Дважды - навсегда

— Можно побыстрее?       Мальчик стоит в дверях в ожидании. Он уже одет в верхнюю одежду и осенние ботинки. Он разглядывает себя в зеркале прихожей и чувствует, как его тело потеет от всех слоев одежды, которые он надел на себя. Мальчик довольно слаб к холодам. Морозная поздняя осень заставляла кутаться в шарфы и куртки. Мама называет его «дохленький» из-за его худобы и чувствительности. 10-летнего мальчика расстраивают подобные уменьшительно-ласкательные прозвища. Он почти взрослый парень, почти подросток. Ему скоро в среднюю школу, а мама постоянно указывает ему на его «маленькость». Он не любит это в ней. Он много чего не любит в ней. После развода с папой она пропадает на работе, еще иногда и знакомит с мужчинами. Она постоянно где-то, но не с сыном, а потом играет в заботливую маму. От ее ласки мальчик противится. Мама говорит: с возрастом пройдет. Однако, 10-летнего мальчишку трудно в чем-то убедить.       Кстати, о маме. — Сколько можно ждать?! — парень завывает, задрав голову вверх. — Джисон, — женщина показывается из-за угла ванной комнаты, — хватит орать! — Пошли быстрее. Я же просил тебя! — мальчик не снижает громкости своего голоса. — Мне сегодня нужно пораньше. — Перестань, — она снова скрывается, нахмурившись. — Мир не крутится вокруг тебя. Можешь и подождать, — слышится за стеной. — Почему тебе можно опаздывать, а мне нет! — Джисон переминается с ноги на ногу, часто моргая. Его хрупкое тело кипит от негодования. Раздражение с утра испортит весь день. — Когда я, главное, чуть-чуть там, застреваю в ванной или где, то ты сразу: «Нет. Шевелись», а как ты, так можно, — мальчик говорит сбивчиво, активно размахивая руками. — Заткнись уже.       Мальчик выдыхает. — Как всегда, — тихо.       Джисона раздражает, что его не слушают, не считаются, не обращают внимание на просьбы. Он стоит в прихожей жертвой пустых обещаний, но он не чувствует злости или грусти. Все вокруг кажется настолько привычным, что сил обижаться уже нет.       Женщина выходит из ванной комнаты и, к счастью парнишки, начинает обуваться. Мальчик подходит к двери, чтобы вырваться в подъезд сразу, как мать откроет ее. — Джисон, — строго слышится позади.       Ну он же просил, выйти пораньше! — Повернись.       Парень слушается и оборачивается. Мама спускается на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне.       Он знает этот момент, знает это ощущение. Он плавает в омуте реальности, теряя связь с ней же. Вот сейчас она пригнулась, потом отругает, затем они поедут в школу. Там его точно заметят и разберутся за опоздание. Он доберется до дома с синяками — придется терпеть расспросы. Его накормят разогретой едой и оставят одного. Он сделает свое домашнее задание и с трудом уснет. Завтра он проснется, и мама заставит его умываться. Он будет готов уже за 10 минут до выхода и будет ждать, когда они отправятся. Мама снова будет задерживаться или злится без особых причин, и они снова поссорятся. — Еще раз на меня накричишь — пеняй на себя. Нашел себе подружку.       Джисон кивает обессиленно и оборачивается, закатив глаза в зоне недосягаемости маминого взгляда. Женщина встает на ноги и открывает дверь. Мальчик выбегает на улицу. Он подходит к машине, ожидая маму. Спустившись, она открывает дверь ключом, протягивается через сидения и подняла щеколду. Джисон садится в машину, сердито вжимаясь в свое место. — Пристегнись.       Мальчик слушается, а машина трогается с места. До школы ехать недолго, но парень уже точно не успевает на встречу. Не то чтобы он желает на ней появляться. У него просто нет выбора. Мальчики с его школы, которые старше его на 2-3 года, назначили ему «свидание» перед уроками. Он опоздал на него. За это может влететь. Если бы он явился вовремя, возможно, он смог бы избежать особых унижений. Но теперь. После уроков на нем не останется и живого места. — Сегодня вечером тебя заберет дядя, — неожиданно подает голос мама, не отвлекаясь от дороги.       Парень немного вздрагивает от реплики женщины, но позже радуется. Он улыбается заспанными глазами, смотря в окно. Солнечные лучи щекочут Джисоново лицо сквозь стекло, и жизнь наливается новыми красками.       Он любит дядю. любит, когда тот гуляет с ним или забирает из школы. Дядя всегда шутит и никогда не кричит. Они близки. Он всегда покупает Джисону крутые вещи, водит по паркам аттракционов и разрешает смотреть телевизор до поздней ночи. Вся тревога уходит из маленького сердца мальчика, когда они тусуются вместе. Он забывает про издевки, грустную маму и то, что он не вписывающийся в общество ребенок. Рядом с ним Джисон чувствует себя самым простым, открытым и искренним. Он не может сформулировать свои чувства, но одно он знает точно: рядом с дядей безопасно. Хан считает его самым близким человеком.       Дядя давно не объявлялся: Джисон соскучился по нему. Последние пару месяцев от него не было никаких новостей. Хан очень переживал по этому поводу. Мама говорила, что он уехал по делам в командировку. Но какая командировка у воспитателя в детском саду? Джисону все равно ничего не оставалось, кроме как поверить. Если он и правда был в командировке, то обязательно привезет ему чего-нибудь крутого или вкусного. — Он вернулся! — глаза Хана горят.       Он забывает про обиду на маму и на радостях даже целует ее в щеку, когда выходит из машины. Он прошмыгивает через главный вход и, оставляя школьные коридоры позади, входит в свой класс. Его никто не заметил. На душе у Джисона так легко и приятно, и этот счастливый порыв никто не прервал — сегодня белый день! Он усаживается на место, раскладывая учебники. Благо, он не опоздал: учитель не будет докапываться. — Хей, Гейсон, — Джисон оборачивается назад, — они искали тебя.       Хан хмурится и, ничего не ответив, возвращается в прежнее положение. Мел в соприкосновении с доской адски скрипит.       Джисон, как он. Малюсенький белый неприятный мелок. От него сушит руки и летит пыль. Он звучит чересчур звонко и дотошно. Им творят задачи и заботы на доске, пишут издевки. Он ломается всегда в неподходящий момент. Он раздражает. Да и вообще: одни проблемы.       Его одноклассники ничем не лучше тех парней: задирают его. Джисон особо не боится их. Они даже новые прозвища придумать не могут. Конечно, его обижают издевки. Он не любит школу, но делать нечего. Мама всегда отправляет его учиться на следующий день после скандалов. Хану обидно, что она не защищает его. Однако, иногда он и вправду сам виноват. Бывает: распустит сопли или расплачется. Тогда и измывательства кажутся заслуженными. Действительно: если он плачет из-за обычных издевок — какой он не гей? — Э, слышь, — снова тот же голос, — я отвечаю за тебя. Так что: после уроков на заднем дворе.       Голос звучит по-детски, но угроза нет. Джисону не хочется идти туда, не хочется быть избитым. Но придется.       Ничего страшного. Потом поеду к дяде.       Он знает: нужно просто пережить, перетерпеть. Он делал это тысячу раз. Этот ничем не отличается. — Ты понял?       Он кивает, не оборачиваясь. Его позитивный настрой спал, и как бы он ни пытался уцепиться за остатки хорошего настроения — не выходит. Ну и ладно.

***

      Звенит звонок с последнего урока. Хан чувствует облегчение: поскорей бы все закончилось, и он встретился бы с дядей.       У Джисона даже нет шанса сбежать: его тянет за руку сильный одноклассник.       Они заходят в раздевалку. Хан успевает лишь накинуть куртку и обвязаться шарфом. Они выходят во внутренний двор.       Они уже здесь.       Хана толкают в центр парней. Их пятеро. Все разного телосложения, но все подтянутые. Они ходят на здешний школьный футбол. Одноклассницы Джисона обожают их, а он не знает как их зовут. Хан всегда слышал лишь обрывки фраз и прозвища. Возможно у таких людей и вовсе нет имени. — Что испугался, бурундучок? — самый низкий из парней приближается к Джисону. — Чего сбежал? Мы утром ждали тебя, а ты где был? — он подходит чересчур близко, и Хан пятится назад. — Я не смог, — он отвечает честно, пытаясь держать лицо.       Плакать хочется очень сильно. Но мальчик держится. Проявить слабость перед лицом врага = сдаться, унизив себя.       Холодный ветер дует в лицо, заставляя Джисона шмыгать. — Уже плачешь, девчонка? — из толпы показывается другой парень. Он худой и высокий.       Голос у него очень мерзкий. Такой высокий и гадкий, будто самая отвратительная училка на свете задает тридцать номеров на завтра. — Нет! — звонко отрезает Хан. — Это ветер. — Милый Джисон-и, может мне позвонить твоему парню, чтобы он забрал тебя?       Лица парней и толпы искажаются в унизительной гримасе жалости. Некоторые хихикают, а Хан горит от злости. Он ненавидит быть жалким.       На самом деле, терпеть он тоже ненавидит. — Нет у меня никакого парня, урод! — он отталкивает старшеклассника перед собой.       Тот несильно пятится назад, гротескно выдыхая, и корчит лицо искреннего удивления. Он похож на дешевого клоуна. — О, повзрослел что ли? — главный ухмыльнулся. — Гейсон, тебя научить как разговаривать со старшими? Или твой высокий голосок не способен на подобное? — он подходит и хватает своей мерзкой, вонючей рукой мальчика за горло.       Достали.       Он не гей! Не девчонка! Он вырастет и станет мужественней, да он и сейчас такой. Он самый настоящий парень. Однако, если мужественность — это то, что творят эти парни, то ничего общего он с ней не желает иметь.       Лицо Хана искажается. Он смотрит прямо с явным презрением. Джисон стремительно закипает.       Все пятеро краснеют от желчи, а толпа заводится. Хан молчит. Плакать больше не хочется: в нем горит агрессия. Его до чертиков взбесили унижающие фразочки.       Мужло.       Если бы не вся эта поддерживающая буллинг массовка, Джисон спугнул бы обидчиков лишь своим видом: желваки отбивают ритм, созвучный с сердцебиением. Он отключает всякий рассудок и дает волю чувствам. Обида грызет его, и он больше не может кормить ее своей душевной плотью. Лучше он даст ей опробовать другую. — Идиоты! — Хан сжимает кулаки и кричит.       Он стоит на месте твердо. Ему жарко.       Толпа вокруг на секунду замолчала. — Твари! — вторит.       Джисон ошарашивает всех, стоя на месте. Каждую секунду он сдерживает порывы броситься на них. У него в кармане ключи, выколоть глаза хоть одному является его заветной мечтой. Побить всех, нарваться на проблемы или самому увязнуть в побоях — неважно. Его не волнуют принципы или «чистота» драки. Он о таком и не знает вовсе. — Слышь, — справа прилетает кулак.       И понеслось.       Джисон переоценил себя. Ведомый тупой агрессией нарвался на проблемы: стоит поработать над терпением. Он злится на себя за то, что показал чувства. Отвечать им было наиглупейшей идеей. Однако, сейчас он чувствует себя комфортно?       Его бьют на холодной улице. Он валяется в грязи. Люди либо смеются, либо жалеют его. Он чувствует пустоту внутри, саднящие конечности и гул в голове, но все это так привычно для него. Все вокруг настолько типично и буднично, что эмоций не осталось. Он уже сотню раз переживал это. Возможно, все это — его стезя.       Подобные драки отличаются не только жестокостью, но и хронологической длиной. Этих парней всегда хватало только на минут 10. К плюсу: уже прозвенел звонок, и толпа, успевшая пресытиться, разошлась. Джисон лежит на земле. Он и не заметил, как все разошлись, и встал только тогда, когда почувствовал холод. Он весь промок и испачкан в грязи. Хан устало садится на лавку. Глаза высохли от пережитых эмоций, а бок колит, будто от него отрезали кусочек. Мальчик вяло болтает ногами и не думает ни о чем. Его вымотал этот день, и, если честно, он уже забыл как попал сюда. Как он встал? Как добрался до школы? Кто из одноклассников привел его сюда? Джисон нахмурился.       Вставать и идти куда-то не хочется совсем. Все люди с заднего двора пропали, поэтому Джисон может в полной мере насладиться тишиной и одиночеством. Мальчик смотрит на ноги, мирно дыша. — Джисон!       Хан оглядывается. — Дядя!       Джисон, превозмогая боль, метнулся в сторону выхода со двора. Дядя раскрывает руки в приглашающем жесте, и мальчик тонет в объятиях. Он сжимает взрослого из последних сил. Тело горит от боли и радости. — Что с тобой, Джисон-и?       Хан мелко дрожит и вжимается в чужую грудь носом. Все напряжение, что он тщательно копил, вырывается из него. Слезы текут унылыми холодными ручейками. Он не решается рассказать. Джисон открывает рот, чтобы хоть что-то выговорить, но из него выходят только тяжелые надломанные вздохи.       Дядя понимает его, как и делал это раньше, без слов. Он прижимает парня к себе и проводит рукой по его спине в успокаивающем жесте. Он выдыхает, привлекая внимание. Джисон поднимает безучастный взгляд вверх и видит жалость в чужих глазах. Но она не злит его, наоборот — успокаивает. — Джисон-и, — мужчина водит руками по щекам мальчика, — за что они так с тобой?       Дядя не переставал гладить его. Хан прижимается к нему в отчаянных попытках согреться и спрятаться от других. Он смотрит прямо в глаза дяде и чувствует безграничную любовь и безопасность, которые тот всегда дарит ему. Он ощущает свою ценность в настоящем моменте. Джисон искренне верит в то, что он любим. Его подбородок мелко дрожит, а глаза вновь заливаются слезами. Хан плачет навзрыд и не стесняется ни единого звука, что он издает. Ему плевать, заметят его или нет, назовут его снова девчонкой или нет. Сейчас он в самой настоящей, теплой, обволакивающей безопасности. В той, о которой по ночам бредит его мягкое детское сердце. — Хочешь уйти?       Джисон не говорит и слова. — Пойдем, милый, — мужчина пригнулся и поцеловал Джисона в уголок губ.       Хана нежно волочат за руку к выходу. Дрожь прошла, а его тело забыло про некогда бушующую агрессию. Мальчик устало шмыгает носом и вытирает лицо рукавом грязной куртки. Он сжимает чужую руку и пытается быть ближе настолько, насколько это возможно.       Они направляются в известном Джисону, но уже немного подзабытом, направлении. Давно он не был у дяди дома. — Дядюшка, — Хан мирно взглянул наверх. Их общий шаг замедляется, и мужчина смотрит на мальчика. — Где ты был?       Взгляд у Джисона заинтересованный и немного обиженный. Его голос сиплый от слез, а губы красные от постоянных покусываний. Волосы растрепаны, а одежда в грязи. Он выглядит маленьким, жалким и милым. Сердце вздрагивает, когда смотришь на это слабое невинное создание.       В груди мужчины разгорается злость: кто посмел очернить, унизить и извалять в грязи его Джисона? Он обязательно разберется со школой и этими мелкими тварями, но потом. Сейчас он нужнее тут: рядом с Ханом. Он видит, насколько тот разбит и нуждается в его руках. Дядя знает, что только его прикосновения и слова помогут Джисону, и от этого его сердце трепещет. — Милый, я был занят, — он с сочувствием в глазах отвечает мальчику. — Ты скучал по мне? — Да, — Джисон опускает взгляд на дорогу. — Почему ты бросил меня? — Дорогой, я не бросал тебя, — мужчина вертит головой с лицом искреннего удивления. — Меня заставили отправиться в командировку. Мой начальник — тот еще гандон, ты же знаешь, — дядя гладит мальчика по голове. — Ну же, взгляни на меня.       Хан послушно поднимает голову. Мужчина улыбнулся ему, и слезы вновь подступили к глазам. Джисон вытягивает губы в полоску и дышит рвано. Мужчина нагибается и целует мальчика в губы, обнимая. — Все хорошо. Давай же, — он отпускает Джисона и вытягивается во весь рост, — пойдем веселиться? — дядя улыбнулся игриво. — Пойдем, — Хан расплывается в радости, вытирая слезы свободной рукой, и дышит мелко в предвкушении. — Сначала зайдем домой, — дядя потянул Джисона за руку. — Ты очаровательный, Джисон-и.       Хан ровняется с чужим шагом, подпрыгивая. На душе легко.       Сегодня они повеселятся.       

***

      Река Хан переливается городскими огоньками. Маленький Джисон зевает в сгиб руки, зажмуривая глаза, и блестящая вода смазывается в одно большое яркое полотно. Хан опирается на перила парома, расслабляясь, и мелко вздрагивает, когда порывы ветра разбиваются об его хрупкое тело. Он чувствует себя спокойно и умиротворенно. Вот-вот заснет.       На пароме пахнет водорослями и жареной рыбой. Джисон давно наелся, и запах еды сейчас не более чем приятный фон в их, с дядей, маленьком путешествии. — Устал? — большая рука натягивает капюшон на чужую голову. — Совсем чуть-чуть, — Джисон поворачивает голову и жмурится, когда его лицо покрывают мелкими поцелуями.       Хан улыбается и отстраняется нехотя. Он пытается спрятаться от чужой ласки в капюшоне и хихикает, когда к поцелуям добавляется щекотка. — Ну хватит, — наигранно жалобно стонет мальчик. — А-а-а.       Мужчина не прекращает. Он просовывает руки под детскую футболку и щекочет беспощадно уже голую кожу под громкий смех Джисона. Короткие ногти мелко царапают детский торс, изредка задевая свежие синяки, и поднимаются вверх. Дядя просовывает руки через горловину футболки изнутри и касается шеи. Джисон мелко подрагивает от ветра, что дует на его голый живот. Мужчина щекочет ключицы и слегка сжимает плечи мальчика. Взгляд дяди опускается вниз на оголенный участок кожи, и на его лице появляется ухмылка. Он поднимает глаза на непослушную детскую челку и прекращает щекотку, вытаскивая руки обратно. Он поправляет пушистые из-за влажного воздуха пряди и обнимает мальчика. — Люблю тебя, Джисон-и, — он расплывается в сладкой улыбке.       Джисон смущается и кротко кивает. Дядя выпускает его из объятий, и Хан снова облокачивается на перила. — Я тоже, — произносит мальчик тихо. — Пойдем вниз? — мужчина берет Джисона за руку, отвлекая того от реки. — Скоро будем сходить.       Хан кивает и следуетза дядей. Минуя лестницу и запах рыбы, они оказываются на нижней палубе. Дядя не врал: паром останавливается через пару минут, и Джисон с мужчиной, одними из первых, ступают на бетонную набережную.       На улице давно стемнело, а до дома дяди далеко. Мужчина заказывает такси, и они садятся на лавочку.       На набережной зажигаются фонари и фонтаны. Разноцветная подсветка с разных сторон мозолит глаза. Джисон громко зевает и тянется. Он смотрит на дядю. — Сколько? — Что сколько? — мужчина его передразнил, прекрасно понимая про что спрашивает мальчик. — Сколько еще ждать такси? — Джисон закатывает глаза. — Не знаю, — честно отвечает тот. — Хочешь мороженое, м? — дядя показывает пальцем на какой-то ларек и склоняет голову вбок. — На ночь? — Джисон изумился по привычке, а потом вспомнил: это дядя. — Да!       Машина подъехала сразу, как мороженое было куплено. Хан строит грустные глазки и успевает лишь пару раз лизнуть холодный пломбир перед тем, как сладость отправляется в урну. Ничего не поделать, салон испачкать он не хочет. Они садятся в такси и, назвав адрес, трогаются с места.       Джисон грустит из-за сорвавшегося позднего ужина. Сонливость пропала. Сейчас бы чипсов и телик посмотреть… — Джисон-и, — мальчик поворачивает голову в сторону звука, — не расстраивайся.       Дядя тормошит его за плечо, тот уныло улыбается. — А можно будет телевизор посмотреть еще? — мальчик спрашивает тихо, боясь, что таксист их услышит. Он стесняется. — Конечно, — дядя отвечает ему на ушко. — Вообще, я хотел предложить тебе одну игру.       Мужчина танцует бровями, и рот Джисона немного округляется. — Какую? С призом? — Ну приза не будет, — Хан подминает уголок губ, тихо хмыкая. — Да это крутая игра! Правда. — пытается уговорить его дядя. — Что за игра-то? — мальчик спрашивает, пытаясь делать вид, что отсутствие приза уничтожило его интерес. Плохо выходит: глаза блестят в предвкушении. Все-таки, даже глупая игра с дядей — сплошное удовольствие. — Правда или действие. Слышал о такой? — Нет. А что там надо делать? — Джисон сидит, полностью обернувшись корпусом в чужую сторону.       Машина останавливается, а таксист поворачивается к задним сидениям. Дядя отвлекается от Хана и достает кошелек. Он находит пару купюр, что приготовил заранее, и протягивает те водителю. Джисон открывает дверь со своей стороны и выходит из машины. Дядя прощается и благодарит таксиста. Он выходит с другой стороны и, обойдя машину сзади, берет Хана под руку. Они направляются к двери.       Дом у дядя все тот же, только обшит теперь другим сайдингом. Джисон был тут сегодня днем, поэтому не удивляется изменениям, которые бросаются в глаза из-за уличного освещения.       Частные дома нравятся мальчику больше, чем квартиры. В них ему всегда казалось спокойней и безопасней, нежели в людских муравейниках. Никогда не знаешь, какие люди тебя могут окружать. Например, в квартире матери соседи так себе: сверху — больной, справа — постоянно орет. Иногда мама сидит в прихожей возле большого телефона и громко рассказывает какие-то глупости и сплетни про всех в подъезде своим подругам. Она может делать это часами, постоянно рисуя в записной книжке несуразицы. Джисон наслушается от нее историй и порой даже за пределы дома боится выходить.       А тут спокойно. Частный сектор, милый лесок, свежий воздух, никто не кричит, не топает в подъезде. Джисон хотел бы тут жить: здесь легко и мирно.       Дядя проходит первым в дверной проем, включая свет. На него слетаются мотыльки и другие насекомые. Джисон пугается особенно крупного и залетает в дом, хлопая дверью. — Ха-ха, испугался? — смеется дядя по-доброму. — Нет, просто не хотел пускать живность в дом, — отнекивается Джисон, снимая обувь.       Он присаживается на корточки, чтобы расшнуровать один из ботинок, и чувствует, как по нему что-то ползет. Он вскрикивает и трясет телом и головой в отчаянных попытках стряхнуть с себя насекомое, которое он даже не видит. — Подожди-подожди, — дядя крепко хватает мальчика за плечо. Он убирает насекомое со спины одним взмахом руки.       Оно падает на пол, и Джисон глядит на него с ужасом. Мерзость та еще: огромный жук. — Фу, — детское лицо кривится. — Раздевайся, принцесса. Я тебя сторожу.       Дядя смеется, пока Джисон снимает с себя обувь. Мальчик скидывает куртку и, быстро переодевшись в свои старые вещи, что уже были ему порядком малы, направляется в гостиную. Он усаживается на диван по-хозяйски и ищет пульт. — Что хочешь посмотреть? — дядя тяжело оседает рядом с ним. Его осанка ровная, а корпус повернут в сторону Джисона. Точно, они же должны сыграть. — Хоть что. А как играть в ту игру? Правдивое че-то…       Джисон протирает глаза. Он подминает ноги под себя, садясь в позу лотоса. — Правда или действие, — заканчивает дядя. — Все просто, Джисон-и. Один игрок спрашивает: «Правда или действие?», а другой отвечает. Если правда, то ты должен ответить на вопрос игрока, — мужчина показывает пальцами для общей наглядности, — если действие — выполнить чужое желание. Играем? — Да-да! — Ходи первым, — дядя придвигается ближе, дублируя позу Хана. — Окей. Правда или действие? — Джисон говорит тихо, — правильно?       Дядя кивает. — Действие. — Купи мне завтра мороженое!       Мужчина тепло хихикает. Он умиляется юности Джисона. Тяжелая рука гладит мальчика по оголенной коленке. — Хорошо, подловил, — его рука перемещается к волосам. Джисон ластится к прикосновениям. — Теперь моя очередь. Правда или действие? — Правда, — Джисон не хотел покупать мороженое. — А ты целовался, Джисон-и? — рука не прекращает движений. — Ты такой взрослый и красивый, наверное, отбоя от фанаток нет. — Нет, — Хан мотает головой. Этот вопрос его смутил, и он отвел взгляд в сторону телевизора.       По нему показывают какой-то фильм с перестрелками. Одна женщина в красном платье так умело управляется с револьвером, что Хан даже забывает, что сидит не один. — Ну не смущайся, — дядя гладит его по щеке тыльной стороной ладони, привлекая внимание. — Давай, твоя очередь.       Мужчина убирает руку и Джисон возвращается в реальность с трудом. Он отрывается от телевизора и садится в прежнюю позу, но уже с поджатыми ногами. — Правда или действие? — произносит Хан на выдохе, боясь снова взглянуть дяде в глаза. — Правда. — Э, — Хан замялся, думая, — что ты делал в командировке?       Этот вопрос очень интересовал Джисона. Во время прогулки он забыл про него — дядя его заболтал. — Повышал квалификацию. Можно сказать, научился новому. — О, а чему? — А это уже другой вопрос, Джисон-и, — дядя очень активный. — Сейчас моя очередь.       Джисон кивает. Его ноги затекли, и он вновь сел в позу лотоса, приподнимая шорты. — Правда или действие? — Действие. — Поцелуй дядю!       Хан сначала испугался, но потом решил, что все в порядке. Иногда его излишняя осторожность и холодность из повседневной жизни мешают ему наслаждаться теплыми моментами. Наверное.       Джисон садится на колени и приподнимается. Дядя находится ровно напротив него, и мальчик медленно придвигается к нему. Джисон прислоняется губами к чужим в легком осторожном чмоке. Дядя прикрывает глаза, и это тревожит мальчика: вдруг, он сделал что-то не так. — Джисон-и, — дядя, наконец, открывает глаза.       Его взгляд настороженный, а брови сместились к переносице. Джисон взволновался: он никогда не видел дядю таким. — Сколько тебе лет, Джисон-и? — дядя качает головой неодобрительно.       Хан садится на ноги, не вытаскивая их из-под себя. — Почти 11, — мальчик отвечает тихо.       Телевизор, казалось, стал громче, а сердце усиленно забилось в груди. Взгляд Хана мечется. Яркие блики, отражающиеся на чужой скуле, слепят глаза. Джисон опускает свой взор на руки дяди, чувствуя себя виноватым. — Ты такой взрослый, а целуешься совершенно по-детски. На тебя же даже никто не посмотрит, — дядя выдыхает тяжело. — Взгляни на меня.       Мальчик поднимает голову вверх, сталкиваясь с чужим серьезным взглядом. Дядя берет его за хрупкие плечи, направляя ближе к себе. — Ты не думай, что я тебя обижаю или оскорбляю, — его голос вновь ласковый. — Я просто переживаю, что ты плохо устроишься в жизни. Вдруг, от тебя уйдет жена, если ты будешь плохо целоваться. Таким вещам нужно учиться с детства.       Джисон оказался прижатым к его груди. Мальчик послушно глядит в чужие глаза, боясь моргнуть. — Ты же не хочешь, чтобы от тебя ушла жена, верно? — Не хочу, — Джисон не двигается. — Тогда давай дядя тебя научит? — он отстраняется от мальчика на расстояние вытянутой руки, — с мальчиками все равно не считается. А так найдешь себе девушку, — он жестикулирует, улыбаясь одной стороной лица. Жутко, — а уже опытный. Сразишь ее наповал своим юрким и умелым язычком, — взгляд дяди перемещается на чужие губы.       Хан сглатывает, когда к его рту прислоняют палец. — И своими милыми губками, — дядя закусывает собственную нижнюю губу и глядит в глаза Джисону.       Тот не может и пошевелиться. Его тело разгорается неприятным жаром и сковывающей болью. Грудь щемит, а дыхание сбивается. — Ну же, Джисон. Одни плюсы, — голос дяди становится грубее, а рука обхватывает щеку.       Хан кивает, не задумываясь. Ему страшно. — Расслабься. Просто наслаждайся, и так научишься.       Джисон кратко угукает, не двигаясь с места. Чужое лицо приближается к его с напущенной медлительностью, нагоняя тревогу. Глаза ребенка ходят по комнате, всячески избегая даже упоминания о дяде. Выходит плохо. Когда мужчина приближается к нему, мальчик отстраняется. Дядя открывает глаза и хмурится. Он молча хватает Джисона за руки и притягивает его к себе, укладывая ладошки мальчика себе на колени.       Он приближается к Хану, управляя его руками. Мальчик смотрит вверх и боится дышать. — Прикрой глаза, — говорит мужчина шепотом.       Джисон слушается. В темноте закрытых век еще страшнее: чувства обостряются. Он ощущает, как об его нос трутся и дышат в губы несвежим воздухом. Джисон медленно умирает. — Вот так.       Его начинают целовать. Неприятно. Это ощущается не так, как Хан видел в мультфильмах или манге. Чужой рот отвратительно влажный, а губы сжимают его собственные нещадно. Он ничего не делает. Зажмурив глаза, он ждет пока это закончится и прежний дядя вернется. — Джисон-и, — мужчина отсраняется, — ты совсем не стараешься.       Дядя гладит его руки. — Двигай губами, как я. — Ладно, — сдавленно отвечает Джисон.       Дядя улыбается и вновь припадает к детским губам. Он целует и сминает маленький припухлый рот мальчика с упоением. Хан двигает губами, как немая рыба, просящая помощи.       Джисон в рассвете своего детства чересчур милый. Дядя не мог просто смотреть на него больше.       Он не мог сдерживать себя в моменты, когда Хан ел мороженое, когда он носил детские шорты, что добавляли ему невинности. Его невероятно тянуло поцеловать мальчика всегда. Дышать стало трудно, когда Джисон посмотрел на него сегодня утром. Весь в грязи, униженный бедный ребенок. Он плакал в его грудь, прижимаясь всем телом, а мужчина смотрел завороженно. Джисон полностью доверяет дядюшке. Он любит дядюшку, как ни любил никто: ни бывшая жена, ни родители, ни сестра. Маленький, беззащитный Джисон-и, который сломлен, как и он. Его Джисон-и, который нуждается в ласке также, как и он. — Милый, вот видишь: у тебя получается уже лучше.       Джисон отвечает лишь натянутой улыбкой. Мальчика будто привязали. Он чувствует невидимый клей под собой, приковывающий его к дивану. Тяжесть в теле невероятная, однако чувствует он себя хрустальным.       Хочется домой, к маме. Сейчас мальчик мечтает о ее звонке, о любом упоминании мамы. Если бы она сейчас приехала и спасла его от этого дяди, он бы никогда больше не злился на нее.       Хан смотрит вниз на свои ноги. Руки дяди все еще на его коленях, и, когда мужчина начинает водить ими по его коже кругами, Джисона тошнит. — Ты молодец, Джисон-и.       Почему-то сейчас это милое прозвище вызывает только отвращение. — Теперь твоя очередь. — Очередь? — Хан глядит в лицо дяди, искренне не понимая о чем он. — Правда или действие. Забыл совсем? — хохочет мужчина игриво. Эта реакция вызывает в Джисоне новую волну неприязни, но он не может сдвинуться с места, чтобы уйти.       Он хочет убежать. Скрыться в лесу или спрятаться у соседей. Он желает оказаться где угодно, но не здесь, не в доме, который он считал родным. — Я не хочу больше играть. — Как так-то? — дядя отрицательно качает головой. — Нет уж, Джисон-и, если начал — продолжай до конца.       Джисон боится поднять головы. Он вжимается в теплое место на диване и сидит, подобно статуи. Он не знает, что ему делать. — Джисон-Джисон, — дядя вздыхает и встает с дивана.       Хан следит глазами за траекторией движения мужчины. От дивана тот направляется к двери гостиной. Он закрывает ее и щелкает дважды замком. Джисон сглатывает ком в горле, но подступающих слез это не останавливает. Горячие капли страха, как лава, скатываются по его лицу. Он сидит смирно и не двигается. Даже шмыгнуть носом сейчас казалось смертным приговором. Джисон надеется: если он будет тихим, он пропадет. Как по-детски. — Нужно доиграть, Джисон-и, — дядя возвращается на свое место.       Он тянется к пульту и выключает телевизор. В комнате теперь темно. Ни света уличного фонаря, ни фар машин, ни луны. В этом мире маленький Хан не может найти и капли света. Мальчик закусывает нижнюю губу и скулит от страха неизвестности. Сейчас дядя — совсем другой человек. — Джисон!       Хан может поклясться, он видит в темноте чужие свирепые глаза. — П-правда, — произносит Джисон. Его голос, некогда звонкий, звучит мрачно. — Или действие? — Действие. — Отвези меня к маме, — попытка не пытка, — пожалуйста. — Завтра с утра я отвезу тебя. Обещаю. — Я хочу сейчас! — Джисон срывается и кричит, сам того не осознавая. — Нет, — в голосе мужчины читается усмешка. — Ты не сформулировал желание правильно. Нужно было сразу говорить: «Отвези меня к маме сейчас». А ты что сказал? — Отвези меня к маме. — Ну вот видишь, — дядя пожимает плечами, будто они обсуждают что-то обыденное. — Ничего, на ошибках учатся.       Джисон теряет всякую надежду. К чувствам в его груди добавляется отчаяние. Двери закрыты, они в частном секторе, он — огромный мужчина.       Выхода нет. — Правда или действие, Джисон-и? — он облизывается, как довольный кот. — Правда, — придется подчиняться. — Ты трогал себя когда-нибудь?       Джисон не понимает, про что его спрашивают. — Что это значит? Трогал? — Все мальчики так делают, а ты никогда не притрагивался к себе?       Глаза Хана привыкают к темноте и он может различать мимику дяди. У того подскочили брови. Джисон никогда не видел его таким неестественным.       Хан отрицательно качает головой, сильнее вжимаясь в диван, как маленький котенок. — Ну, руку в штаны, — дядя тянет слоги. — Че, серьезно что ли?       Мужчина смеется. Джисон и пальцем не шевелит. — Да, все тебе показывать нужно, — дядя дотрагивается до колен мальчика.       Хан бежит от прикосновения, обжигаясь об грубую кожу. Никогда прежде он не чувствовал себя и все вокруг настолько мерзким и отвратительным. — Не надо показывать. Я же выбрал правду. — И что? Как ты собираешься отвечать, если не знаешь о чем говоришь, а? — Я трогал себя.       Джисон понятия не имеет, в чем он признается. — Врешь. Ты же сказал, что не знаешь про что я спрашиваю, — дядя неодобрительно чмокает губами. — Я сов-, я просто соврал, — в груди Хана теплится надежда: он увильнул.       Следующий ход точно последний. — Все равно не верю.       Дядя приближается к Джисону. Мальчик отодвигается спиной назад, пока не упирается в подлокотник. Его прижали.       Бежать некуда. — А как ты это делаешь?       Нужно победить его в этой игре. Следующий ход — решающий. — А это уже другой вопрос, дядюшка, — Джисон сглатывает вязкую слюну, не спуская глаз с чужого лица. Рискованно играть по чужим правилам.       Мужчина зажмуривает глаза. Он дышит в детское лицо пару секунд и возвращается в прежнее положение. Он молча смотрит на запуганного Джисона и встает с дивана. — Давай спать, уже поздно. — Нет. Дядя, а как же игра?       Джисон вскакивает с дивана. Все не должно закончиться так просто. Оставаться тут ночевать он не хочет. Сердце бьется в новом ритме. Если игра окончена, ему не сбежать. — Игра закончилась. — Нет, — Хан опускает голову рассеяно, затихая. — Да, Джисон-и, — слышится за границами гостиной. — Ты начал, я закончил. Все честно.       Дядя возвращается в комнату с комплектом постельного белья. Включив верхний свет, он молча раздвигает диван и принимается застилать тот белой простыней. Джисон наблюдает за мужчиной, прислушиваясь к дому.       Окна закрыты. Частный сектор. До соседей далеко. Двери, наверняка, тоже заперты.       Мальчик дрожит. Настенные часы вторят его сердцебиению, а шорох свежего белья сейчас — обратный отсчет до чего-то ужасного. — Ложись.        — А ты где?       Мальчик садится на противоположный от дяди краешек дивана-кровати. — Тут, — он показывает рукой на спальное место. — Где же еще, Джисон-и.       Хан моргает глазами глупо.       Тут. — Я не хочу спать с тобой. Тут, — он показывает на диван головой. — Ложись, Джисон-и.       Хан не хочет, но слушается.       Мальчик ложится на диван, проползая мимо дяди на четвереньках. Он накрывается одеялом с головой и поворачивается лицом к краю.       Что-то шевелится извне укрытия Джисона, и свет выключается. Хан настораживается, когда диван прогибается под весом мужчины. — Чего ты прячешься? Боишься темноты? — дядя пытается стянуть одеяло с мальчишечьей головы.       Хан сопротивляется. Он тянет одеяло на себя, дрожа и вжимаясь в подушку из последних сил.       Мужчина не унимается. Дядя с треском вырывает одеяло из рук Джисона. Мальчик закусывает губу и плачет беззвучно.       Мама. — Джисон, ты что не любишь дядю?       Любит, очень любит — в этом и проблема.       Хан пожалел о том, что оказывал хоть малейшее сопротивление — лицо дяди горит.       Его глаза пылают яростью, оскал сыплет паникой. Дядя сжимает одеяло в кулаках и дышит громко в этом маленьком домике. Он смотрит на ребенка нечитаемым взглядом. Хан думает, что эти красноватые белки в темноте комнаты — последнее, что он видит в своей жизни. — Мне страшно.       В ответ лишь два пальца в рот.       Весь мир Хана сужается до размеров гостиной. Ему кажется, что небо в окне нарисованное, а за стенами стоят декорации. Все в миг становится фальшивым, когда другой дядя прижимает его к дивану, нависая сверху. Джисон кричит. Очень громко кричит. Ему затыкают рот пальцами — он не унимается. Хан захлебывается обидой. Он сипло стонет от боли, пытаясь вырваться. В нем бурлят силы и эмоции, как лава бурлит в вулкане. Он кусается и вопит, будто он дикое животное. Но дядя сильнее.       Намного сильнее. Джисон отдается.       Он сдался.       Ему больно.       Но боль ведь можно стерпеть. Можно спрятать всю злость и обиду. Он просто хочет жить дальше, будто все хорошо. Будто его только что не изнасиловал самый близкий человек. Джисон даже не знает, насколько ему сейчас плохо, а переживает это. Он пропускает через себя водопад эмоций, и его детская психика не готова к этому.       Ну ничего, зато взрослый. Зато живой. Да, саднит и болит.       Да кого он обманывает.       Мерзко. Противно. Отвратительно.       Его вырвало на диван, и дядя отвел его в ванную. Его вырывает наизнанку снова. Джисон поднимает глаза и смотрит в отражение в зеркале. Рядом стоит его дядюшка.       Внимание ребенка перескакивает с предмета на предмет.       Ванная комната, такая же какая и была раньше, за исключением новой мочалки и шторы. Раньше тут была зеленая занавеска. Джисон помнит, как они купались вместе здесь, когда он был совсем маленьким. Он вспомнил и то, как они играли тут в корабли совсем недавно, полгода назад. В памяти всплывает факт: они веселились с дядей. Как он мог сделать такое?       Джисону же плохо, он же сказал.       Почему дядя его не послушал.

      Нет, это точно был не дядя.

А это разве было?

Что это?

А травмы?

Ну, вляпался в драку. С кем не бывает.

      Мама.

      Джисон глядит в зеркало и не узнает себя.

             

***

— Джисон, давай быстрее.       Женщина топчется на месте. Она давно подъехала к этому дому. Хотелось бы чаю, поскольку на улице холодная осень. Однако, ее брат не отличается обходительностью и гостеприимством, а потому она стоит в прихожей. — Сам вчера истерику мне закатил, — она обращается к мужчине, совершенно не похожему на нее, — про долгие сборы. А сам то — кляча! — она крикнула в сторону гостиной.       Мужчина усмехается. — Будь с ним помягче, сестренка. — С чего это ты такой слащавый, — она презрительно смотрит на его лицо. — С детства меня мучаешь одним своим существованием, а тут — заботливый старший братик. — Не утрируй, — он закатывает глаза. — Я не утрирую.              Мужчина шикает на женщину, мотая головой. Он складывает руки на груди. Продолжать спор бесполезно, и каждый из них это знает. — Наконец-то, — женщина выдыхает удрученно и суетится. — Давай, пошли быстрее. Сегодня мой единственный выходной.       Мальчик идет к двери, волоча за собой по полу сумку с грязной одеждой. — Боже, ты где опять вляпался. Горе-ребенок. — она осматривает Джисона с ног до головы и направляет свой взгляд в сторону мужчины. — Школьники жестоки, — он пожимает плечами и гладит Джисона по голове.       Мальчик не отстраняется от прикосновения. Он поднимает голову уныло и дарит этому мерзкому дому самую милую улыбку. Жаль, что не последнюю. — Пошли уже.       Дядя кричит прощание вслед двум удаляющимся фигурам. Никто не оборачивается, и мужчина хлопает дверью, не дожидаясь отъезда Джисона и сестры. Женщина открывает машину также, как она делала это сутки назад. Хан садится осторожно, тело все еще болит. — Пристегнись.       Джисон слушается. Он перетягивает ремень через себя, морщась от боли в руке, и щелкает карабином. В окно смотреть он не хочет. Он пялится на мамины руки, что крепко держатся за руль, пока женщина выезжает на дорогу. Они едут по асфальтированной ровной дороге. Сейчас рановато, да и не центр вовсе: машин на дороге почти нет. В машине тихо: Джисон слышит собственное сердце. Мальчик смотрит на мамины руки. И черт.       Как же он хочет ее обнять. Как же он хочет, чтобы эти руки погладили его по голове.       Истерика медленно подкрадывается к нему. Он сглатывает слюну, и прикрывает дрожащий подбородок рукавом. Выдыхает рвано, пытаясь успокоиться. Мама смотрит в его сторону, и Джисон замечает, как ее руки плотнее обхватывают руль. — Ты чего, поспи.       Хану хватает и трех маминых слов, чтобы расплакаться. Как же он скучал по ней. Никогда прежде он не желал ее объятий также, как сейчас. Он начинает крупно дрожать, а слезы дождем в засуху капают с его пухлых щек. Женщина переводит взгляд то на сына, то на дорогу. — Джисон.       Мальчика накрывает еще больше. — Джисон, — мама паркует машину, — если ты будешь плакать без причины — я отведу тебя в больницу, — она вытаскивает ключи. — Хочешь к врачу?       Ее голос звучит беззлобно, однако ласки в нем нет.       Джисон мнется. Он смотрит на маму, ожидая, что она поймет все сама. Детские акварельные глаза ищут хоть намек на спасение во взрослом лице. Тонкие женские брови медленно сползают к переносице, и в груди Хана теплится знакомое чувство. — Джисон, — звучит строго.       Это бесполезно. — Я хочу мороженое. — Мороженое? Ты что издеваешься надо мной? — мама откидывает голову назад, шумно выдыхая. — Хочу мороженое, — повторяет. — Мама, — он шмыгает носом, — купи мне мороженое.       Хан сглатывает, его мимика в покое. Слезы больше не текут. — Пожалуйста. — Ты меня когда-нибудь доведешь, честно.       Женщина мотает головой, обращаясь в сторону дороги. Она приоткрывает рот, зевая, и трет глаза. Мама снова вставляет ключи. — Дома есть мороженое.       Джисон улыбается, вытирая слезы. — Хорошо.       Оставшуюся часть пути они молчат.       Джисон приезжает домой и ест сладкий пломбир из морозилки. Лакомые шарики скатываются по его горлу, леденя тело. Да, Джисон хотел именно это — морозный клубок свежести. Да, он любит мороженое. Любит это чувство заполненности. Он не любит жар, не любит эмоции, агрессию. Он не любит мужскую грубость. Он до дрожи обожает, когда его мозг замерзает, когда он может думать только о молочном-сахарном десерте. Да, он любит это чувство.       Да, он просто обожает мороженое. — Спасибо, мама, — Хан сидит на своей кровати один, разрушая тишину своей спальни чавканьем.       За окном ветер дует порывами, а на душе у Джисона мирно и тихо.