозно.       — Смотри, я бегущая по волнам, — вполголоса произнесла Катя, не переставая «бежать».       — Надо было тебя на улице оставить, — так же тихо ответила Полина, не отрывая взгляда от текста учебника.       Смирнова перекатилась на живот, чуть поправив ладонями растрёпанные волосы и устремив взор в невозмутимое лицо одноклассницы, когда по ушам, привыкшим почти к полной тишине, ударила звонкая трель домашнего телефона из прихожей. Обе девочки обернулись, но ответить на звонок поспешила Полина, торопливо и невесомо выбегая из комнаты, за которой спустя несколько секунд раздумий незаметно, как змея, поползла и Катя.       — Да? — Морозова, встав у стены, поднесла трубку к уху, пока за дверью гостиной уши от скуки навострила её одноклассница. — Саша, ты?       Сучка.       — Нет?.. С... Рома?       Вот это уже поинтереснее.       — Я... Да... Да нет, никакой Саша. Чего тебе? — интонация в голосе Полины едва сменилась на уставшую и пренебрежительную, что ну очень навряд ли заметил бы Пятифанов. — Так а когда?.. В четверг? Четверг... На этой неделе? Ну... Ну, ладно, я пойду. Я пойду, да. Хорошо... Нормально дела. Нормально, да... Дома сижу, уроки делаю. Всё хорошо, спасибо.       Последовали долгие и наверняка мучительные для Морозовой минуты разговора, державшегося лишь на вопросах и россказнях Пятифанова, а когда наконец послышался щелчок положенной трубки и скрип половиц под усталыми шагами, направляющимися в гостиную, Смирнова на одних носочках перебежала в другой конец комнаты, сделав вид, что уж очень заинтересовал её плакат с портретом Владимира Высоцкого, что висел на стенке книжного шкафа, сплошь заставленного книгами самой разной тематики и виниловыми пластинками; там же своего часа ждал и открытый электрофон.       — Кто там? — беззаботно бросила Катя, даже не обернувшись, как только услышала скрип межкомнатной двери.       — Не делай вид, что не подслушивала, — Полина, заправив передние пряди волос за уши, вернулась к рабочему столу.       Смирнова замерла в недоумении, но, поджав губы, обречённо выдохнула.       — Ты слишком предсказуемая.       — Ну-у, так куда вы в четверг? — Катя на одних пятках развернулась к шуршащей обложкой учебника однокласснице, сложив руки за спиной и заинтересованно вытянув шею.       — Это не твоё дело, Катя, — безразличная интонация Морозовой раздражала, но сплетница всё же сдалась, начав от скуки ходить от одной стенки к другой, чем наверняка действовала однокласснице на нервы. — А ты Лилии Павловне звонила?       — Нафига?       — Ну, что домой сегодня не придёшь?       — А у неё телефона нет.       — Ну, в коридоре домашний висит, иди, позвони.       — Не хочу, — безразлично буркнула Катя, красуясь перед длинным зеркалом на шифоньере.       — А... Подожди, ну, она ведь потеряет, — скрипачка отложила учебник. — В милицию позвонит, всю ночь спать не будет. Кать... тебе маму не жалко?       Смирнова помолчала, беззаботно накручивая волнистые пряди волос на пальцы.       — А мне... — девушка прошла к дивану. — ...никого не жалко, — и со вздохом плюхнулась на него, вытянувшись во всю длину. — Все тупые. Ты — особенно, — руки поднялись в воздух, имитируя там случайные причудливые узоры и закорючки.       Полина максимально уставшими от жизни глазами задержала последний взгляд на однокласснице, а затем, не проронив ни слова, вновь обернулась к столу.

***

      Через несколько часов, когда домашним делам Полины, валянию дурака Кати и водным процедурам вроде умывания и мытья ног был положен конец, девочки начали задумываться об отходе ко сну. Вернее, только одна из них.       — Ты где будешь спать? на полу, на диване? — вполголоса тараторила Морозова, уже переодетая в ночнушку на тонких лямках, пока её одноклассница, скрестив ноги и прижимаясь к коленям, сидела возле телевизора на полу и легко била себя пультом по голове. — Диван я раздвигать не умею, хотя он, вроде... раздвигаться должен, — скрипачка опустилась на колени, бегло осматривая строение механизма в диване.       Смирнова, шмыгнув носом, лениво обернулась, не проронив ни слова и лишь помотав головой, как бы говоря, что ей всё равно, где спать.       — Ну... Ложись на полу тогда.       Полина на минуту вышла из комнаты за постельным бельём, а когда вернулась, еле прижимая к себе в охапку две подушки, три одеяла и простыни, застала одноклассницу лежащей на ковре и раскинувшей конечности к разным углам комнаты, подобно морской звезде.       — Катя, — буркнула скрипачка, едва высунув нос из-под постельного белья в руках, когда Катя лениво и пьяно засмеялась, переворачиваясь на живот.       — Я... ложусь на полу, — и снова идиотские смешки.       — Катя, ну, встань, я постелю.       Смирнова лишь продолжала хохотать, вновь повернувшись на спину, а её одноклассница, оставшись без ответа, сбросила всю кучу постельного белья прямо на неё. Сплетница лишь засмеялась ещё больше, начав лениво ворочаться, пока Морозова выжидательно стояла, скрестив руки на груди и устремив усталый взгляд в потолок.       Через несколько долгих секунд Кате всё же удалось выбраться из одеяльного мессива, правда, ужасно растрёпанной, с помятой блузкой и чуть потёртым макияжем.       — Жесть, ты чё, меня убить хотела? — с пьяной улыбкой выпалила Смирнова, наконец усевшись.       — Именно. Ну, вставай, — Полина склонилась к однокласснице, легко толкая её за плечи и пытаясь взять в руки раскиданное по полу постельное бельё.       С тяжёлым вздохом и кряхтением Катя встала на ноги, на ходу поправляя измятое платье, когда Морозова вытянула по полу одно одеяло, проверила его мягкость ногой, а затем, хмыкнув, положила на него ещё одно, закинув сверху простынь и подушку с одеялом в выцветшем пододеяльнике. Те же махинации она проделала и с диваном.       — Блин, а чё так твёрдо? — обиженно заскулила Катя, всем телом плюхнувшись на свою импровизированную кровать.       — Не пятизвёздочная гостиница тебе. Ты бы хоть разделась, — беспечно ответила Полина, взбивая свою подушку и засовывая голые ноги под одеяло.       — Блин, я счас уйду.       — Уходи.       — А если останусь?       — Оставайся.       Обе замолчали; Смирнова выжидательно прожигала взглядом невозмутимую физиономию одноклассницы, расчёсывающей волосы деревянной расчёской, и лишь старенький телевизор что-то бормотал в повисшем на мгновение в комнате молчании. Полина казалась высокой каменной стеной, пробить которую было не под силу даже сильнейшей армии в мире.       — Блин, те чё, ваще всё равно на меня? — интонация в голосе Кати резко сменилась на огорчённую и даже обиженную, но ровно в ту же секунду смахнулась привычной развесёлой, издевательской: — А если меня собаки загрызут? Потом, короче, в школу придёшь, а там на доске листочек такой: «Внимание! Пропал ребёнок! Катя Смирнова, шестнадцать лет...», — последние строки вышли излишне театральными, словно девушка цитировала не текст выдуманного объявления (на которое Полина надеялась хотя бы в параллельной вселенной), а трагедию Гёте. — «В последний раз Катю видели...», эх... — Катя начала с усердием пытаться расстегнуть молнию платья на спине. — Ой, расстегни, пожалуйста, — девушка развернулась спиной к однокласснице, убрав выбившиеся из косы волосы со спины, пока та молча исполняла её просьбу, а затем продолжила: — «...видели, короче... днём одиннадцатого...». Сёдня одиннадцатое? Вот... «...днём одиннадцатого февраля на школьном дворе... Потом у Полины Морозовой... которая, короче... скормила её собакам... и съела собак сама, потому что жи-во-дёр-ка».       — Катя! — оклеветанная дёрнула одноклассницу за полураспущенную косу, чем вызвала звонкий вскрик.       — Ай! Ещё и косодёрка...       — Телевизор смотришь? — Морозова взяла пульт в руки, непринуждённо предлагая взять, как бы говоря Кате, что, если смотрит, то пусть потом выключит. — Я спать.       — Да там... Да блин, фигню какую-то крутят, дай... Фу-у, «Квартирный вопрос»², это кто его вообще включил?       — Да там это шло...       Глухо щёлкнула кнопка на пульте, сменившая скучную передачу в телевизоре, которую обычно пропускали даже взрослые, на какой-то детский мультфильм.       — Да фу-у, «Утиные истории» ещё...       — О, их... — Полина усмехнулась, опираясь ладонью на подушку. — Пятифан любит... любил... в шестом кла...       — Хочешь сказать, он поэтому такой отмороженный?       Обе девочки фыркнули, лениво переглянувшись.       — Да нет, мультик нормальный...       — В отличие от Пятифана?       — Так, всё, Катя... — снова усмехнувшись, непринуждённо отрезала Морозова. — Я спать, — и плюхнулась на подушку, по подбородок накрывшись нетолстым одеялом.       Катя ещё немного полистала каналы, в итоге остановившись на каком-то музыкальном, и, начав расстёгивать пуговицы на блузке, широко зевнула: спать хотелось страшно, хотя время было «детское». Ткань блузы неспешно сползла с белых и острых, точно как у Снежной королевы, плеч, оголив идеально ровную спину, сейчас чуть сгорбившуюся. Оглянувшись сначала на задремавшую одноклассницу, затем — на очередной глупый музыкальный клип в коробке телевизора, потом — спешно пройдясь почти по каждому углу чужой скромной комнатки, Смирнова лениво прижала острые коленки к подбородку, глубоко вздохнула и закрыла лицо руками, небрежно начав тереть его тонкими длинными пальцами с натянутыми на них колечками, совершенно позабыв про макияж, которому по утрам уделяла не меньше времени, чем подбору школьной формы на день.       Пальцы смятенно зарылись в беспорядок светлых волос.

***

      Спать снова не хотелось. В последний раз такое с ним было тогда, когда в тринадцать лет он ради потехи ввёл себе под кожу какую-то муть из незнакомого шприца, что нашёл во дворе школы. Или когда, чтобы «влиться в компанию», занюхал дорожку, как выражались его друзья-старшеклассники, «белой смерти» в четырнадцать. Или в двенадцать. Нет, в двенадцать это он таурин пробовал.       Сейчас же основной причиной частых недосыпов были не наркотики или энергетики, а навязчивые грёзы. Сначала, закрыв глаза, представлялась совместная жизнь, дарящая долгожданный покой и надежды на хорошее будущее, и желанный переезд из этого чёртового посёлка, а затем живот стягивали беспокойные мысли о том, что в итоге у них с ней ничего не получится, и он останется один. Тогда ноги сами несли к заваленному столу, руки сами включали старенький торшер и хватали либо ручки с заканчивающимися чернилами, либо помятые тетради, вдоль и поперёк исписанные неряшливыми строками десятков песен, не называющих в текстах конкретного имени, однако, иной раз беря гитару в руки и всматриваясь в написанные там же аккорды, лицо на ум приходило только одно; либо потёртые обложки старых книг, напечатанных ещё в Союзе. Вот «Собачье сердце» Булгакова — её любимая повесть; когда тот об этом узнал, то каждый день после уроков жужжал бедным библиотекарям о том, что ему срочно нужна эта книга, а те измученно отвечали, что человек, взявший её, ещё не возвратил повесть обратно в школьную библиотеку. А вот стихи Некрасова; парень выучил неимоверное количество, трепетно дожидаясь того момента, когда сможет наизусть прочитать их всех ей. Тогда она наконец улыбнётся, скромно показав милые ямочки на щеках, в которые он вглядывался бесчисленное количество раз и, казалось, запомнил каждую детальку в них, хоть сейчас имея готовность нарисовать их по памяти точь-в-точь, — не отличишь! — если бы умел то делать; улыбнётся, вскочит с места и, смущённо заправив пряди шелковистых волос за уши, наполнив воздух вокруг его любимым запахом — ежевикой, скажет не: «Пятифан, убирайся!», «Пятифан, ну сколько раз тебе можно повторять?!» или «Пятифан, зачем мне это? Убери немедленно!», — он мечтает больше никогда не слышать это вновь — а заветные три слова, на которые надеялся при каждой их робкой встрече, с которыми засыпал и с которыми просыпался, которые повторял про себя лишь в полном одиночестве, сидя в пустой комнате поздними ночами.       Всего три слова:       Я.       Тебя.       Люблю.       В руках оказалась свежая газета, а в зубах — зажжённая сигарета. Положив обе ноги на стол, тут же глухо скрипнувший под их весом, Пятифанов увлёкся помеченной ещё позавчера статьёй о предложениях подработки в ближайших городах, чем всегда занимался на каникулах и чем планировал заняться на весенних в следующем месяце. За окном стояла непроглядная темнота, а в стёкла валил крупными хлопьями снег; часы показывали около трёх ночи. Ничего хорошего и интересного о подработке в газетах обычно не было, и лучше всего было искать быстрые деньги через знакомых, но и там удача не всегда шла навстречу. Да и небезопасно было уезжать на такие расстояния в другие города на одном мотоцикле; в конце концов, не каждый работодатель соглашался незаконно устраивать себе на работу несовершеннолетнего.       Вот вакансия оператора на детские аттракционы в Тюмени... Странно: обычно аттракционы открывались только ближе к лету. А вот вакансия промоутера в Кургане... или можно курьером в Тобольске...       — Херня какая-то.       Отложив бесполезную газету, Ромка отпил из первой попавшейся кружки, стоявшей на столе, тут же скривившись и сплюнув выпитое на пол: это, видимо, был вчерашний кофе, теперь только усиливший свою горькость ввиду привычного отсутствия сахара благодаря тому, что уже давным-давно остыл.       Сон для неудачников.       Лампочка под потолком из последних сил залила отвратительным жёлтым светом крохотную кухоньку. На столе стояли жёлтые жестяные банки из-под мозолившего глаза пива; там же были и полупустые бутылки. Простояв в проходе чуть дольше обычного, Пятифанов прошёл к грязному столу, одними подушечками пальцев взял одну из лёгких банок и, едва принюхавшись, словно в банке было не обыкновенное пиво, а какая-нибудь отрава, — мало ли что мать учудит: обещала ведь в детстве отца отравить — всей ладонью сжал банку и с силой кинул её в стенку. Желваки беспокойно заходили на скулах, и Рома быстрыми шагами двинулся в прихожую, надеясь на то, что никто из спящих за стеной родителей не проснётся.       Не включая свет в прихожей, парень нашарил руками шифоньер с вешалками — десятки раз поломанный отцом во время скандалов и им же починенный — и, нащупав отцовскую ветровку, засунул руку сначала в один дырявый карман, вывалив на пол лишь какой-то мусор и шелуху от семечек, затем — в другой, наконец ощутив под пальцами знакомый кошелёк. Вещь выплыла на свободу — кожаный старенький кошелёк коричневого цвета, в котором редко что водилось; из одного кармана, предназначавшегося для мелочи, Пятифанов достал лишь несколько монеток, половина из которых были копейками, а вот в другом кармане — побольше — обнаружил целую купюру; на неё можно было купить две бутылки в сельмаге. Может, три.       Деньги с шуршанием очутились в кармане брюк Ромки, а отцовский кошелёк — на своём прежнем месте.

***

      — Поли-ин... Полина... Морозова... — сдавленно шептала Катя, в полумраке комнаты легонько теребя спящую на боку одноклассницу.       За неподвижными занавесками стояла непроглядная темень, нагоняющая страх в неуютную ночную комнату, в которой даже с большими усилиями было проблематично хоть что-нибудь разглядеть.       — Морозова! Сколько время? Сколько время, слышишь?!       Наверху, на диване, с неразборчивым мычанием заворочались. Из-под одеяла лениво выплыла тонкая рука, едва выгнув указательный палец куда-то в сторону пианино.       — Вон часы... — выразительный зевок и глухой звук плюхнувшейся на подушку руки.       — Да не видно нифига! и телефон у меня сел. Ну, Полина, включи свет: я боюсь!       На всю комнату растянулось ленивое мычание потягивающейся скрипачки, в темноте трущей ладонями сонное лицо, пока Смирнова продолжала настойчиво тянуть её за тонкую ткань ночнушки.       — О, господи... — сдавленное шипение и громкое шуршание, дающее понять, что Полина наконец сдалась и теперь, пытаясь случайно не наступить ногами на одноклассницу внизу, направлялась к рабочему столу.       Тяжёлые шаги действовали довольно нагнетающе на фоне чёрной комнаты, из каждого уголка которой то тут, то там проглядывали чужие рожи и пальцы. Однако, стоило небольшому торшеру на столе начать работать, едва осветив помещение жёлтым светом, как неизвестные гости вмиг испарились, став не более чем глупыми фантазиями.       Щурящиеся от света глаза Морозовой с трудом нашли в пространстве комнатки висевшие над пианино часы с маятником.       — Пять утра. Спи, — глухой щелчок — и комната вновь потонула в ночной — вернее сказать, теперь утренней — темноте.       Катя плюхнулась на подушку, Полина вернулась в кровать, и на следующие несколько минут в помещении наконец установилась мирная тишина, однако снова разбавившаяся шипящим шёпотом Смирновой:       — Поли-ина-а... Да я уснуть не могу, — с дивана раздалось лишь еле слышное шуршание. — Да Полин...       Через несколько выжидательных секунд в ушах Морозовой зазвучал чужой, но активный шорох, скользящий звук бегунка по застёжке-молнии, какой-то щелчок, а затем — но сначала еле-еле, постепенно — в нос ударил резкий запах табака.       — Фу... Блин... Катя! — зашипела скрипачка, старательно закрывая нижнюю половину лица краем одеяла.       — Чё?       — Ты бы хоть спросила: можно, нет...       — Можно?       — Толку сейчас? Ты уже это сделала.       — Ну, а чё тогда?       — На веранду выйди, пожалуйста.       — Пойдём со мной тогда.       — Хочешь, чтобы я окончательно задохнулась?       — Да блин, ну, я боюсь!       — Никаких бабаек у себя дома я не держу, иди.       — Да Полина!       Смирнова, привстав на локтях, нарочно выдохнула большой клубок дыма прямо в сторону почти полностью залезшей под одеяло одноклассницы, чем вызвала её возмущённое шипение, полное грубого негодования.       — Катя, ну... выкинь ты эту... херню, пожалуйста, — предпоследнее слово вышло резким и немного неловким, потому как Полина редко употребляла в речи подобные слова. — Я и так мало сплю...       — Так а кто те спать мешает? — не унималась упрямая Катя, беспорядочно болтая голыми пятками в воздухе.       — На данный момент ты. А так... — девушка широко зевнула, приподняв локти вверх. — ...я учусь много.       — Нафига?       — Ну, как... Мне аттестат хороший нужен. Чтоб поступить.       — Ты после девятого уходишь?       Полина беспечно угукнула, а Катя с некоторой долей зависти хмыкнула.       — Везёт тебе, предков нет, чё хочешь можешь делать... А я ещё два года с этими придурками жопу за партами буду греть, потому что ма-моч-ка сказала, что после девятого меня никуда не отпустит.       — Так ты же и так делаешь что хочешь.       — Ну-у, ты думаешь, мать об этом знает? А когда узнаёт, такие скандалы мне устраивает...       Полина усмехнулась, ненароком пропустив в голове мысль, что ругать дочь Лилии Павловне есть за что.       — Чё я ваще с тобой болтаю... — затихшая интонация в Катином голосе внезапно сменилась на разочарованную, сокровенную. — Ты у мя мужика увела. А он мне, вообще-то, хорошую жизнь в Москве после школы обещал. Может, вылезла бы из этой дыры наконец...       — Ну, не тебе одной обещал.       Смирнова недоумённо повернула голову к всё ещё закрывающей нос одеялом однокласснице, тут же скривившись и с некоторым усилием швырнув свою подушку на незначительное расстояние в сторону дивана.       — Потаскуха, — Катя поднесла сигарету к пухлым губам, пока Полина, вздыхая, пыталась лёжа закинуть прилетевшую в неё подушку на спинку дивана. — А-а, так ты поэтому с Петровым якшаешься? — Катин голос незаметно стал громче, и интонация в нём приобрела оттенки привычной насмешливости. — Думаешь: раз москвич, то в Москву тя увезёт?       — Катя! — Морозова ответно швырнула чужую подушку в сторону ехидно хихикающей одноклассницы.       — Дура ты, — язвительно буркнула сплетница, откинув прилетевшую в голову подушку куда-то в сторону.       Помолчали. Дом не издавал ни звука, за исключением оседающих половиц и их скрипа под весом иногда куда-то ходившей Джоанны, когда утреннюю тишину разрезал тихий — точно девушка читала молитву — голос Полины:       — Прости, что сразу не сказала. Про Сашу. Я хотела.       — Я хотела, — скривив лицо, передразнила её Катя. — Ты чё, думаешь, я тя прощу после такого? и будем, как раньше, дружить? — девушка выпрямилась, обернувшись к скрипачке полубоком и уперевшись прямыми руками в мягкую поверхность импровизированного матраса.       — Нет. Прощения просить бессмысленно. Да и не хочу я, «как раньше», дружить.       — В смысле?       — Потому что это и не дружба была. Друзья — они, понимаешь... Они поддерживают друг друга, делятся своими переживаниями, советуются... Ты же только иногда за раз закидывала меня кучей своих проблем, а на следующий день уже бежала сплетничать к подружкам обо мне. И наоборот: когда подружки от тебя уходили, бежала ко мне.       Полина повернула голову в сторону одноклассницы с целью посмотреть на реакцию, но та, стоило только ей начать оборачиваться, опустила взгляд, недоверчиво нахмурив брови.       — Катя, — Морозова привстала на локтях, повернувшись корпусом в сторону задумавшейся о чём-то Кати, лицо которой, казалось, с каждой фразой лишь сильнее хмурилось. Следующие слова вышли из груди интимно трепетными, тихими настолько, что Смирновой пришлось затаить дыхание, чтобы чётко услышать каждую буковку: — Хотя бы две минуты своей жизни побудь честной. Пожалуйста.       Комнату сдавила тяжёлая тишина, и даже Катя отчего-то не теребила зажжённую сигарету в правой руке, запястьем которой опёрлась на пол.       — Ты мне тоже много плохого сделала — дай я хоть разочек отвечу тебе тем же, — Смирнова лишь еле слышно усмехнулась, а Полина тут же — ещё тише — добавила: — Найди в себе силы признать, что в большинстве ссор с твоими друзьями виновата ты.       — Ты чё, дура, что ли? — ухмыльнувшись и растянув губы в насмешливой улыбке, словно пытающейся понять, не розыгрышем ли были слова одноклассницы, выдала Катя. — Садистка грёбаная, — сигарета спешно оказалась во рту, а взгляд устремился вперёд, отвернувшись от Полины.       Морозова вздохнула, замолчав, видимо, поняв, что её слова не смогли шелохнуть даже крошечку в ледяном сердце одноклассницы. Она казалась девушке каменной стеной, пробить которую не под силу было даже сильнейшей армии в мире.       Выдохнув клуб дыма в темноту, Смирнова повернула голову к однокласснице, поджавшей губы, и, чуть приподняв подбородок и выгнув шею, практически прошептала:       — Я тя ненавижу, Морозова.       — Так я тебя тоже. Смирнова.       Полинино лицо при таких страшных словах казалось абсолютно спокойным, беспечным, словно она говорила совершенно обыденные вещи. Нет, неправильно: никто не смел судачить такое Кате в лицо! Отношения с людьми должны были состоять только из «Я люблю тебя, Катя!», «Катенька, я так тобой восхищаюсь!» и «Катюша, ты самая лучшая!». Если кто и не любил её, то разве что шептался об этом у неё за спиной.       Но прямые слова ненависти Катя не получала ещё никогда.       — Ты чё, думаешь, про меня слухи не ходят? — хладнокровность Морозовой раздражала, что заставило Смирнову вскипеть и начать повышать голос. — что я «шлюха», что я «всем одноклассникам даю», что я «тварь двуличная»? — перечисляя обидные клички, что давали ей недружелюбные неприятели, девушка ошеломлённо вздыхала, распахивая глаза. — Почему... Почему про тебя ничего не говорят? Почему тебя любят просто за то, что ты есть, а мне нужно из кожи вон лезть, чтобы на меня просто смотрели?! — голос постепенно становился всё громче, более возмущённым, пока Катя быстро-быстро хлопала глазами, ощущая в горле давящую тяжесть, заставляющую что-то горячее подступать к уголкам глаз. — Я люблю, когда меня любят. Но это тяжело.       — Нет, Катя, ты не хочешь того, чтобы на тебя смотрели. Ты хочешь того, чтобы все смотрели только на тебя. — последние три слова Полина произнесла, гордо приподняв подбородок и сменив интонацию в голосе на более простую, легкомысленную.       С точкой, казалось, мир на мгновение замер, но тут же двинулся в ещё более быстром темпе вновь, заставляя пальцы до посинения сжимать ткань простыни.       — Но ведь я... — девушка запнулась, на мгновение опустив взгляд. — Но ведь я правда... Я устала доказывать, что я достойна большего! Большего, чем всю жизнь жить в какой-то заднице с местными дегенератами, для которых не существует жизни за пределами этого чёртового посёлка! для которых единственные развлечения в этой жизни — это бухло, тусы и сраные сиги... — она вновь запнулась, сжав одними подушечками пальцев палочку сигареты в руке. — И самое страшное — то, что я сама становлюсь точно такой же!       Вихрем в голове пронеслись воспоминания о вчерашней курилке в туалете, о частых тусовках в чужих сёлах и бесчисленных литрах алкоголя, о десятках поцелуев с какими-то, на первый взгляд, надёжными парнями, немногие из которых в итоге становились полноценными молодыми людьми Смирновой и благодаря которым девушка надеялась наконец выбраться отсюда в цивилизацию. Всё то, что должно было спасать от скучной серой жизни и давать надежды на хорошее будущее, ровно наоборот сводило в могилу. Сводило с ума.       Она ненавидела свою личность каждый божий день за все свои слова и поступки, обманывая саму себя тем, что с фигурой у неё всё в порядке и что лицо, навсегда запечатавшее в себе отголоски подростковой разгульной жизни, просто замечательно, что так и надо было этим тварям и что никто в полной мере её не ценит, а потому с ними можно обращаться как захочешь.       — Да, может быть, я высокомерна... — срывающимся с тона на тон голосом продолжала девушка, спешно протирая запястьем левый глаз. — Может быть, я перегибаю палку... Может быть, я избалована, может быть, я лицемерна, лжива, двулична, груба...       С каждым новым словом обзор становился всё более размытым, и казалось, что слова эти были не простой самокритикой, а настоящим откровением; что каждая буковка в них была полностью чиста от лжи, что не было среди названных девушкой качеств такого, коим она в действительности не обладала.       — Зато... — настроение Смирновой внезапно изменилось: девушка резко успокоилась и, повернув голову к сидящей на диване однокласснице, вытянув шею и приподняв подбородок, медленно-медленно, отчеканивая каждую буковку, начала: — Зато я не завишу от ваших. Тупых. Мнений.       В комнате в ту же секунду установилась мёртвая тишина. Девочки внимательными взглядами прожигали друг друга, стараясь уловить в чужих глазах малейший намёк на реакцию и разглядеть в кромешной тьме очертания лиц друг друга — хмурых, строгих, чёрствых.       — Я вас всех ненавижу, — вполголоса продолжала Катя. — Чтоб вы все сдохли, твари, в адских муках. Вы умрёте. А я останусь. И буду наконец-то нормально жить.       Морозова едва заметно улыбнулась, введя взбешённую одноклассницу в ступор. За накрашенные ресницы, часть туши с которых во время сна сползла на нижние веки, слегка зацепилась тоненькая прядь пушистых волос; сколько бы средств не наносила Катя на них, пушистость никуда не пропадала, что хорошо действовало ей на нервы.       — Вот опять — видишь? Ты нажаловалась, а мне даже слова не дала вставить.       Совершенно спокойный, даже беззаботный голос скрипачки ощущался как удар в гонг. С таким лёгким сердцем она смотрела на растрёпанную и помятую одноклассницу сверху вниз, вздёрнув подбородок и раздражающе невинно склонив голову набок.       — Ты не особенная, Катя, — сокровенно прошептала Морозова, слегка нахмурившись и склонившись чуть ближе. — Ты такая же, как все.       Шлепок!       Катя, вскочившая на ноги, ошеломлённо распахнутыми глазами, даже не моргая и затаив дыхание, глядела на склонившую голову в сторону — так, что чёрные пряди закрывали весь профиль — Полину, ощущая в правой ладони режущее жжение.       Скрипачка упрямо ровными руками убрала сливающиеся с темнотой волосы с лица, вернув ставший ещё более серьёзным взгляд на одноклассницу, чем вызвала в груди той новую волну гнева. Какого чёрта она говорит такие мерзкие слова прямо в лицо?       «Такая же, как все».       «Такая же, как все».       Бред!       Неправда.       Смирнова, не проронив ни слова, метнулась к углу комнаты, на ходу хватая и надевая на себя вчерашнюю форму. Чуть не порвав длинными ногтями на трясущихся руках чёрные колготки, что спешно натягивались на голые ноги, девушка шмыгнула носом, в темноте пытаясь отыскать стоявшую где-то на полу сумку. Куда-то вылетела пуговица на блузке, и Смирнова, наплевав на это, ещё агрессивнее начала натягивать на плечи лёгкую ткань, одновременно с этим просовывая воротник прямого чёрного сарафана через голову. Два резких шага — и девушка вылетела из комнаты, нараспашку отворив дверь.       Морозова, быстро вздохнув, бегло встала с дивана, что под её весом издал характерный скрип, и направилась в коридор вслед за одноклассницей. Прихожая залилась жёлтым светом, пока вчерашняя гостья путающимися пальцами старалась быстро застегнуть молнию на сапогах.       — Ты куда? — Полина, скрестив руки на груди, небрежно облокотилась об угол стены.       — В школу, — нелюдимо буркнула Смирнова, резко разогнув корпус тела и потянувшись за висевшей на крючках шубой.       — В школу рано.       — Тя ебёт тогда? — на миг Катя замерла, ожидая реакции одноклассницы, однако, поняв, что собеседница вновь отвечает молчанием, продолжила спешные сборы.       Морозова вздохнула и неторопливо, обжигаясь голыми пятками о холодный пол, подошла ближе к однокласснице, что уже засовывала руки в рукава шубы. Свет облил ленивыми лучами аккуратные черты её белого лица, которого, словно от загара, закрывали чёрные пряди. На щеке ещё горел красноватый след от свежей пощёчины.       — Ладно, тогда... извини меня за всё, — Смирнова наконец обратила внимание на скрипачку, подняв на неё чуть заплаканные глаза. — Давай с этого момента больше никогда не пересекаться? — девушка говорила спокойно, размеренно, беспечно, словно десятки раз повторяла эти слова разным людям.       — Ты чё, думаешь, у мя больше подружек нет? — Катин голос внезапно стал тише, и она вся замерла в напряжении, точно боясь пошевелиться. — которым я так же могу, как ты говорила, поплакаться и убежать? Ты ся особенной считаешь?       — Нет.       — А чё стоишь тут тогда? Чё ты ваще за мной ходишь, ну... — она скривила брови «домиком» вверх в усталости и раздражении, в охапку схватив свою кубанку.       Полина опустила меланхоличный взгляд вниз, на едва поблёскивающие на свете лампы носики чужих кожаных сапог, беспокойно топтавшихся на месте.       — Мы слишком разные, Катя, — безразлично продолжала девушка, перенеся вес с одной ноги на другую. — Я не понимаю тебя, а ты — меня. Но не смей больше приходить ко мне, когда разговаривать станет не с кем, — последнее предложение вышло сокровенным полушёпотом, и Кате пришлось замереть, чтобы хорошо услышать фразу.       На миг прихожая застыла в напряжённой тишине, пока обе девушки прожигали друг друга взглядами; Катины глаза, чуть прищуренные от недоумения, с подтёкшей тушью на нижних веках и плескавшимися в зелёном омуте огоньками тревожной агрессии, не моргая, усердно пытались выдержать стальной напор Полининых — кристально чистых, голубых, как ясное летнее небо, словно не было в девушке ни грамма лживости, однако ближе к зрачку это небо постепенно тускнело, грязнело, точно собирались тучи, предвещающие о скором дожде.       — Пока? — Морозова сделала шаг ближе, заставив одноклассницу наконец выйти из ступора и схватить ручки стоявшей на полу сумки.       — Иди к чёрту, — отчеканила Смирнова прямо в лицо скрипачке, словно плевала в него ядом, а затем, щёлкнув ручкой двери, вылетела в сени.       Полина провожала уже бывшую подругу, с быстрыми шагами растворяющуюся в темноте, ничего не выражающими глазами, однако, несмотря на лёгкий внешний вид и заметное чувство облегчения, обеспокоенно нахмуренные глаза выдавали в ней что-то неуютное.

***

      Шипяще обругав замок, Катя со скрипом распахнула чужую входную дверь, со всей силы хлопнув ей за спиной. Щёки моментально охладил свежий мороз, с каждой секундой становящийся всё более колющимся. Небрежно нацепив кубанку на растрёпанную голову, девушка ступила с небольшого крыльца на расчищенную дорожку снега, что уже слегка была заметена выпавшим за эту сумасшедшую ночь снегом.       Под деревянными ногами быстро хрустела пороша, а в лицо раздражающе врезались крупные хлопья снега.

***

      С момента Катиного ухода прошло несколько минут, и Полина, по-прежнему скрещивая руки на груди, буравила взглядом ручку закрывшейся двери.       Должно было прийти долгожданное облегчение: столько раз девушка втайне грезила об этом моменте, словно считая, что все её проблемы после разлуки с токсичной подругой уйдут, что жить станет легче и, в целом, всё наконец наладится. Но сейчас, стоя у входной двери в залитой светом прихожей и ловя частичками оголённых плеч едва покалывающие нотки зимнего холода с улицы, ощущалось что-то не то, что-то мутное, тяжелившее совесть. И дело было даже не в Кате — в ней самой.       На плите горел синим пламенем газ, над коим вскипал белый аккуратный чайник, а Полина ножом намазывала на купленный вчера белый хлеб слой творожного сыра, стоя над кухонным столом. Тихо тикали часы на стене, стрелка которых почти доходила до шести. Покоились в уголке кухоньки иконы со стоявшими там же тонкими свечами, а на жужжащем холодильнике магнитиком висел маленький православный календарик.       Из дедушкиной комнаты послышались еле слышные шуршания и скрипы кровати, но Морозова, казалось, пропустила это мимо ушей, увлечённая своими мыслями. Столько раз она каялась за свои прегрешения — сколько ещё шансов даст ей Господь?       Где-то в коридоре заскрипели под тяжёлым весом половицы. Полина аккуратно облизнула ноготь от случайно попавшего туда сыра, а затем в проходе показалась фигура проснувшегося дедушки в одной майке и домашних брюках.       — Доброе утро, дедуль, — девушка вся подобралась, словно очнулась от ступора, и поспешила в сторону родственника, начав с усилием толкать на кухню его коляску.       — Доброе, Поля... А ты... — мужчина откашлялся, а затем по-старчески вздохнул. — ...чего не спишь? Рано ведь ещё.       — Да мне... не спится.       Оставив коляску в проходе, Харитон, кряхтя, с большим усилием встал на ватные ноги, придерживаясь за хрупкое плечо внучки, и, сделав два тяжёлых шага с чужой помощью, опустился за стол, на старенькую шатающуюся табуретку, что под его весом в ту же секунду жалобно скрипнула.       Полина вздохнула и, взявшись за оставленный нож, вымазанный в сыре, принялась за прежние бутерброды.       — А куда Катюша ушла? — прохрипел дедушка, положив локоть на чистый стол.       — Она... домой ушла. Наверное. Что есть будешь? — Морозова спешно прошла к холодильнику, открыв его дверцу, и в нос вмиг ударили неприятные запахи, которые бывают, когда холодильник внутри долго не моют. — Ой, надо сегодня... холодильник помыть, — пробормотала под нос девушка, доставая с полок заканчивающуюся колбасу, сыр и мягкие, чуть сморщенные помидоры, купленные несколько дней назад в продуктовом.       — Я ничего не буду, Полина.       — Ну... Ну, нет, это как же так? Тебе кушать надо, дедушка, — слегка возмущающейся интонацией буркнула девушка, ставя найденные продукты на стол.       — Тогда... только бутербродик с колбаской мне нарежь, пожалуйста.       — Счас, счас...       На кухню, к голым ногам Полины, слегка переминающимся от холода деревянного пола, прошла потягивающаяся после долгого сна Джоанна. Мягкий хвост щекотливо коснулся белой кожи, обратив на себя внимание, и Морозова, управившись с бутербродами для дедушки, торопливо прошла к обеденному месту кошки; в миску (вернее, в маленькое блюдце, что служило миской) для еды упало несколько кусочков колбасы, а миску для воды заполнило холодное молоко из холодильника. Потрепав приступившую к трапезе Джоанну за ушком, Полина поднялась на ноги, выключая комфорку со вскипевшим чайником на плите. Взгляд ненароком упал на заиндевелое окно слева от плитки в старой белой, кое-где потресканной раме, закрытое двумя занавесками небольшого размера — сверху и снизу.       — Ой, какая метель на улице... — удивлённо пробормотала Морозова, чуть склонившись и, отодвинув занавеску, вглядываясь в летящие наискосок хлопья снега.       — Всю неделю теперь, наверно, будет... — малость подрагивающими руками взяв бутерброд, добавил Харитон. — А в пятницу-то ведь... Сретение Господне.       Полина отсутствующе угукнула, мельком бросив взгляд за спину на календарик церковных праздников на две тысячи второй год, пятнадцатое число в котором на этой неделе действительно было отмечено как праздник.       — А знаешь, как говорят? «На Сретеньев день снежок — весною дожжок»... — лениво, чётко проговаривая каждый слог, проговорил Харитон, по-старчески усмехнувшись.       — Ой, надеюсь, нет... — Морозова задёрнула занавеску и отвернулась к плите, достав из шкафчика для посуды, висевшего на стене над раковиной, две чистые кружки. — Не люблю дожди весной.       — Кто ж их любит...       Харитон устало вздохнул, откусывая бутерброд с колбасой, пока его внучка, накладывая сахар в обе кружки, звенела чайными ложками, а затем продолжил:       — На Сретение, Полина, говорят: «Нужно отпустить обиды на тех, кто случайно вас обидел, и самому попросить прощения у тех, кого вы ненароком задели».       Девушка хмыкнула, на миг замерев и уперев задумчивый взгляд в стену, но, очнувшись, вновь принялась за чай.       — Все ли заслуживают прощения? — неожиданно для себя выпалила она, как только фраза пришла в голову, не давая время на раздумия.       — Простимы все грехи, кроме смертных — то есть, тех, что не отпускаются и за которые люди попадают в Ад, — последнее слово мужчина произнёс несколько драматично, выразительно выделяя точку.       Полина, накинув на горячую ручку чайника кухонное полотенце, с небольшим усилием подняла наполненный кипятком чайник с комфорки и принялась разливать воду в чашки с торчащими оттуда белыми верёвочками чайных пакетиков.       — А вот... предательство — это смертный грех? — несколько отсутствующе, словно витая в своих мыслях, спросила девушка, с характерным звуком поставив чайник обратно на комфорку.       Харитон отвёл взгляд в сторону, поджав губы, а затем, откусив бутерброд и неторопливо пережевав, начал:       — Предательство, Полина, осуждается как тяжкий грех, но смертным не является, однако любой грех может привести в Ад, если ты в нём не покаялся.       — А... если друг, которого ты предал — он... — неудобно начала Морозова, осторожно ставя две кружки с горячим безвкусным чёрным чаем на стол. — Ну, не очень он близким другом и являлся?.. Можно сказать, знакомый это был?       — Это всё равно плохо, Поля, — предательство по отношению к любому, — слегка нахмурив брови, хрипящим голосом с осуждающей интонацией выдал Харитон, коснувшись широкой ручки своей кружки.       Полина убрала пачку с творожным сыром в холодильник, доску и ножик — в раковину, а затем уселась за своё место, пододвинув к себе тарелку с бутербродами ближе.       — Само это слово в заповедях не употребляется, но подразумевается как минимум в трёх из десяти, — продолжал дедушка. — Например, в первой, где говорится о том, что нельзя поклоняться чужим богам. Имеется в виду предательство по отношению к Богу. В седьмой говорится о том, что нельзя прелюбодействовать, то есть совершать предательство по отношению к брачному партнёру. Девятую заповедь можно тоже интерпретировать так: если мы лжесвидетельствуем против ближнего своего, то мы предаём его, — Морозова кивала, внимая словам мужчины и тихо размешивая сахар в кружке, не касаясь её стенок. — Мы призваны к тому, чтобы прощать, ведь и Господь прощает нас. Если предали тебя, то, прощая, ты даёшь человеку шанс осознать этот грех, возродиться — и исполняешь Волю Божью, потому что Господь даёт такой шанс каждому из нас. Все силы души нужно постараться аккумулировать, направить на то, чтобы простить грех человека и постараться увидеть в нём образ и подобие Божие, и разотождествить человека с этим поступком, постараться увидеть в нём болезнь, которой он болеет, и которая привлекла его к этому поступку, — Харитон откашлялся, поставив точку, а затем так же неспешно продолжил: — Простить — это одно; гораздо сложнее впустить человека снова в свою душу и в свою жизнь. Вернуться в ту же точку взаимоотношений, которая была раньше — это вопрос времени. Одними усилиями нашей души это сделать невозможно, потому что здесь присутствуют два человека, две воли, два состояния души, — последние словосочетания мужчина особенно выделил. — И взывание к Богу, прежде всего... потому что в таких вопросах нужно обращаться к Богу... — Харитон помедлил, а затем тихим хрипящим голосом, словно читал молитву, трепетно нарушил мёртвую тишину утренней, залитой жёлтым светом кухни: — «Господи, тот ли это человек, с которым мне нужно связать свою жизнь?»       Случайное неосознанное движение рукой — и керамическая чашка полетела на пол, выплеснув горячее содержимое на голые колени Полины. Девушка взвизгнула, вскочив на ноги, а вылизывающаяся рядом Джоанна, резко встрепенувшись, всеми четырьмя лапами побежала вглубь коридора.       — Ай-яй-яй... — горестно протянул дедушка, малость дёрнувшись.       — Вот ведь... — прошипела девушка, силясь смахнуть с коленей сильное жжение, а затем торопливо прошла к плите, аккуратно вытирая с тела пролившийся чай.       — Осторожней надо быть, Полечка... Не обожглась?       Полина вздохнула, глядя на чуть покрасневшие коленки, из которых постепенно уходило жжение, и ощущая в руках уже влажное, немного тёплое полотенце.       — Обожглась, — обречённо подтвердила она. — Но чашка... — девочка склонилась к полу, оглядывая растёкшееся по ковру коричневое пятно и лежавшую рядом чудом уцелевшую кружку. — Чашка целая, дедуль. Не разбилась, слава Богу, — она осторожно подняла вещь обратно на стол, удалившись в ванную комнату за шваброй.       Правильно ли отвечать злом на зло?

***

      Краснощёкая Катя влетела в здание школы, широко распахнув и хлопнув входной дверью, принеся с собой сильный запах морозной свежести и едкого — едва уловимого табака. Чуть сщурившиеся от яркого света шумного коридора глаза нашли на стене почти под потолком часы — короткая стрелка доходила до восьми. Шмыгнув носом и облизав подсохшие на морозе губы, девушка было зашагала к находившейся тут же раздевалке, но была остановлена чьей-то хваткой за ткань шубы — лёгкой, но навязчивой. Катя обернулась — за своим столом стояла пышная вахтёрша с морщинистым лицом, молча и небрежно указавшая на что-то за своей спиной. Какая-то приклеенная туда бумажка формата тетрадного листа привлекла внимание сплетницы. Смирнова, сняв кубанку с головы, подошла ближе, узнав в крупной писанине знакомый размашистый почерк:       «Вчера домой не вернулась моя дочь, Катя Смирнова, ученица 9 «В» класса. Была одета в шубу, меховую шапку и высокие сапоги. При себе имела коричневую дамскую сумку. Просьба всем, кто видел или слышал что-то о ней, звонить по номеру: 3-16-77 (мама Кати).       И мелкая подпись: «Смирнова Л. П.» К уголку листа скрепкой была прикреплена старая Катина фотография с восьмого класса, которую они с матерью делали для школьной доски почёта.       Недовольно цокнув, разыскиваемая, громко стуча каблуками, завернула за угол, к раздевалке, стараясь как можно быстрее очутиться в классе.

***

      По дороге в кабинет, уловив от себя едва заметные нотки табака, Катя скривилась и зашла в ближайший женский туалет. Помещение было пусто, и девушка, не теряя ни минуты, начала доставать из беспорядочного нутра сумки любые парфюмные средства: духи, крем для рук, дезодорант — даже жвачки в ход пошли. Затем на свет выплыла маленькая карманная расчёска, и Катя смогла соорудить из хаоса на голове что-то вроде порядочного пучка; голову девушка мыла каждый вечер, ужасно боясь одной только мысли о том, какое количество пыли собирается на волосах за день, поэтому заявиться в публичное место с грязной головой не могла. Долго пришлось тереть лицо ледяной водой, чтобы отмыть потёкшие остатки вчерашнего макияжа, и ещё несколько минут Смирнова потратила на его возобновление.       Наконец, закончив финальные сборы и чуть выгладив едва заметно помятую за вчерашний вечер форму, девушка, по обычаю приподняв подбородок и расправив плечи, с триумфом вышла из туалета, точно шла не в сторону классного кабинета — прожить ещё один рутинный день, а на красную дорожку.       Совершенно беспечно Катя переступила порог класса так, что едва её кто-то заметил, и малость остановилась, увидев за учительским столом у окна прижимающую ладони к лицу мать и возвышающуюся над ней фигуру статного милиционера, что однажды уже посещал этот класс после того случая с Бабуриным и наркотиками. Правда, о том, что Бабурин всю жизнь был абсолютно чист, на радость гадюке, так никто и не узнал.       — Ну, я Вам говорю, послушайте... — мужчина едва-едва гладил подрагивающую Лилию Павловну по спине в успокаивающем жесте. — Рано ещё искать. Подождите немного — вернётся ещё.       — Ну, нету-нету моей Катеньки! — громкий всхлип и скулящая интонация, неприятно резнувшая что-то на душе Кати.       — Послушайте, ну, не поймите меня неправильно, но это же Катя: опять, поди, к подружкам заглянула или... там... на дискотеку куда. Не первый раз ведь обращаетесь.       — Но ведь всегда возвращалась! — женщина наконец подняла заплаканное лицо к милиционеру, заставив Смирнову скривиться в тревожном отвращении. Брови матери кривились «домиком» вверх, а губы с привычной красной помадой на них забавно поджимались.       — И в этот раз вернётся...       Закатив глаза, Катя сделала широкий шаг, обратив на себя всеобщее внимание до того более-менее тихого класса ввиду присутствия здесь милиционера. Ленивый ропот послышался со стороны, а Лилия Павловна, повернув голову ко входу, вскочила с места и, прижимая ладонь ко рту, метнулась к дочери, заключив её в крепкие душистые объятия, что не вызвали в груди Смирновой ни единого чувства, кроме отвращения и скользящей где-то на задворках печали.       — Господи, Катенька, ты где... Где ты была?! — голос матери приобрёл привычные ругающие оттенки, и женщина отпрянула от дочери, сердито сжав её плечи.       — Ну, вот. Я же говорю: вернётся, — устало протянул Тихонов, неторопливыми тяжёлыми шагами приближаясь к воссоединенившейся семье.       Катя вздохнула, видя, что даже в такой ситуации её мать не испытывала к ней никакого чувства, кроме агрессии, и, приподняв брови и по-детски спрятав руки за спину, решила отвечать максимально честно и откровенно:       — А меня, короче, звери в лес утащили, я тя предупредить не успела, — мамины глаза на миг распахнулись в испуге, но тут же нахмурились в подозревающем недоверии. — Они меня это... короче, к мясорубке привязали в каком-то гараже и хотели из меня фарш сделать, чтобы скушать, но потом пришли супергерои и меня спасли, — лицо Лилии Павловны, казалось, всё более старело с каждым Катиным беззаботным словом. — Пятифан с Петровым, — девушка неловко фыркнула, отведя взгляд в сторону и тут же представив в голове картину, как громко ругающийся матом Ромка и плачущий от страха Антон пытаются вытащить из огромной мясорубки в каком-то гараже одноклассницу ростом с них. Обязательно в супергеройских плащах и обязательно в супергеройских масках, закрывающих половину лица.       — Катерина, вот ты считаешь уместным сейчас шутить так? — мама вмиг посерьёзнела, уже успокоившись.       — Да всё-всё, — Катя брезгливо отпрянула от объятий матери, перенеся вес с одной ноги на другую и чавкнув жвачкой во рту. — У Морозовой я была.       — А предупредить?!       — Смирнова, в следующий раз предупреждайте, — небрежно добавил старший лейтенант.       — Мам, купи се телефон нормальный, потому что эта... эта Морозова упорно отказывалась те звонить с домашнего.       — А ты сама чего не позвонила?       — Так она меня к аппарату не подпускала. Говорит: сломаешь...       — Морозова-то?       Катя невинно угукнула, приподняв брови, а Лилия Павловна, мельком бросив взгляд за спину на сидевшую в классе Морозову и нахмурившись в усталости, сокрушённо выдохнула:       — Господи, всё... ладно... Дома поговорим. И с Морозовой тоже, — женщина развернулась к жужжащему классу и, требовательно повысив голос, выдала: — Девятый «В», на физику, живо! Опоздаете... — затем повернулась к усталому милиционеру и начала тараторить вполголоса, окончательно оставив Катю: — Константин Владимирович, право слово, простите, пожалуйста, за беспокойство...       Смирнова, вздохнув и расправив плечи, прошла к собиравшему сумки классу, потихоньку выходившему из кабинета. Полина ещё сидела за своей партой, что-то бегло дописывая в каком-то блокноте, и от одного только её вида грудь сжало не то в агрессии, не то в отвращении, не то в смятении. Катя раздражённо отвела взгляд, сморщив носик, тогда как Морозова, казалось, вовсе не заметила прихода одноклассницы, а затем, хмыкнув от её безразличной реакции, выплюнула жвачку изо рта прямо в её сторону, высокомерно вздёрнув подбородок. На миг Полина встрепенулась, пытаясь разглядеть внизу упавшую куда-то на пол резинку, и, вздохнув, подняла какой-то по-взрослому усталый взгляд на Катю, заставив ту скривиться ещё больше.       Несмотря на полное безразличие на неё как на человека со стороны Кати, сплетница отчего-то помнила каждое Полинино резкое слово, адресованное именно ей. Всё, что она говорила, абсолютно каждая её фраза глубоко вонзалась в сердце когтями, впивалась струйками быстродействующего яда в душу. Может быть, это был первый человек, которого Катя действительно слушала. Почему слушала? — ответа и сама не знала. Полина говорила коротко, но умела попадать так точно, словно всю жизнь следила за Смирновой, анализировала её поступки, записывала малейшие изменения в поведении... Казалась такой умной и здравомыслящей, а на деле оказалась очередной дрянью.       Или, может, просто не боялась говорить правду в лицо. Первая в жизни Кати.       Нет, ну, какая же это правда?! Оскорбила и унизила всеми возможными способами, а Катя её ещё и за честную считает!       — О-о, «Ходячие мертвецы: Возвращение», — потянулся впереди знакомый надоедливый голос.       — Воффтавфые ив ада, на, — подхватили справа.       — Из зада, на, — поправили здесь.       — Ив вада, на, — повторили там.       — Пятифан, чё надо опять? — скрестив руки на груди и в усталости скривив брови, вполголоса выдала Катя, подняв взгляд на как обычно развесёлую рожу Пятифанова.       — Ты в каком заде гуляла? Эта кляча старая нам все уши прожужжала за утро, мы уж думали: вместо физики на похороны пойдём, — парень, в охапку взяв пакет с учебниками, слегка подтолкнул Смирнову вперёд, заставив её начать выходить из кабинета.       — Ну, похороны получше физики будут... — буркнула девушка, идя задом наперёд. — У Морозовой я была. Смотри, я Майкл Джексон, — она начала пытаться имитировать «лунную походку» названного, что, честно говоря, получалось плохо, поднеся руку ко лбу, как бы придерживая там невидимую шляпу. — Пум-пум... Па-па-ара-рам, па-па-ара-рам...       — Да ну, у мя лучше получается, вот смотри... — Ромка развернулся задом наперёд, подобно Кате, и так же продемонстрировал ещё более неумелую «лунную походку». — Ой, бля... — парень врезался спиной в выходящего из класса Грохольского, что тут же поджал голову в плечи и поспешил удрать. — Слышь, педик, чё ходишь, а?! Ой.       — Пятифанов! — окликнувшемуся прилетело по затылку от услышавшей тривиальное словцо Лилии Павловны.

***

      Кабинет физики был освещён только одной лампой, поэтому пришедшим девятиклассникам пришлось включить все остальные. Учителя, как обычно, не было, а в самом классе пахло ацетоном, старостью, чем-то едким и едва покалывающим морозом с щелей чёрных окон, за которыми беспокойно не прекращалась метель.       — Короче, девчат, слушайте... Слушайте, чё расскажу! — затараторила Катя, поставив сумку на парту и активно теребя плечи пришедших подружек. — А-ах... Блин, Лер, вау, какие серёжки... — девушка замерла, усевшись на стул, широко распахнув загоревшиеся глаза и приковав взгляд к мочке уха соседки по парте. — Кто купил, где?       — Нравится? — Юдинцева искреннее улыбнулась, обнажив зубы. — Мне их папа из Москвы привёз.       — Бли-ин, какие клёвые... Тебе так идёт! — с широкой улыбкой на лице восхищалась Катя.       — Серьёзно? Спасибо!       — Ага, тебе к глазам подходят. Блин, какие красивые... Куплю себе такие же.       — Папа сказал, что они очень дорогие...       — Ты чё, думаешь, у мя денег нет? — Смирнова засмеялась, искривив брови «домиком» вниз.       — Да нет-нет, Кать, ну, просто... просто правда очень дорогие.       — Ой, у меня и дороже были... Куплю, короче, и будем, две подружки, щеголять!       Лера добродушно засмеялась, закивав, а Смирнова бросила незаметный взгляд за спину, в сторону вздохнувшего Пятифанова.       — После этого... — вполголоса пролепетала девушка, скрипнув стулом. — ...урока... М? — она невинно приподняла брови, как бы предлагая согласиться.       — Так она ж их не снимает, — ответным полушёпотом буркнул Пятифанов.       — И чё? Мои проблемы? — Катя вновь обернулась к стоявшим у парты Юдинцевой со Смирновой подружкам, приняв прежнюю интонацию в голосе. — Мне мой... Мне мой Коля уже пообещал такие же купить! — хвастливо протянула девушка, изящно подставив руку под подбородок. — Да-да!       — А у тебя же, вроде... Саша был, нет? Гуляев.       — Ах, Гуляев... Короче, девочки, слушайте! — она понизила голос, отчего вся компания, как заговорщики, склонилась к ней. — Знаете, чё Морозова сделала?..

***

      Следующим уроком после физики шла физкультура. Катя сидела на скамейке в шумном спортзале, о стенки которого то тут, то там с оглушительными ударами врезались мячи, и изредка слышались громкие свистки преподавателя. Рядом сидела одноклассница, на ухо которой девушка, прижимая к себе классный журнал, шептала следующее:       — Да-да, серьёзно говорю! И это не в первый раз ведь уже! Она вообще... шлюха, — Смирнова хищно улыбнулась, ища глазами среди играющих маленькую фигуру Полины. — Постоянно с кем-то романы крутит, с какими-то хачами спит... И, я слышала, ей без разницы, с кем спать: на всё готова ради удовольствия, — девочки захихикали, склоняясь друг к другу. — И, блин, понимаешь, это ещё более неловко слышать, глядя на саму Морозову, типа... Ну, она же плоская!       Одноклассницы засмеялись чуть смелее, ехидно щуря глаза и наблюдая за кидающей мяч за сетку Полиной.       — Блин, Кать, мне тебя так жалко... — интонация одноклассницы сменилась на более печальную, сожалеющую, и она принялась осторожно гладить подругу по спине, тогда как та в ту же секунду скривила брови «домиком» вверх и отвела липово меланхоличный взгляд в сторону. — Такой мальчик хороший был... а эта Морозова...       — М-хм... — тихо протянула Катя, положив голову на плечо одноклассницы. Честно признаться, от неё воняло потом после долгой игры, и сплетница держалась как могла, стараясь не вдыхать слишком активно воздух носом.       Какая мерзость.       В сторону девочек откуда-то из угла спортзала приближалась фигура сунувшего руки в карманы спортивных брюк Пятифанова, и Катя, встрепенувшись и резко отпрянув от одноклассницы, принялась тараторить:       — Ой... Зоечка, будь добра: за водичкой в буфет не сходишь? Пить так хочется.       — Ну... ладно, — девушка привстала со скамьи с некоторым смятением на веснушчатом лице. — А в фонтанчике же есть...       — Ну, я оттуда не пью, ты же знаешь. Всё, сбегай, пожалуйста.       Одноклассница, хмыкнув, молча последовала к выходу из спортзала, иногда уклоняясь от летевших в её сторону навязчивых мячей, а Катя, поправив чёрные велосипедки, торопливо встала на ноги и двинулась к почти подошедшему Пятифанову. Одноклассники вышли за входную дверь спортзала, за которой покоилась ещё одна дверь, ведущая на улицу, поэтому в этом закрытом уголке было довольно холодно, а кое-где даже виднелись небольшие кучки снега.       — Ну чё? — взбудораженно начала Смирнова, глядя на достающие что-то из карманов брюк руки Пятифанова.       На ладони со словами «На, твою хуйню» небрежно легла пара серёжек Юдинцевой. Катя завороженно улыбнулась, разглядывая в полумраке помещения желанные поблёскивания на золотых застёжках и настоящих камнях, драгоценно переливающихся в темноте уголка.       — Те не надоело подружек обворовывать? — вполголоса буркнул Ромка, зашедши в приступе хриплого кашля.       — Ну, во-первых, кто из нас ещё обворовывает? — закатив глаза, ответила Смирнова. — А во-вторых... — она поднесла одну серьгу к мочке проколотого уха, в котором блистал красный гвоздик, и украшения издали едва слышный звон, столкнувшись друг с другом. — ...мне они больше идут.       Пятифанов неопределённо хмыкнул, неспешно приоткрыв дверь на улицу. За голые колени куснул мороз, а в лицо прилетела пара снежинок. Солнца не было видно, и безоблачное небо сливалось с большими сугробами снега на улице.       — Да блин, закрой: холодно ведь!       — Мне жарко. Ты, кстати, ток это... —парень едва заметно приподнял и снова опустил подбородок, опустив взгляд на теплившиеся в руках одноклассницы украденные серьги. — ...ты счас ими не свети больно. Счас мусоров поднимут ещё...       — Ты мя за дуру держишь? — усмехнувшись и приподняв брови, выдала Катя.       — Да.       — Слышь, иди... — по Ромкиному затылку прилетело несколько лёгких затрещин. — ...нахер...       — Ай-яй, я ей тут, значит, как сорока, блестючки всякие ворую, а она мя пиздит, — обиженно выдал ехидно хихикающий парень, пытаясь укрыться от Катиных сокрушительных ударов.       — Ладно, больше не буду, — череда атак прекратилась, и девушка бросила ещё один восхищённый взгляд на украшения в руке. — Спасибо, короче. М-Муа! — она притянула одноклассника за побитый затылок к себе и театрально чмокнула в лоб, едва коснувшись вытянутыми в трубочку губами грубой кожи, тут же брезгливо отпрянув. — Всё, иди гуляй.       — Так это... у Бяшика двойка по химии, — Пятифанов сложил руки на груди и многозначительно поднял брови, поджав губы.       Катя вымученно цокнула, закатив глаза, и, аккуратно зажав в руке серьги, принялась листать классный журнал.       — А чем писать-то?       Ромка без лишних слов достал из кармана брюк исписанный ластик с погрызанной синей ручкой, протянув вещи хмыкнувшей Кате.       — Ага, ты мне даже права выбора не оставлял?       — Ну.       Долистав до страницы с подписью: «Химия» и найдя среди прочих учащихся строку, именованнную как: «Забудаев И.», девушка аккуратно стёрла карандашную «двойку» чужим ластиком и, зажав колпачок ручки между зубами, вывела на старом месте ровную «четвёрку», почти в точности скопировав почерк преподавательницы химии.       — А с каких это пор Забудаева оценки начали волновать? — усмехнувшись и захлопнув журнал, отрезала Катя, протягивая чужую канцелярию обратно владельцу.       — Да хер его знает, чё-то взбрело в голову ему... мол, учиться хочет, говорит, даже профессию себе выбрал.       Смирнова издала пару смешков, тут же бросив брезгливый взгляд в сторону улицы и чуть сжавшись от холода.       — Да всё, закрой, а, — Пятифанов послушно отпустил ручку двери, что вмиг издала громкий хлопок. — Пошли.       Одноклассники вернулись в спортзал, малость сщурившись от ударившего в глаза света. Катя спешно убрала руки, зажимающие ворованную пару серёжек, за спину и двинулась в сторону раздевалки, но была остановлена хваткой приятеля.       — А чё, Сашок-то твой безделушки те зажимает? — Пятифанову пришлось говорить громче, чтобы в общем шуме двух играющих на поле классов его можно было расслышать.       — Так я ж говорю: у мя его Морозова твоя увела, — беспечно ответила Смирнова, не почувствовав в душе ни единой капли сожаления при упоминании бывшего молодого человека.       — Слышь, Кать, кончай, я твоих россказней на физике ещё наслушался, — одноклассники встали у стены, оба скрестив руки на груди. — Блядям своим чё хочешь можешь пиздить, а мне, будь добра, всё как есть рассказать.       — Ой, не хочешь — не верь, — Катя закатила глаза и спешно двинулась в сторону коридора, к женской раздевалке.       — А чё вы с Полиной делали? — не унимался парень, последовав вдоль спортзала за одноклассницей.       — Трахались.       — Да Кать!       — Да блин, тупые вопросы задаёшь, — Катя на мгновение остановилась, вперив выразительный взгляд в лицо Ромки. — Чё люди ночью делают?       — Трахаются.       — Иди нафиг, Пятифан.       Дверь раздевалки за спиной издала громкий хлопок, прокатившийся эхом по небольшому коридору, и Смирнова быстрыми шагами завернула за угол помещения, резко остановившись от вида бессильно бродившей по раздевалке одноклассницы.       — Блин, Кать! — скуляще протянула Юдинцева, завидев подругу рядом. — Прикинь, чё случилось! Серёжки где-то посеяла...       Катя изобразила удивление, ахнув и непроизвольно сжав кулак с Лериными серёжками сильнее.       — Да ты что... Серьёзно? — девушка подошла ближе к шмыгающей носом однокласснице, ошеломлённо положив классный журнал на ближайшую скамью.       Девочка тихонько угукнула, аккуратно подтерев пальцем уголок глаза.       — Да ну... Может, в спортзале вылетели? Может, пнул кто или...       — Да смотрела я уже.       Лера сокрушительно опустилась на скамейку, закрыв лицо белыми ладонями, и Катя, случайно шаркнув кроссовком по кое-где отклеенному линолеуму, села рядом с ней, поддерживающе обхватив её свободной рукой за плечи.       — Чё делать?..       — Блин, да забей: тебе же папа ещё кучу может таких же купить.       — Ну... да, просто деньги жалко, — Юдинцева шмыгнула носом, убрав медную прядь волос за ухо. — Да и серёжки красивые были...       Девочки помолчали, опустив задумчивые взгляды вниз. Тихо жужжали люминесцентные лампы в пустой раздевалке, а от стены, по другую сторону, периодически отскакивали тяжёлые мячи.       — Блин, может, это Морозова? — вполголоса начала Катя, обратив на себя внимание встрепенувшейся Леры.       — Почему она?       — Ну... она у меня как-то раз в позапрошлом году браслетик украла, который мне мама подарила. Тоненький такой, золотой, с бабочками, помнишь?       — Да ну? Она, серьёзно?       — Ага, сама потом мне пришла и вернула. Совесть её мучила, говорила, — насмешливо хихикнув, Катя исказила последнее предложение, как бы передразнивая Морозову, и параллельно придумывала в голове всё более интересные подробности выдуманной истории.       — Жесть какая... Да по твоим рассказам у неё с головой вообще непорядок! — возмутясь, воскликнула Юдинцева, на что Катя активно закивала. — Неудивительно, почему с ней никто не общается...       — Да-да-да!       Одноклассницы ещё немного пообщались, а когда Лера наконец вышла из раздевалки под предлогом пойти в туалет, Катя поспешила к своему шкафчику, в котором оставила мешок со школьной формой и сумку.       Расстегнув маленький кармашек на молнии, Смирнова помедлила, ещё раз бросив взгляд на ворованное сокровище в руках, когда что-то неприятно кольнуло сердце. Скривив лицо в недоумении, девушка замерла, прислушиваясь к новым ощущениям, а в голову неторопливо начали приплывать недавние образы заплаканного лица соседки по парте, жалеющей о потере отцовского подарка. Отцовского.       Неожиданное воспоминание о папе вызвало неприятное жжение в груди. Вспомнилось, как в третьем классе Катя случайно потеряла свой блокнотик — подарок от отца на Новый год. До сих пор не узнала, украл ли его кто-то или он действительно пропал, но при мыслях о тех днях на душе становилось так гадко, так растерянно. Наверняка сейчас так же себя чувствовала и Юдинцева.       Впрочем, то были не Катины проблемы. Ей всё же серьги больше идут.       Нет.       Если раньше на Катины аморальные поступки ей было плевать и, в целом, от чужих страданий становилось хорошо на сердце, то сейчас было что-то не то. Казалось, что после сегодняшней ночи, в тишине которой Морозова вывернула всю душу Смирновой наизнанку, заставив её хотя бы две минуты жизни побыть действительно честной, что-то изменилось. Пошатнулось в прежних убеждениях Кати.       Встряхнув головой, отбросив лишние мысли, Смирнова поспешила скорее убрать украденное в сумку.       Правильно ли радоваться, когда другие страдают?

***

      «13 февраля 2002 г., среда, 11 вечера»       «Сегодня ничего интересного не происходило — и слава Богу. Только Катя с Полиной почему-то, судя по всему, враждуют. Полина сказала, что они поссорились, а почему — не сказала, а вот эта гадюка Катя начала всем зачем-то пиздеть о том, что Полина якобы её парня увела. И другие неприятные вещи о ней говорила. Если бы я был на месте Полины, то с места Кате в рожу бы заехал. Ну, в смысле, верней, сначала бы поговорил, образумил, а потом уже заехал. Вот.       Пятифанов мне сегодня усы в виде прямоугольника нарисовал, когда я на парте заснул. Еле отмыл; больше спать в школе не буду!       Оля на меня до сих пор дуется после воскресенья, но я вчера ей рисунок нарисовал с её любимой принцессой из мультиков, поэтому, вроде как, мы более-менее помирились.       Она сейчас в комнате спит.       Меня, кстати, выбрали рисовать плакат в школу на 23 февраля. До следующей пятницы это надо сделать.       Завтра 14 февраля. Мне, как обычно, валентинку никто не подарит. Может, Полине?»       Последние два слова Антон, встряхнув головой, плотно зачеркнул синей пастой, а затем, устало вздохнув, облокотился на спинку стула, издавшего жалобный скрип. Комнату освещал лишь свет настольной лампы, и парень, сидя в потёмках и периодически оглядываясь, прожигал взглядом свою аккуратную запись в тоненькой зелёной тетради. Полина вчера, во время переменки, рассказала о том, что ведёт личный дневник, и Петров, вдохновившись этим, тоже решил заняться подобным.       «Ну, Полина говорила, что это, вроде, эмоции помогает выплеснуть, с чувствами разобраться и всё такое»       На предыдущей страничке теплился небольшой портрет задумчивой Морозовой. Парень слабо улыбнулся одними кончиками губ, разглядывая синие прямые пряди, кое-где завивающиеся лёгкими волнами. В уголочке мелким почерком трепетно были выведены шесть простых букв, что в сочетании создавали неимоверно красивое звучание: «Полина».       Полина.       На душе этой холодной февральской ночью стало непривычно тепло. Голова отчего-то закружилась, вновь и вновь воссоздавая в памяти образ Полины, черты её лица, музыку её переливающегося смеха и тонкие поджатые губы.       Что-то не то.       Было непривычно столь неприлично долго думать о конкретном человеке. Непривычно для Антона.       Парень перелистнул страницу своего импровизированного дневника, приковав внимание ко вчерашней записи. Никаких подробных заметок о Полине там не было, — или было, но, возможно, скрывалось за перечёркивающими огрызки слов линиями — но каждое упоминание её имени было написано так красиво, так правильно, так трепетно, точно Антон выводил ровные контуры «Чёрного квадрата» Малевича. Полина сама ощущалась, как этот квадрат, — невероятно богатая красками и оттенками картина из беспорядка самых разных тем, чувств и мыслей скрывалась за толстым слоем чёрной краски. Несмотря на количество времени, что они успели провести вместе, Морозова, как казалось Петрову, — а ему редко что неверно казалось: интуиция — не могла открыться полностью. Словно её переливающийся в морских волнах образ был лишь оболочкой, лишь самой-самой поверхностью, таившей в себе глубину неизвестной Антону величины, в которой бережно было упрятано то, о чём парень не имел ни малейшего понятия. Возможно, она не хотела бы открываться. Возможно, просто боялась уколоться природной доверчивостью. Но Антон хотел бы узнать её ближе.       Ручка с глухим стуком о поверхность стола выпала из рук.       Антон ошеломлённо глядел на свой дневник, уже не вчитываясь в записи и рисунки, и долго сидел, как обвороженный. Сердце в груди приятно застучало чаще, и парень поднял подрагивающую ладонь к нему, вслушиваясь с каждым стуком в новые в груди ощущения, в непривычные чувства, странные мысли, ощущая на щеках яркий жар и имея в голове лишь одно лицо. Он то легохонько улыбался, вспоминая, как ласково чёрные волосы временами касались его бледного лица, то посмеивался, повторяя чужие редкие шуточки и бархатистый смех следом за ними. Впервые за долгое время парень почувствовал себя хорошо. Тишина в комнате казалась такой нежной, такой правильной, и на душе сейчас было точно так же.       Антон чуть дышал, сдерживая радостную улыбку на покрасневших щеках и наконец всей своей сущностью осознав, окончательно осознав, что вот она — первая любовь.

***

      ¹«Последний герой» — российское телевизионное реалити-шоу, основанное на международном формате Survivor («Выживший»), участники которого на экзотических островах боролись за звание «последнего героя». Премьера состоялась 17 ноября 2001 года. Первые шесть сезонов транслировались на телеканале «ОРТ» с 2001 по 2009 год (с сентября 2002 года — и на «Первом канале»), а с марта 2019 года проект выходит на телеканале «ТВ-3».       ²«Квартирный вопрос» — развлекательная телепередача о ремонте, выходящая на телеканале «НТВ» со 2 мая 2001 года. В ходе программы команда «Квартирного вопроса» вместе с известными дизайнерами, декораторами и архитекторами устраивает превращения обычных комнат в стильные и удобные. Зрители видят весь процесс создания интерьера, а хозяева — только результат, и их эмоциональная реакция — это кульминация всей программы.