Time and Tide

      Гермиона Грейнджер рассекала воду на бесшумных плавниках, точных и изящных, как стрела. Уже полгода она регулярно приезжала в маленькую рыбацкую деревушку Хелмсдейл, Шотландия, и знала ее берег, как свою собственную кожу. Деревню окружала ровная земля, на побережье не было ни скал, ни валунов. Слева к деревне подходила гавань. Его воды вливались в океанское течение, по которому она плыла, — теплое одеяло, не менее манящее, хотя оно воняло водорослями и слегка отдавало запахом бензина. Однако она без раздумий миновала его, направившись на полмили восточнее.       Ее целью был заброшенный дом. Она высунула голову из мягких волн океана, чтобы отдышаться и убедиться, что ее местоположение не было раскрыто. Туман мягко стелился с возвышенности, окутывая дом, словно был подарен судьбой. Его внешняя краска была такой же серой, как туман, местами облупилась, а обветренная синяя ограда, окружавшая участок, очень нуждалась в чистке. Крыша, однако, была в хорошем состоянии, темно-угольного цвета и добротная. На крыльце, выходящем на океан, когда-то стояла пара кресел-качалок и маленький столик в центре, если судить по износу дерева. При правильном освещении можно было разглядеть кружевные края занавесок, свисающих с окон.       Это было место, которое кто-то когда-то любил. Заботился о нем. В другой жизни, возможно, он мог бы принадлежать ей. Расположенный вдали от города, но не изолированный. На берегу океана с частным берегом. Тишина, если не считать ударов волн, криков морских птиц и отдаленных криков и звона из гавани. Может быть, у нее был бы компаньон — мужчина, кот, крачка, которую она спасла и вырастила из птенца. Возможности были безграничны, искушение — дразнящим.       Из приземистой трубы приморского коттеджа не суждено было виться дыму от её костра. Свет ее ламп никогда не будет мерцать за старыми кружевными занавесками. Рутина, связанная с выносом мусорных баков или подметанием песчаных полов, никогда не будет ей в радость. Она никогда не выпьет бокал вина на крыльце и не будет наблюдать, как шторм пересекает горизонт, не пригласит мужчину в свою постель и не увидит, как буря отразится в его глазах.       Большую часть своей жизни Гермиона знала, что она предназначена для чего-то большего, чем простое домашнее хозяйство. В юности она воображала, что это означает важную работу: профессор, целитель, министр магии. Она думала, что сможет хотя бы попробовать себя в этом качестве, одной рукой держась за рычаг власти, а другой вытирая слюни с лица ребенка и заниматься стиркой.       Чего она не понимала, так это того, что простая жизнь никогда не была для нее вариантом. С тех пор как ее загнал в угол тролль в девчачьей уборной. Она проскользнула под волнами и вырвалась на волю стремительного течения, обменяв скорость на тепло, когда вышла на мелководье. Камни давили ей на живот, когда она вытаскивала себя на берег, острые для человеческой кожи, но едва заметные под толстым слоем изолирующего жира. К сожалению, плоть, которая защищала и поддерживала ее в воде, на суше превратилась в якорь, и ей пришлось самой себя вытаскивать на берег. Она двигалась с ритмичным грохотом, оставляя за собой широкую полосу потревоженного песка на берегу.       За заброшенным домом Гермиона добралась до места, где камни и песок переходили в траву. Там она перекатилась на спину, отработанное движение, в результате которого сместилась одна лямка сумки на шнурке, которую она закрепила на каждом плавнике. Второй бросок в противоположном направлении освободил ее полностью. Гермиона позволила своему телу обрести неподвижность. Она уже давно научилась не форсировать события.       Сбросить кожу всегда было нелегко. Поначалу ей было стыдно за неудачу, но после семи лет борьбы научилась ценить иронию судьбы. В конце концов, Гермиона боролась за свои ведьминские привилегии с одиннадцати лет. Ей приходилось снова и снова доказывать, что она имела право на свою силу, несмотря на наследие, и она заслуживала своей магии и привилегии использовать ее так же, как и любой чистокровный волшебник женщина, которая может проследить свою родословную в нескольких поколениях. Она проливала кровь, защищалась, любила, и ненавидела, но продолжала жить. Она владела своей ведьминской кожей: это была ее сущность, и она полностью приняла это.       Пока Ордену Феникса не понадобилось, чтобы она стала кем-то другим.       Пока Гарри не попросил ее пожертвовать своей личностью, за которую она так упорно боролась, ради чего-то большего, чем они оба.       Вряд ли у них был выбор. Ради своего дела и друга Гермиона сделала бы — стала — кем угодно.       Даже селки.       Гермиона глубоко вздохнула и закрыла глаза. Она методично расслабилась, начиная с плавников. Вначале напряглась так сильно, как только могла, а затем расслабилась, позволив плавникам упасть на траву. Она повторила этот процесс с каждой группой мышц по возрастающей, пока не добралась до шеи. На этот раз она вдохнула глубже, как будто готовясь к погружению, втягивая диафрагму, пока легкие не прижались к грудной клетке. Она досчитала до тридцати, задерживая дыхание, пока давление в грудине и горле не стало почти невыносимым. Затем с громким свистом выдохнула.              Кожа соскользнула вместе с выдохом и распласталась на траве вокруг нее. На нее сразу же обрушился сентябрьский холод. Кожу покалывало, стягивало, но она боролась с желанием свернуться калачиком, чтобы согреться. Это было частью процесса реинтеграции: физическое напоминание об ограничениях и потребностях ее ведьминской кожи.       Обнаженная, одинокая и начинающая дрожать Гермиона отсчитала целую минуту, прежде чем сесть. Она сунула руку под сброшенную кожу, еще теплую после использования, и достала свой рюкзак. Водонепроницаемые чары, как и ожидалось, сработали, и она открыла его. Шерстяные носки были сложены сверху. Она натянула их первыми. Затем трусики, а за ними — кофточка с бюстгальтером на полочке.       Она поморщилась, натягивая джинсы, ей не нравилось ощущать свои бедра, как острые гребни костей выступающие из-под кожи. Когда-то у нее были изгибы. Она была мягкой. Удобной.       Роскошь другого времени. Прошло семь лет с тех пор, как битва за Хогвартс закончилась безвыходной ситуацией. Пять лет прошло с тех пор, как война превратилась в холодную, обе стороны перегруппировались после тяжелых потерь. Физические сражения прекратились. Теперь победы исчислялись количеством проведенных рейдов или нарушенных линий снабжения. Дары и крестражи растворились в философских дискуссиях; управление ресурсами и контроль над правительством стали более осязаемыми показателями успеха. Использование информации и тайные операции имели свои преимущества: меньше людей погибало, что повышало выживаемость как магического, так и маггловского миров. Но были и другие последствия.       Еда, например, стала такой же роскошью, как и время. Гермионе повезло больше, чем большинству, благодаря ее доступу к морю. Рыба, которую она ловила во время путешествий, было достаточно, чтобы прокормить ее, но не более того.       Это было напрасное беспокойство. В конце концов, она уже пожертвовала своей личностью ради дела; что значила в сравнении с этим потеря тела? Но ей еще предстояло осознать рациональное объяснения. Русалочья сущность дарила ей ощущение комфорта и округлости, не испытывая ни боли, ни жалоб, которые сопровождали ее ведьминскую личность. Возможно, если бы разница не была столь разительной, она бы не так остро ощущала потерю груди, бедер и задней части тела.       Возможно, однажды она вернется к тому времени, когда ей было комфортно быть тем, кем она являлась.       Но не сегодня.       Гермиона натянула через голову толстый вязаный джемпер, обула кроссовки и, наконец, надела прочную оливково-зеленую макушку. Она наложила согревающие чары, чтобы развеять остатки прохлады, а затем опустилась на колени на песок, которые затекли и болели от долгого бездействия.       Ее сброшенная кожа лежала перед ней, расстеленная на влажной от росы траве, как плащ. Внутри она была красно — коричневой, цвета нежной плоти, мягкая и пушистая, как у новорожденного ребенка. Дюйм утеплителя отделял внутреннюю часть плаща от внешней, покрытой густым серебристо-белым мехом, обильно испещренным темно-серыми пятнами. Когда она надевала его, то была неотличима от обычного морского котика.       Ее ведьминская кожа покрывалась мурашками, когда она прикасалась к ней. Связь между двумя ее шкурами, сущностями, была глубже, чем мускулатура и нервная ткань. Прикосновение к ее коже было похоже на прикосновение незнакомца. Невидимые пальцы ласкали ее спину, когда она счищала с меха песок и траву. Чьи — то руки брали ее за плечи, когда она встряхивала кожу, затем за талию, когда она складывала ее пополам. Когда она укладывала шкуру в рюкзак, ее охватило чувство клаустрофобии, словно оказалась в плену без надежды на побег.       Гермиона отогнала это ощущение, затянула завязки и накинула сумку на плечи. С помощью палочки она скрыла след, оставленный ею на берегу, и запустила руку в волосы, чтобы соленая вода уложила локоны. Она двинулась за домом, держась травы, чтобы свести следы к минимуму. Пустая гравийная дорожка уступила место покрытой выбоинами мостовой: так называемой Береговой улице. Она прошла мимо гавани, где лососевые рыбаки по профессии и хобби то и дело выныривали из тумана, готовя свои лодки к трудовому дню.       В кармане куртки звенели маггловские деньги, несколько купюр стали легче после посещения кафе на углу, где она купила горячий сэндвич с беконом и чашку горького черного чая. Неспешно она пересекла мост, ведущий за город, туда, где стояли большие и просторные дома.       Гермиона выбросила чашку в урну и, быстро осмотревшись вокруг, свернула с мощеной улицы, чтобы пересечь ухоженный задний сад. Она перепрыгнула через забор и взобралась на неровный холм, который создавал естественную границу между домами. Когда домов уже не было видно, она сделала первый из трех последовательных поворотов.       Расщелина, в маленькую хижину на озере Лох Шин недалеко от Лэйрга.       Расщелина, к участку леса на Высотах Брэ.       Поворот к колодцу Куллоден Клути.       Она прижалась к дереву, и от этого прикосновения по позвоночнику поползли мурашки. Жетоны висели на каждой ветке на расстоянии вытянутой руки, а также на нескольких других. Они были оставлены посетителями колодца Клути, пропитаны их надеждами на исцеление и руководство. Полоски тонкой цветной ткани. Изношенные тряпки. Четки и маленькие иконки. Военные медали. Каждая оставлена паломником, который искал заступничества у высших сил.       Она вздохнула и тихо ступила на лесную тропу, напрягая плечи, пригибаясь и поворачиваясь, чтобы избежать ненужного контакта с подношениями. Она поняла, почему Орден облюбовал это место в качестве «мертвой точки». Ранним утром здесь гарантированно было пусто, а днем — достаточно людно, чтобы Гестия Джонс, их контакт в Инвернессе, могла забрать сообщение, не вызывая подозрений.       Тем не менее, ей было не по себе. Лес был густой, и, несмотря на отсутствие ветерка, жетоны двигались. Они раскачивались, вращались и сверкали в лучах света, заставляя ее напрячься. Пожиратель смерти мог прятаться в этих лесах, и она даже не увидела бы его, пока не стало бы слишком поздно.       Колодец окружал неполный круг из выщербленного камня. Он напомнил Гермионе средневековую крепость: стены высотой в восемь футов и плотные растворные швы, замедляющие разрушение. Через щель шириной в два человеческих роста можно было попасть в сам колодец.       Она опустилась на колени рядом с источником и с минуту наблюдала за его течением. Пресная вода бурлила из-под земли, и это явление казалось совершенно несочетаемым с окружающим ее густым лесом. Хотя колодец был не больше ее кулака, она чувствовала себя маленькой рядом с ним. Она была бессильна перед медленными движениями земли под ее ногами.       Рядом с колодцем, под толстым слоем листвы, лежал камень, вырезанный в одном углу в виде буквы «V». На искусственных отметинах была размазана грязь, скрывая их от тех, кто еще не знал, что ищет. Она подняла камень и провела пальцами по мокрому грязному дну, нащупывая углубление. Надавив на него кончиками пальцев, Гермиона прошептала: «Ouvrir».       Материя под ее пальцем растворилась со звоном. Она приложила к нему ладонь и стала ждать.       Ничего.       Ее сердце упало, хотя для Гестии не было ничего необычного в том, что она не получала новых сведений. Инвернесс не был высокоприоритетным стратегическим пунктом. Здесь не было ресурсов, способных переломить ход войны, и не было правительства, которое можно было бы контролировать в своих целях. Это был промежуточный пункт, легкая связь между Эдинбургом на юге и Хогвартсом на севере.       Даже если у Гестии не было ничего нового, Гермионе было что сообщить. Она потянулась во внутренний нагрудный карман макинтоша и достала письмо, доверенное ей Кингсли Шеклболтом. Она забрала его из Лондона по его просьбе. Гестия доставит его дальше, и в течение недели Минерва МакГонагалл узнает его содержание. Еще через неделю Гермиона совершит ту же поездку на юг с ответом Минервы и принесет новости о Хогвартсе в штаб-квартиру Ордена.       И так цикл будет продолжаться до тех пор, пока что-то не нарушит его.       Она затолкала плотно свернутую записку в камень, запечатала ее, прошептав «Фермер», и засыпала листвой.       Что-то остановило ее, когда она собиралась встать. Может быть, это был отблеск рассветного света на текущей воде или дыхание ветра, которое можно было услышать, но не почувствовать, шепчущее сквозь жетоны и вторя горячим молитвам, произносимые молящимися у колодца.       Сама не зная почему, Гермиона вырвала с головы прядь волос и окунула ее в воду. Не теряя надежды, она подошла к ближайшему дереву. Осторожными движениями она привязала прядь к низко висящей ветке, прижала ладонь к стволу и закрыла глаза.       — Пусть все закончится, — прошептала она, и ее голос присоединился к эхом разносящемуся по роще хору. — Пусть это закончится, и пусть это будет скоро. Пожалуйста.       Легкий ветерок шевелил ее волосы. Возможно, ее желание исполнилось.       Или, может быть, это была просто погода.       Она посмотрела вверх сквозь редеющий полог, как будто это могло дать ответ. Несколько желтых листьев, сорвавшихся с летних привязей, опустились вокруг нее.       Значит, просто погода. Она поправила лямки рюкзака и вздохнула. Идеи пророчества и судьбы были удобной ложью, освобождающей людей от последствий их действий. Ее желание попасть к колодцу было детским: незрелым и наивным. Стыдно, если бы кто-нибудь был рядом и видел это.       В лесу хрустнула ветка, и Гермиона замерла.       Ее желудок опустился вниз.       На дальнем конце тропы, утопая в тени, стояла высокая фигура.       Ее сердце заколотилось быстрее обычного.       Ее поймали.       Осознание поразило одновременно с потрясением.