Гриф и Принцесса.

Медлительно открывая дверь в комнату, Гарднер мягко кивнул и дал путь Гретель. Следом, грациозный силуэт колдуна мелькнул внутрь, и… Та же винтажная комната в красных и коричневых тонах, с картинами по стенам, с ласковым светом предстала пред взором. Дверь плавно закрылась, маскируя тайну в темноте, в которой сокрылся и свет огней в коридорных подсвечниках, что на стене. Ева спала. Нежно оглядев девочку, маг ласково выдохнул. Он хочет знать, что ночь принесёт ей хорошие сновидения… и поскольку та. по-прежнему сжимала в маленьких руках амулет с шишкой, это гарантировало добрые грёзы. — Как думаешь, Карл, что Евочке снится? — с таинственной, мягкой улыбкой, шёпотом молвил колдун. Орлёнок, охраняющий тельце в отсутствие мага, и сам практически спал, но услышав скрип двери, встрепенулся. Как самый настоящий защитник. Он подумал, подумал.. невинно хлопая жёлтыми глазами, и… птенчик не пришёл к ответу даже после длительные размышления, однако Гарднер не настаивал на сим. — Не знаю даже… — робко, Карл пожал крыльями. И правда, что же ей снится?… Ведь этим, может быть всё, что угодно; из множества дорог, по какой ступила спящая? Какую отраду для себя избрала, и какой плод счастья забрала с расправленной руки, полной даров? Добрые чары колдуна полностью поглотили милую девочку в шатры маревого огня, и в них, она не помнила ни о чём. Ева лишь желала утонуть в этом сне глубже… так глубоко, чтобы больше не возвращаться к тяжести вонючего одеяла в приюте; к мерзкой холодной каше, синякам на голове. Гарднер почти не отводил взгляд от Евы даже тогда когда отвлекался от размышлений на то, чтобы испить напиток для расслабления мышц и мозговых клеток. Время протекает за тихим чаепитием. Он, избрав не антикварное кресло с красной обивкой, а кровать, на которой отдыхала милая Евочка, придерживал в рельефных худощавых руках кружку с горячим напитком. Мысленно рассуждал о жизни и иногда о прошедших моментах разговора с Меллизой. Давно ему не давали честь проявить себя столь настойчивым образом. Это несколько пошатнуло привычную систему мира. Но ничего, ничего… Состояние Евочки важнее. Очень, очень свежий розмарин, заваренный персоной Гарднера с облепиховыми чудными ягодами и липовым мёдом, благоухал из тонкого сосуда. Внимая словам Греты, в которых девушка сетовала на гнусную мать, мужчина вновь подливал в пустеющую чашу, напиток при помощи своей магии, и слушал… Было достаточно трудно фокусироваться на состоянии Евы, что очень заботило колдуна и монологе милой Греты, однако Гарднер внимательно слушал. Трудно не согласиться хоть с чем-то, что сказано девушкой... И чувствуя искреннее понимание, в размеренном внимании Грета погрязла, и продолжала делиться с Гарднером событиями ушедшего детства, и говорила, говорила: сперва говорила очень неровно и нервно, то и дело смотрела на Еву, но когда Вультурис, заметив, что беспокойство не уходит путём внимательного и длительного диалога, пригласил Вэрр к себе, на кровать. Осторожно помогая дойти, и бережно поддерживая за тесные плечи, Фишль мягко, ласково помогает девушке расположиться. Утешая, Вультурис медленно гладит по щекам хнычущую Гретель… Он, внушая покой, понимающе наблюдает за ней, не упрекает… тихо встал перед ней колено. Грета, пуская скупую слезу, наконец-то, расслабилась. Позволяя обуять себя рукавами огромной мантии, безвольно положив на горячее плечо голову, Вэрр с трудом, но находит силы выскулить парочку слов: — Поделом ей. Нечего невинным душам страдать, — с рваной улыбкой хныкнула девушка. И Гарднер более, кхм… более, чем согласен… — Хотя тебя и зовут вездесущим огнём, именно чёртово цунами нельзя потушить никакими правдами и моралями. Она безумна. Даже связь с таким человеком как ты, который будет капать и капать на мозг день ото дня, — Вэрр сжалась. Потом расслабилась от усталости и полуживыми голосовыми связками усмехается… Через мягкий, едва слышимый, тихий отзвук от милосердного хохота, Фишль тепло, крепко прижал к себе Вэрр. Дева опала. — Я понимаю, моя милая Грета… — проявился заботливый говор… — И я чувствую, как много боли таится внутри тебя. Знаю, что так, как ты, никто и никогда, не увидит Меллизу. Фишль долго гладит ладонью светлые волосы Гретель. Та отходит от слёз и редко дрожит, прячась в Гарднере как бы для того, чтобы не стукнуться лбами с презрением своей же морали. — Именно ты, лучше всех знаешь какова она, и если ты не веришь в неё, то ни единое существо в целом мире не имеет права поступить также, — и Фишль вновь, милостиво приложил руку к щеке девушки. Грета усмехается. Да уж, иронично. Чем больше на руках крови, тем мягче ты относишься к чужим ошибкам. Он, выслушав за свою жизнь не малость чужих идей, раскаяний и рассказов о страданиях своего века, не мог сопереживать Гретель полной душой, ведь множество подобных сам умерщвлял и скоро уж потерял часть милосердия, и без того не богатого. Однако, он искренне испытывал сопереживание к девочке, и мог сказать многое… Самое важное — дать утешение. В том и таилось преимущество потерявшего некоторую часть человечности, человека. Без лишних мыслей и терзаний души, жалости и к себе тоже, ты можешь пригреть того, кто нуждается в рационализме и твёрдой опере прямо сейчас. А Меллиза просто не слышала, да и не хотела слышать достаточного множества мнений, взглядов и терзаний за исключением тех, что исповедовала сама перед солнцем. Поскольку не сталкивалась с убийствами напрямую, она избаловалась своим же скверным характером и не выходя из зоны комфорта, имела прекрасную возможность не менять ничего в принципах. — Я не видел её и половиной взглядов, кои накопились меж вами, но, моя милая Грета, созерцая чувства, которые она породила в тебе, и мне ясно, что Меллиза не сумеет найти смысла в ином. Увы… — и шло время вместе с тихим голосом Гарднера, а огонь всё потрескивал. — Самоуправство она, в отличие от твоей души, впитала окончательно, и как ты и молвила, само цунами может обуздать лишь тот кто бедствие то и зачал, — внимает Вультурис. Мягко накрывая руками спину и волосы Греты, мужчина согревает всё слабее и слабее дрожащее тело медика. — Гхе, — стирая поданным платком изобилие жидкости из носа и рта, она громко высмаркивается. — Хотелось бы — дай ей кто по башке до Рождества, чтобы и мне, и Мадлен дышалось полегче… Фишль огорчённо вздыхает, мягко касаясь макушки Греты опять. — Честно, даже в темницу попасть не так страшно. Будь у меня магия сильнее, я бы её прямо сегодня и придушила, — хмыкнула блондинка, до сих пор злая на мать. Да и как иначе, когда твоя жизнь была ограничена фамильным поместьем и помешанной на правилах, женщине?.. — Очень солидарен с твоим мнением, — читая мысли Гретель, добродушно потакал Гарднер. — Будучи в тисках хищника так долго, после, невозможно вспоминать даже его имя. В твоём положении, это будет самым логичным решением и если ты захочешь пуститься в след Меллизе, я не буду тебя останавливать, а лишь помогу. Усаживаясь немного удобнее, мужчина поменял опорное колено и вновь притеснил к жару груди, тело Гретель. Та рассмеялась от его фразы, как бы рассчитав её шуткой, а потом кашлянула… Шутка или нет: сам мрак и знает. А Гарднер слушал и слушал, слушал и слушал, не перебивая, внимая и обращаясь к девушке лишь тогда, когда она делала паузу. Слова проникали внутрь души, словно уши стали двумя телепортами меж пространством и мозгом. Возможно, Фишль использовал магию; возможно, ни капли. Но всё, говоримое магом, Вэрр понимала: каким-то первородным инстинктом поглощала в себя каждый звук. И та, кто никогда не слушала никого, из-за невозможности обрабатывать хоть чьи-то доводы кроме своих, сейчас расслабилась, так безвольно давала Гарднеру сотворить из терновника своего сознания, сад. Фишль не говорил «позволь мне поработить твой ум», но прямой взгляд глаз в глаза, не мог значить что-то иное. Только тогда, когда его временная подопечная полностью приняла своё утешение, Гарднер поменял положение. Он, не отводя внимательного взора от девушки, вернулся на своё кресло и вновь подогрев кружку Гретель собственной магией, завёл диалог. Время утекало незаметно. Снег порошил на улице мягкими белыми хлопьями. Белые хлопья виднелись из щели в плотных занавесках на окнах. Окна от жара внутри запотели. Мутную поверхность Грета стёрла лишь там, куда падал её надвигающийся от усталости взгляд. Отошедшим в дрём взгляда, посматривая в эту частицу улицы, Вэрр всё хуже и хуже понимала, что там. Тепло квартиры затмевало рассудок и спокойно ведомая, она поддавалась таинственной лесной колыбельной. Обыденно отвратительное чувство беззащитности, что всегда раздражало до корки сознания, перед величественным и мудрым, мрачным магом, на этот раз потеряло всю свою мерзость и в конце-концов, рассказав Фишу всё, что было в озлобленной взбалмошной голове после встречи с родительницей, Грета стала понимать, что практически полностью окунулась в пелену сна. Последние ноты диалога стали ещё тише; расплывались также как и плеск жёлтого света над фитилями в подсвечниках на стене. Перед серо-зелёными глазами плыли красивые золотистые блики, звучали лёгкие мелодии нежного джаза из антикварного граммофона поодаль. В камине шебуршалась мягкое зарево оранжевого огня. На старинных часах воцарилось три ночи. Грета, какое-то время побыв в сладостном каматозе, укрытая шерстяным пледом Вультурисом, сложившись на кресле, уснула. Гарднер остался в комнате единственным, кто не спешил отходить ко сну. Он внимательно наблюдал за Евой, переводя на неё взгляд в периоды своего чаепития. В сокрытом уму, вереницы размеренных мыслей. Фишль продолжал анализировать сценарий дальнейших действий на сцене и в закулисье. То, что происходило сейчас, разумеется, недоступно для иных взоров. Как и многое, многое из жизни весьма скрытного мага. Ева. Девочки, таким ненарочным образом появившейся в холодной ночи у его рук, сейчас нет ничего важнее. И уже после, другие дела — к примеру, освобождение из заключения не совсем виновного человека… некоторый быт Верховного мага. За размышлениями, которые Фишль провёл на одном месте, прошло немало времени и когда Грета, проснувшись, взглянула на Гарднера, то усмехнулась. — Ты опять забываешь двигаться? — без укора спросила она, выпутываясь из своего пледа. И потом углубилась в коррективы своего доклада. — Ха-ха-ха, воистину, — весело хохотнул Гарднер, потирая покалывающие ладони. — Прекрасное замечание. И впрямь… прошло больше, чем полчаса, а телеса стоит расправить, чтобы не застыть. Фишль сделал плавный глоток своего чая и желая пройтись, дабы наблюдать за состоянием девочки, поднялся во весь долговязый образ мрачного колдуна. Руки его шелестнули грациозной тканью объёмной мантии грифа. Пройдя мимо зеркала, что отразило в себе чудесные картины антикварной комнаты, мерным взглядом Вультурис плавно очертил взглядом свой силуэт. Истинный кудесник, достав из рукава гребень, искусно провёл им между тонких, седовато-чёрных прядей до самого копчика. Уже рядом с Евой, молчаливо убрал восхитительный гребень из красного минерала и сухих цветов, внутрь одежды. Само пламя подрагивало в подсвечниках, прося и желая вернуться к спокойным движениям рук Гарднера — с таким грациозным величием и приятным безмолвием, он вёл меж своих волос зубчиками, что всё трепетало вокруг. — Правда думаешь взять её под опеку? — беглая рука медика не останавливается. По тому, как Гарднер озаботился этим маленько-немаленьким существом, всё стало понятно уже изначально. Гретель и сама не любила глупые вопросы, но и для неё, грех таить — Фишль являлся пусть не таким, как считает город, но грандиозным затворником. Сколько себя помнила девушка, он жил в лесу, в глубине леса холмов, которыми известна страна. На одном из них, находится изящная старая хижина. И кроме орла там никогда никого не было, помимо хозяина. Поэтому Грета искала подтверждения неожиданного поступка Вультуриса. Великий маг. Хочет взять под опеку обычного ребёнка без магии? Ребёнка из дряхлого приюта, где крысы превратили её руки в полотно шрамов? Ева — рыжая веснушчатая, растрёпанная и из трущоб. Гарднер — чтец тайных истин и древнего огнища, что сама королева считала верным другом. Но вот, сердце Вультуриса тает, и волосы малышки в очередной раз проникают меж зубцов изящного гребня. Фишль не отходит от девочки. Сидит на краю кровати. Внимательно и ласково смотрит на безмятежное лицо. Закончив поглаживать приведённые в порядок волосы, маг мягко проводит фалангами по внутренней стороне расслабленной мышцы руки. Неустанно много расчёсов, что прощаться не желая, оставили после себя раны. Зажили те уж давно, но зажила ли боль, что помнило сердце?.. Гарднер обременено вздыхает, впуская в себя не столь значительные размышления на тему, в каком же из сотни аналогичных подпольных мест Кнокана, милая Ева именно, могла подвергаться агониям. Трудно представить, какое количество тяжких испытаний судьбы выдержала совсем юная дорога души. Фишль допускает ещё пару мыслей, но не торопится с тем, чтобы увести их в танец мышления… Взгляд добрых, анатомически подпавших под мрачные брови, глаз, отразило зарево яркого света. — Милая Евочка, сколько уж страданий выпало на твою долю?.. — с сонной беседует маг, и потирая переносицу тихим движением пальцев, щёлкает ими сразу же после. Стихает огонь в фитиле над ними. Час и правда уж сонен… Гарднер прикрывает глаза, мягко прикладывает поцелуй к тёплому лбу. Жар, магией Греты, чудесно, сведён, и лишь слабость ожидала девочку по пробуждению. Однако, с этим, он уже знал, как справляться. Всё же, не имеющий, к яду противоядие, владелец бы был весьма чудной персоной… Фишль с состраданием, приулыбнулся. Сегодня он не мог оставить её в одиночестве, в руках стражи, на холоде, когда лишь его магия спасла нежное дитя от падения в недры уничтожения. И, возможно, действительно, эта встреча раскроет в его жизни новую главу?.. Ветхая книга лесного одиночества, да мира холмов. Он понимал, что стал последней персоной, которая спасла Еву от окончательного разочарования во всех и во всём. Возможно, от смерти. И Фишль не желает даже думать об этом, как бы глупо то не звучало от колдуна, который только и занимался, что разбирательством с неугодными. Гарднер, пролистывая мгновения своей жизни тёмного потрошителя, дозволяет себе корыстно проникнуться тем, что может быть, эта долгая тенденция затворничества скоро разомкнётся, дабы заполнить собою пещеру, полную тьмы и раздирающих душу, криков грифов на ужине. Пожалуй, вот так, он посидит ещё некоторое время. А затем двинется в сторону дрёма и сам; силы в человеческом сосуде — вещь незаменимая, как бы Фишлю не хотелось побыть с милой Евочкой ещё и ещё. Тем более, их завтра ожидает долгий разговор и возможно, интересные изменением… если она примет его руку, последовав за мрачным магом, в обитель. Если милая Ева позволит окутать свою жизнь новшествами, то Вультурис превратит существование сироты из трущоб, в добрую сказку… Взять под опеку чистую душу — эгоистичное возжелание, что породил свет фонарей в этот холодный вечер. Но Гарднер действительно нашёл в Еве то, чего, по удивительной причине, не видел никто. Немного назад. Когда Ева в вечерии только позволила себе поддаться объятиям мага, его на мгновение уколол холод. Тело девочки, до ужаса мёрзлое, уже почти было бездвижно от льда в крови, но не так сильно он испугал Гарднера, как потерянность во взгляде искренних, начавших теряться в бренной реальности, глаз. Очень нежный цвет проточного источника. И люду любо видеть было скитающуюся по улицам, девочку? Что такого могла сделать невинная Ева, что без доли страха в руках мрачнейшего авторитета, прижалась к нему, сделав первый шаг из бесчинства запуганных очей? Гарднера впервые пронзило чувством невероятного, столь лилейного понимания и близости с тем, кого мир отталкивал от своих принципов. Когда он подвёл к себе девочку, поначалу робкая, она не могла расслабиться даже от того тепла, что обугляло брёвна в тёплом камине. Однако не потому, что боялась. Не потому… Ева старалась, но довериться уже не могла. До чего низко. Фишль наяву производит прикосновения твёрдой головы к своей груди. Тело Евы было сравне каменному, и такие прекрасные камни, которые по удивительной причине не могли угодить обществу, вынуждено сбрасывались им с утёса. Изощрённо скинув дитя, никто даже не заметил, что она зацепилась… И в очередной раз, понял, что никогда, случайные встречи и мгновения жизни, не подводили его. Гарднер не хочет, но вынужден рассматривать варианты событий, которые произошли бы вместо их замечательной роковой встречи. Ева, ещё не зная планов Вультуриса, и не зная ничего, что случилось за сегодняшнюю трудную для всех, ночь, отдыхала безмятежнейшим сном. Не тревожься, милая. Изучая огромные шатры из огня, лес, где тебе плели венки белки и где каждая крона могучих древ склонялась макушкой к тебе, отдыхай расслабленным телом на пушистой траве. Послушай этот ласковый напев голоса, что во сне был тебе неизвестен. Не нужно вникать в смысл, не нужно вспоминать ни о чём.

«К полуночи тише становится лес… К полуночи, когда свят солнца исчез, танец ворон колыбельный кружит над поляной в дубраве. Аукнется кем-то из тех, кто в нору не залез, «и вновь прилетела орава». Но воронья песнь всё же останется с нами… Не ведая смысла в тех гнусных словах, гости продолжат кружиться над головами. До зари, до зари, страх, боль и тягость души вестникам сна, мрачным созданиям подари… К полуночи тише становится лес…»

Что ты выберешь, милая, когда твои уже не детские очи, разомкнутся?