Гриф и Принцесса.

Гретель и Ева остались в комнате… в полном одиночестве, если не считать орлёнка, который тоже всё это время тут был и отчаянно принимал, прямо сейчас, попытку хоть немного смягчить грядущую атмосферу перипетий двух магов. Аура в доме воцарилась такая, будто двоих детей резко оставили родители после кануна насыщенного Рождества — шум как-то слишком резко стих, фейерверки закончились, а взрослые, крепко закрыв дверь, ушли в соседнее помещение, но слышно их уже не было. Звучал лишь… треск костра: дикого и первозданного, и костёр этот всецело перебивал собою плеск неровной, злобной реки. Слыша только отдалённо раздавшийся крик женщины, Гретель вспоминает. Стол. Фамильное поместье, которое мать унаследовала после кончины уже своей безумной мамаши. Раз за разом, день из дня, с беспамятства бытия, выделывая нудные занятия из своего скудного бытия, созданного глухой и слепой к чувствам, родительницы, Грета была заперта в собственном доме. Холод и лучшие книги для обучения будущего градозащитника, постоянные учителя, отсутствие собственных желаний и двери, вечно закрытые. Непривычная тишина образовала бездонную пустоту в голове… Удивительное спокойствие, благодаря Гарднеру, что увёл Вэрр, обуяло комнату несвойственными ощущениями невиданной мягкости существования. Ни звука. Только очень редко и почти неслышно за окном прокатывались кареты на своих тяжёлых колёсах, а потом их отзвук вновь исчезал в пустоте… Грета, костенея в пространстве, больше не двигается, прислушивается к импульсивным фразам, которыми орошала квартиру бездумная мать. Как будто, и правда, двоих детей и их говорящего, что не сюрприз для нынешних реалий, фамильяра, оставили после бурного празднования одних, а родители вновь вернулись к обычным конфликтам. Тцх. Когда мать с отцом ещё были в союзе, всё происходило до боли похожей сюитой. Ссоры. Конфликты. Злоба, сочащаяся из обоих людей, которые должны быть самыми близкими и даже только вылупившаяся из материнской утробы, сестра, вовсе не спасла ни старшую, ни младшую дочь от гнёта постоянного траура семьи, что только поначалу обещала всем счастье. Очень, очень знакомо… Все эти чувства. После двенадцати — сразу отбой, а с рассветом — вставай, издевайся над собой кипой материалов и уроками с ненавистными лицами учителей, что образовывали из себя ежедневную и сплошную вереницу. Ни в чём неповинные люди, но они раздражали так сильно, что хотелось воткнуть в глаз угол самой жёсткой из книг. И в этом Грета знала, что похожа на мать — подчиняясь эмоциям, она всегда проецировала их на других, и часто, никто из этих бедняг не был виноватым. Сколько ещё лишённый ума гладиатора будет думать, что достиг мудрости этого мира, валяясь же на деле в самой грязи? Гневно смахивая из глаза скупую слезу, Грета издала раздосадованное «аргх», и злостно замотав головой, стала пытаться отвлечься на Еву. Не время почивать на лаврах, Гретель. Не время. Не дай тирану поглотить ещё одну светлую душу в свои мёртвые гневные воды эгоистичности, импульса. — Ну что, Карл, как продвигается твоё обучение? — небрежно погладив пернатого малыша по макушке, спросила девушка, дабы отвлечься. Он, опустив свою маленькую головку на бок, как бы спросил, нужно ли продолжать говорить о том, что случилось. Но по лопнувшим красным капиллярам в болотных глазах определил, что не нужно и подумал, что… Ой-ой, был бы тут Фиш, он явно не оценит состояние Греты! Карл это хорошо знает. Но ещё он знает, что если не вылечить новую его подругу, так неожиданно, как снег на голову, появившейся у него, ей будет плохо… Поэтому Карл, из-за того, что был ещё совсем юным орлёнком и пока не до конца разбирался в человеческой логике, решил ничего не менять в ходе событий и просто стал разговаривать с Гретой. — Хорошо! Теперь я знаю, что госпожа Вэрр не слишком добра, — кивнул тот. — А ещё знаю то, что Ева — хорошая. И хочу, чтобы Фиш забрал её к нам жить. Я подрасту и буду катать Еву на спине! А потом мы будем возвращаться из полёта над холмами и полем, и Ева будет есть вкусную еду, которую приготовил ей Фиш. И, может быть, мне тоже перепадёт немножечко мяса. Бегло рассказал птенчик с невинным радушием. Грета, слушая, издала по-доброму насмешливый вздох. У Фиша даже орёл растёт в удовольствии, вы посмотрите… Вроде уже не мала, а нереализованная мечта о спокойной семье, вкусных обедах, всё же саднила в самом дне при виде Гарднера. Эх. Взгляд этих зорких серых глаз успокаивал. Уводил за собой в самые недры заботливой чащи, даже сейчас, пусть со временем детские мечты о жизни в его заколдованной хижине. — Да уж, — глянув на тихо прикрытую магом дверь, Вэрр будто ощутила присутствие, вкрадчивое и бесслышное прикосновение к обеим плечам и вспомнив о том, как пепельно-бледные пальцы в чёрных кольцах прикоснулись к ручке на выходе, снова расстроено цыкнула. — Нужно было матери завести себе пару собак, вот сказка. Командам их куда легче научить, чем людей, только она и этого так и не поняла. Дура наивная. — Дура? — невинно переспросил маленький Карл. — Ага. Дура — это когда у человека мнение настолько толстое, что мешает другим жить. Да так, что уже хочется в верёвку забраться, — издеваясь над матерью, саркастично говорит Грета. — А-а-а… — наверное, не очень поняв, ответил птенец, и тем не менее, толерантно развёл крыльями. Ну… он потом, у Фиша спросит. — То есть, господин Джокер тоже — дура? Грета, сперва скептически вскинув бровь, как рассмеялась, явно немного испугав бедолагу. — Он дурак! Дура — это для девочек, — ответила та, откашлявшись после резкого сильного смеха, и потрепала Карла по крыльям. Умеет этот малыш разрядить обстановку… Весь в хозяина, пусть и способы у них в корне отличны друг от друга. — Понял! Дурак — это мальчик, дура — для девочек. Значит Фиш — не дурак, а Ева и Грета — не дуры, — о, Эврика, радостно встрепенулся мальчишка! — Ага, ты всё правильно понял, маленький гений. Главное не говори так при других людях, а то тебя на шашлык пустят, — задорно, Вэрр подмигнула пернатому. Он не очень-то оказался обрадован такими известиями и попятился немного назад, перелетев на стеллаж. — Ну, что, Карл. Давай продолжать… — размяв шею и вытянув перед собой напряжённые длинные руки в замке, продолжила медик. — Думаю, Ева уже достаточно глубоко уснула, чтобы не чувствовать ничего, что я буду с ней делать. Вуха-ха-ха! — Надеюсь, когда она подрастёт и освоит какую-нибудь классную магию, то не станет мне мстить за такое «профессиональное лечение», — задорство, правда, быстро переросло в обременённость какими-то доводами. — Хотя, насчёт магии, тут конечно, вопрос… — Вопрос? Почему? — удивлённо кивнув на бок, любознательный Карл снова задал вопрос. Рассуждая, скорее, сама для себя, Грета задумчиво почесала затылок, глядя на обратно, очень довольную Еву. Анемия, блоки, блоки, тяжело перенесённая крысиная чумка — все руки девочки были в заживающие, но очень глубокие и разъевшиеся в прошлом, порезы. Она, видимо, их интенсивно чесала… — В общем, буквально всё в ней блокирует выход магии, и кажется, от сосудов девочки только едва-едва вообще исходит какая-то энергия, дающая ей возможность колдовать, Что-то вроде магии воздуха? И то, под вопросом… — пробормотала Гретта, явно озадаченная таким экземпляром потому, что колдовство было для каждого абсолютно естественным в современное время. Грета думает — каково Еве живётся в обществе, полном тех, кто может куда больше неё? Люди, подобные её матери, просто бы вытеснили бедолагу. Да и если смотреть на картину, которую медик мог определить по реакции тела больного на свои чары, то не только из-за отсутствия магии, будучи оленем в недрах стаи волков, у Кингсли было куда больше причин для того, чтобы отторгать большинство тех, кто населял столицу. — А блоки-то просто так, ниоткуда не берутся, — вдумчиво продолжила бормотать девушка. — Блоки это накопленная годами злость, разбитое сердце или ещё что похуже… Тяжело ей было, это уж точно. — Ох… — огорчённо, нежно выдохнул Карл. Подлетев на подушку, где лежала голова Евы, он мягко стал тереться пушистой стороной головы об её лоб и на круглых глазах орлёнка даже проблеснули полные сострадания, слёзы. Теперь Грета думает как извинится за свою пылкую фразу, неосторожно брошенную только-только при встрече — она опять повела себя подобно материнским уставам, напала на дурацкий путь критики и импульсов вместо того, чтобы как Фиш, принять то, что девочке плохо, а уже потом думать почему и зачем. Чёртова мамаша… Грета быстро целует Еву в лоб, вспоминая, что ей пришлось пережить сперва из-за неё, а потом из-за Стража, и пытаясь что-то высмотреть в бедной девчушке, глядит на неё с вниманием человека, уставившегося в узкую дырку в стене так, чтобы увидеть всё, что было за ней. Хоть так… Хоть этим слабым, непрофессиональным лечением, Грета сможет облегчить состояние бедной Кингсли, которая пусть и спокойно спала, видя неизвестные никому, кроме Гарднера, сны, но физически этот сон мог разве что снять с неё ментальные преломления, а не ужасную простуду и лихорадку. — Так что же ты за человек такой, Ева?.. — пробормотала дочка Меллизы. — Ты заинтересовала самого Вультуриса, и мать, разве что на отца, также сильно злилась как на твоё появление. Весьма… интересно. Сколько же в тебе всё же заключено света? Мы плавно, сквозь мрачный коридор, перебираемся к кухне. Сгущается мгла, атмосфера накаляется, и сквозь оглушительное безмолвие со стороны десятка молчаливых костров, перетекая как тёмная змея из-за угла комнаты, мы, наконец, приближаемся, чувствуя лишь первозданную, тайную черноту и… устрашающее спокойствие от полнейшего безмолвия со стороны колдуна. Видя его лицо, мы можем созерцать как медленно, уже изменились расслабленные, загадочные глаза Гарднера. Как, облокотившись на стол, он слушал Меллизу, пока она, стараясь растерзать его до костей взмахами сочащимся гневом из всех её недр, кровавыми отчаянными криками, и слетающей с полок посудой. Она кричала, уже совершенно изуродовав себя беспричинной агрессией — не похожая на высокомерную, эгоистичную, но добившуюся многого, женщину, она была лишь её жалким подобием. Разорвавшим в клочья свою же глотку, раскрасневшуюся от злого ледяного пота, и вместе с тем с мечом, в который вцепилась та стальной рукой, что была жёстче металла, теперь Вэрр была похожа на… ребёнка? Простого, невзрачного ребёнка… Изо всех сил он пытался выстоять перед взрослым, работая на самой грани своего внутреннего, раненного другими взрослыми, мира, и доказывал свою правду совершенно опрометчивыми, беспорядочными атаками. Лишь периодическими знаниями о мире, этот ребёнок защищал своё разбитое сердце, говоря одну только красноречивую чепуху о том, что сам себе надумал. Она кричала. Кричала, и практически рыдала сквозь неистовые безудержные крики, которыми обвиняла Гарднера во всех проступках этого мира — за всё от рождения, и появление Евы уже не имело здесь никакого значения. В душе Меллиза лишь… глупый, неразумный ребёнок. Дитя. С… уже треснутой осиновой… палкой?.. Когда заблокировав очередной кривой удар мечом по себе, крепким огненным щитом, Фишль лишь разочарованно вздохнул. Он продолжал смотреть на неё выжидающим взглядом, несколько вниз. И таинства огня раскрывались вместе с чёрными могущественными крыльями. Укротят безудержный поток смывающего водопада… они, далеко не впервые. — И… Иуда!.. — на последнем выдохе крикнула Вэрр, уже так истощившись от собственной ярости, что теперь у неё у самой начался кашель. — Ты… ты не представляешь, что я с тобой сделаю, Гарднер… Вытрясу… душу… до… дна… Не смей ко мне подходить… Она знала, что теперь он останется победителем. Дав Меллизе вытрясти из себя все силы, излить все дополнительные запертые резервуары с бесконечными, несвязными мыслями о своих извращенных суждениях о мире и справедливости, он заставил её проиграть по собственной воле. Поставил шах и мат, настойчиво положил руку на криво звучащую скрипку чужих, измученных струн, где каждая из них травма, и судить Гарднер не стал, коли ведал, однако… Не Еву. Не Еву он может позволить ей забрать у него из-под крыла, увести из тепла в холод, и дабы не дать совершить то деяние, колдун и погрузил девочку в зачарованный сон. Тогда она и поняла, что не сможет ничего сделать, вышла из себя окончательно, и считая, что законы проиграли его мерзкой тёмной игре, стала защищать, как считала сама, последнюю живую брешь в этом сгнивающем мире. Её… правда. Пока Меллиза, скованная путами глубоких объятий старалась его оттолкнуть от необетованного страха энергии Гарднера, он держал её рядом с собой, лишив шанса выцепить руки из-под своих рук. Огонь поглотил водяную цаплю, что пыталась съесть слишком много, и в итоге предала себя на пути к своей истине. Проиграла, попала в сжигающий плен, удручающий, страшный и в конце-концов, от чувства сломлённости, духоты и необузданного страха поражения слишком сильному колдуну, Меллиза как самый настоящий ребёнок просто сдавленно начинает рыдать. Опав Фишлю на грудь, она поддаётся обуздавшим её тёмным цепям древних проклятий и смирилась, что теперь, лишённый ей же некоторой доли спокойствия Гарднер, превратит её в дрожащую, как осину, собачонку, что на Хэллоуин забрела в старую подворотню. А в ней, в самой глубине этого самого тёмного места вселенной, был вовсе не образ с костюмом для праздника. Это был сам мрак, и дыхание заразилось им, и кровь им бурлила, и сердце стучало от наведённого затихарившегося взгляда, что чувствовала Вэрр через свою шею и волосы. Он пронзил её насквозь окрученным паутиной мечом, но в отличие от оружия, за которое так тщетно схватилась Меллиза, выполнив обещание вступить с коллегой в дуэль, катастрофу несло одно лишь присутствие Фиша. И именно это — человек, которому она бросила вызов… Именно это, тот, кому она проиграла, стуча по неподвижной, терпеливой скале своим затупившимся лезвием… Будто бы и не должно было быть тут никакого реванша; будто эта скала должна была продолжить принимать её жесты и злость до конца времени, а потом согласиться с детскими воплями. Только этого и ждала лишённая разума, после похищения младшей дочери, Вэрр… и без стыда, но с последними каплями отчаяния и непонимания, женщина прижалась к своей тёмной горячей погибели. Может, хоть так, он не заберёт её душу, пощадит, и когтистые лапы Вультуриса позволят остаться там, где нет огненных шатров, о которых сам маг говорил во время недавнего колдовства. — Ты ведь видел её… Видел её лицо и её страх, так для чего?.. Почему?.. Почему ты не можешь сделать так, как я прошу? Почему ты рушишь то, ради чего я ночами не спала, желая защитить их? Защитить Мадлен, чтобы больше никто не забрал её у меня… — роняя ещё жадные слёзы по щекам, шепчет Меллиза. — Сдалась тебе эта… девчонка, грязная и рыжая, как подбитый жалкий олень… Для чего… Выслушав женщину, всё ещё внимательно, Гарднер сфокусировал свой взгляд в другом конце кухни и не моргая, повёл монолог: — Моя дорогая Меллиза, — больно укололо размеренным, шершавым голосом самую душу. — Не всё в мире вступит с тобою в союз. Не каждый человек считает твою правду — достойной. Ты не водопад, что излился в сердце этой страны, и увы, пока существуют подобные мне, люди, ты не сможешь одолеть гору морали, что следуют граждане. В этой стране, милая Меллиза, ты уж издавно стала единственной, кто видит истину в собственных разрушениях. Твой взор не принят детьми, что желают узнать тепло, а не холод неотапливаемых помещений, твои желания не разделяют дети, чья невинная плоть кровоточит ударами от осколков бутылки крепкого эля. Бабочки тянутся к свету, и если сжигать каждую душу, то скоро в мире станут бесчинствовать грозы, и в серость погрузится бытие и твоё. В месте, где разыгрывается пьеса безошибочной власти одного человека, и с ним не согласны лишённые выбора, люди, скоро они всё-таки возжелают нарушить закон. Люди возьмут в руки кинжалы и выйдут на улицы, чувствуя лишь глубокую злобу к окружающим их ограничениям. А знаешь, что самое прискорбное, моя дорогая Меллиза?.. Наконец, сделав долгую паузу, Гарднер даёт Вэрр, которая не хотела этого, подумать над заданным вопросом. Она настолько не хотела этого делать, что как маленькая девчушка, не желающая больше смотреть в ненавистный учебник, в который заставляли родители, пискнула в плечо мужчине. Тот понимающе, мягко приулыбнулся, всё же снимая с себя обременение тяжёлой эмоцией — у каждого чувства есть аура, а аура способна сотворить невероятные вещи… Уничтожить, к примеру. Хм. Меллиза так и не ответила на вопрос, заданный Гарднером. Но не потому, что не поняла… она обречённо стонет, до боли цепляясь в кожу тёплой спины вместе с ней сминая и складки тёмной красной мантии мага. Так, Вэрр просит ничего не говорить и его, но он, поддерживающе прикладывая ладонь к дрожащей спине, всё же не милует. — В варвара превращается тот, кто столкнулся с жестокостью, ступив к людям. Сами по себе, люди не обратятся в чудовищ также как тот, кого не потряс укус оборотня, просто так зверем на утро не станет. Для них: для девочек и многих людей, этот оборотень, ты и никто иной. Согласные с твоей истиной, будут отворачиваться от немощных и ищущих кров, и превратятся в застывшее дерево без крови внутри их груди. Не согласные, тоже падут под твоею рукой, и… — Фишль, обрушив на рыдающую Вэрр всё, было у него на уму, продолжил медленно, вкрадчиво говорит с ней. — Наш мир разделится на два лагеря — на чёрный и… чёрный. Без света мы придём к краху, и… Отвечая на твой вопрос, я спрошу следующее: как думаешь, сколько бы столь даровитый и могущественный колдун, как я, смог бы остаться на своём посту в здравом уме без проблеска света в своей мрачной обители?… — больной вопрос, который бескомпромиссно стесняет Меллизу в мгновение. Жуткое предвещание того, что может случиться, потеряй вдруг, безмерно терпеливый и настолько пугающий даже её, иногда человек, вечное самообладание, заставляет задохнуться в фантазиях. — Идиот… — только проклинает она. Фиш спокойно улыбнулся рыдающей женщине. — Идиот… Жалкий, не способный бороться с собственной мглой, дурак. Дурачьё… — лишь продолжает она, хаотично хватаясь за волосы мужчины и за его плечи. — Хочешь забрать себе девчонку, чтобы спастись?.. А мне, мне что делать теперь? Если по твоим словам, Мадлен сбежала сама, чтобы укрыться от дома, то как жить мне — ты подумал?! Подумал ли?.. Хм. Не подумал, и хотя, изначально стоило бы задать вопрос «отчего же мне стоило думать об этом», Гарднер, всё же, не станет. Меллиза — лишь дитя в теле взрослого стража… К ребёнку нужен деликатный подход… Более добрый, каким бы неожиданным способ он не желал доказать свою правоту, ведь дети невинны, и Меллиза, на деле, совершенно невинна для него тоже. А вот Меллиза думала о Гарднере далеко не с подобной гармонией. Сколько они знакомы, столько Вэрр и сходила с ума от его эгоизма — никакие убеждения из вне, никакие крики, и ничто, ничто не могло вытащить Вультуриса из недр его мрачных суждений. И он-то говорит ей о том, что необходимо этому чёртовому миру, солнце? И он-то, о котором слагают легенды в самых тёмных закоулках этой страны, хочет забрать себе ребёнка?!.. А ей… Ей… Что делать ей, в конце-то концов?! Почему теперь эта задача, такая робкая и глупая вообще стала перед умом сдавшейся маленькой девочки… с осиновой палкой. Правда палку эту сожгли. А Вэрр и правда, была не больше, чем изрыдавшимся и заблудшим в своём импульсивном характере, ребёнком, который, на деле, не умел ничего кроме как вести за собой колонии стражи, да рассекать воздух грубым словом да острым клинком. Её… так учили. Говорили, что это — смысл её жизни, и что ничто больше не пригодится никогда: ни друзья, ни чувства, о которых пели на праздниках, с которыми бесплатно, торговцы вдруг раздавали детям конфеты. Как родители Меллизы видели подвох и вину в каждом из тех, кто встречался им на пути, так и она, всегда не считала только то, что бремя уродства лежит на «неправильных». Не на ней, ведь мудрость, которую сквозь слёзы и боль, мозоли от пера с чернилами, изучение законодательства с самого детства, отсутствие ключа от своих же дверей… не могли привести к обрыву, ведь… так? Не могли… Нет… Блеф… Дурость… Ведь ей обещали, что солнце — лишь ослепляет и не даёт дотянуться до настоящего величества. И всю эту доброту и излишнее радушие нужно истреблять тяжёлой рукой новых законов, дабы государство стало сильнейшим. И чтобы, больше никто не мог забрать у неё Мадлен. Мадлен… в которую она хотела вложить всё тоже, что вложили родители в закостенелую душу, и ведь сама Меллиза всегда знала, что её путь — единственный праведный. И ведь так должно было быть и сейчас, а потому даже не пыталась верить Гарднеру и другим магам Совета, которые принимали попытки объяснить ей поступок бежавшей. Что сбежала-то она исключительно по доброй воле, увидев тепло пожилой пары, что сжалилась над глупышкой. Она нашла в кромешной зиме свой ясный цветок, обрела любовь в шершавых руках тех, кто мечтал о дитя и потому, видя слёзы ребёнка, стали её мостом в свет этого мира. Приютившие бабушка с дедушкой понимали на что идут, забирая и пряча от гнёта ребёнка Верховного, и хотя скрывались те долго, продлевая улыбку Мадлен даже если на секунды, но дольше, в конце, милостью озлобленной матери, оказались в тюрьме. Она не верила, и бесчинствовала, полгода так и проведя в неустанной работе за запертой дверью в свой кабинет. Бесчинствовала, и рыдала, обещая себе, что устроит этот мир без неподобающих гнусных рук, которые желают украсть её дочь. А потом череда законов и пронзила Кнокан ударом строгой и бескомпромиссной справедливости Вэрр — подготовка к вступлению в окончательный лик члена Совета, сотни дней без наследницы, привела к тому, к чему и хотела она. Теперь никто не украдёт у неё Мадлен. Ведь не могла сама она бежать от собственной матери, ведь этому Меллиза никуда её не учила, и если только характер Гретель мог оказать такое поганое влияние на чистом уму младшей. Таким он и должен был быть разум этого ребёнка, а она… оказалась такой же несносной как и сестра?.. Или… Итог слов Гарднера — виновата она, а не дочери. Но это… абсурд. Как виновата может ОНА, желая лишь праведности и развития государству? Поддаваясь удару собственных мыслей о том, что она единственная, кто действительно видит истину мира, Вэрр хочет вновь закричать, и рьяно выталкиваясь из рук колдуна, сильно пихает его, не жалея. — Тш-ш-ш… — но лишь прошептал Фишль, и Стража резко ужалило жаром, прошедшимся по её напряжённому холодному телу. — А ты, моя дорогая Меллиза… Почему бы тебе не попробовать отправиться в путешествие, попробовать осознать свои ошибки, принять вину и постараться восстановить отношения с девочками?.. — медлительно спрашивает Гарднер, не выпуская женщину из сковавших её, пут своего горячего тела. Также как Меллиза ограничивала других, она должна была почувствовать, каково это — быть самой, подверженной тюремному заключению, но уже в сознательной жизни взрослого человека. Как бы то ни звучало прискорбно, осознать жалость своего положения. И хотя Гарднер изначально не желал окунать Вэрр щеками в омут своего же порока, он также никогда не исключал возможность, что сделает это собственными руками. Теперь он вынесет ключевой свой вердикт, и возможно, эти слова уничтожат весь мир Меллизы огнём неприятной правды, что скрывалась под принципами, которые оказались в ней, не её виной, а виной таких же взрослых, желающих не дитя, а одно лишь оружие, скованное собственной кузней. — Это твой единственный свет. Он почти померк, но не померк до конца, и коли ты упустишь последнюю возможность, то останешься в кромешной мгле. Без возможности принять чужое мнение, ты необратимо закроешь двери к своему сердцу — без примирения с миром, мир не окажет тебе ни единой милости. Коли ты желаешь остаться запертой птицей в собственной клетке, а ключ твой будет привязан к твоим когтям, то никто более тебя не сможет открыть. Ключ хранится лишь у тебя. И если ты не пожелаешь проигрывать в этой битве себе же, то затем, до конца своего жизненного пути, моя дорогая Меллиза, ты навсегда останешься одна, — мерно продолжает говорить Фиш. — Ты задела обидой многих людей, что не простят тебя, возможно, во век… Однако, даже самый страшный преступник имеет в первую очередь, сердце, а не надпись на лбу с наименованием греха совершённого. И Вэрр резко вздрогнула, совсем невинно подняв круглые болотные глаза к Гарднеру так, чтобы пересечься с ним взглядом. — Я… Преступник? — наивно, робея от удивления, безобидно спросила взрослая женщина, но в блеске очей… был только потерявшийся ребёнок. Преступник… Преступник… Нет… Не она… И вот теперь-то на свои места всё резко и начало становиться. Вина… только на ней. Вина. Вина. Нарушение. Пошла голова кругом и страх обуял само нутро совершенно звериным испугом, сравне тому, что чувствуют поднимающиеся на эшафот перед мучительной казнью. ЗАКОН!.. ПРЕСТУПНИК!.. ОНА? ОНА?!.. НЕТ… Всё начало вертеться, удручающая атмосфера тишины стала похожа на мясорубку, Меллизу начало трясти, и завертелось в чёртовом колесе всё от посуды до пола. Хаотичный поток мыслей хлынул на женщину, плотину сорвало с огромнейшей силой и сокрытое, сдавленное в себе наконец показалось ей на глаза. Она уродски рыдала, и сквозь свой крик, вдруг нашла в затопленном городе своей жизни всю ту обречённость, о которой говорил Вультурис и начала постепенно осознавать, что утонувший, столь ранее невзрачный и такой же как и другие дома, домик — это отношения с Мадлен и Гретой. И приглядевшись, теперь она понимала, что это строение ушло под воду куда глубже других. Раньше это было неважно и глупым казалось даже думать о том, чтобы внести в жизнь детей что-то, кроме учения, воспитания и чести, ведь её принципы, родившиеся в медных трубах и лабиринтах страданий, пропасть даром не имеют права… А теперь?.. — Что мне делать?.. Что… делать… теперь… — слёзы стекают двумя ручейками по натянутой коже вечно строгого лица. Она спрашивает это ещё и ещё понимая, что не знает, как снять этот чёртов ключ, привязанный, казалось, к своей же руке. Вокруг рушится всё, РУШИТСЯ ею, и она же — путь к спасению, и путь этот теперь очевиден, но в груди обнажается так много новых, невиданных плотин гордости и даже представить признание вины Меллиза может только сдержав лютый крик. Потому она просто рыдала, куда более яро начав мотать головой в поработивших объятий. Всхлипывала, отрицала, а потом соглашалась со своей же виною. Хотела орать. Расслабившееся от слёз, теперь лицо Стража было так не похоже на лик Меллизы обычно, и перед Гарднером сейчас, себя же и затопила, взрослая женщина, скрывающая фальшивую оболочку созревшего существа так давно. Фишль, смягчая объятие, окружил коллегу искренним пониманием её боли, однако дать ей то же утешение, что и невинному, пока он не мог — это слишком упростит наказание провинившегося… Как обычно считала его дорогая Меллиза, теперь рассудил и Вультурис. Однако всё остальное в нём начало утешать с новой силой, и огонь растанцевался в эмоциональной душе, лишь слегка обжигал потаенной глубиной могущественной и безмолвной ауры мрачного, умиротворённого колдуна. Первозданное, приземляющее успокоение. Во имя того, дабы усмирить Меллизу совсем, он, окончательно сломив её, теперь отразит в себе пламя утешения, совершенно незнакомое женщине отродясь. — Ну… Для начала, я бы посоветовал тебе взять длительный отпуск. У меня есть на примете парочка мест и знакомых, которые бы могли помочь тебе сделать шаги к мосту над работой над собой. Если желаешь, я расскажу… — Фишль, тихо водя тёплой рукой по гладким волосам Вэрр, почти шёпотом проникает в её рассудок внушением. Сострадания в его голосе уже не было, однако это и заставило женщину внять словам коллеги с таким вниманием, с которым лишь переписью законов занималась она. Пока Меллиза не была готова ответить ему сквозь поток безысходной истерики. Перед тем, как сказать своё слово, навострённая и строгая колдунья всего часом назад, теперь — простая девочка, утопающая в своём же грехе, она будет долго, долго заливать слезами тут же высыхающие одеяния мага. И только потом, выговорившись ему обо всех тревогах, о том, как тяжело ей было расти под гнётом таких же жестоких родителей, госпожа Вэрр сможет вернуться к былой славной натуре гордого стража. Ещё спустя нескончаемый для неё час или больше, Меллиза допивает вкусный чай, заваренный Гарднером, казалось из ничего, и сделав тяжёлый глоток, издаёт долгий звук послевкусия. С резким стуком, но достаточно осторожно та ставит кружку на стол, а потом метает ещё опухший взгляд на мужчину: — Дерзай, — остро вынесла свой вердикт Вэрр. Несмотря на то, что позади Стража осталось абсолютно неприемлемое и для неё самой поведение, она, кажется, даже сейчас не растеряла гордыни и заперла в этот период двери на сотни ключей. Больше никто не имеет права обсуждать этот момент, и если подобное дерзновение произойдёт, то получит тяжёлой рукой. — Думаю, ты не станешь ожидать от меня иного, но дабы не предлагать тебе обратиться к Пэтру в воскресную школу, я бы упомянул Фатум. Помимо Дракк, мне знакомы и другие участники организации, и далеко не все из них чернокнижники, — с наблюдающей улыбкой, Фишль подвёл себя к новому монологу. Вэрр, недоверчиво вскинув бровь, слушала. — Госпожа Казари. Она будет очень рада оказать тебе помощь, если ты пожелаешь отправиться с ней в путешествие к горячим источникам на Картьер. На мой взгляд, из состава Фатума, госпожа Казари наименее схожа с твоими суждениями о шабаше, и потому я желаю надеяться, что вы найдёте общий язык. Но… — таинственно наклонив голову, Фишль исподлобья, загадочно посмотрел на Меллизу, как бы дав ей понятный намёк и на своё поведение. Та недовольно цыкнула, закатила глаза и отведя назад голову, рыкнула. — Продолжай, — практически скомандовала Вэрр, и Фишль с удовлетворением, но так же, из мрака своего взгляда, улыбнулся подобной реакции. — Боюсь, что господина Кову предлагать тебе мне не стоит… — мягко раздался чёрного меда смешок, и после него, Гарднер мерно переплёл нити разговора к дальнейшей персоне. — Александра. — Не так давно вступила в членство Фатума, и оттого, вероятно, тебе будет мила, — взгляд Фишля следит за тем, дабы внимание его собеседницы было сосредоточено на взгляде. — Она проводит очень многое время в центральном соборе наших уважаемых соседей, однако, их нравы с Пэтром весьма различаются… Это весьма целеустремлённый человек, которого я имею честь знать пусть и недолго, но мои убеждения о её приветливой, небеспочвенной гордости весьма тверды. Вы почти ровесницы, и я смею считать госпожу Александру достойным кандидатом на твоё внимание. На этой фразе Вэрр разочарованно, насмешливо ухмыльнулась, восприняв фразу как унижение… Ровесницы, разве не про ребятьё говорят, а? — Она может показать тебе воспоминания тех, кого найдёт похожим по горю, на твою судьбу, и путём нетрудных медитативных практик, покажет их способы борьбы со своей сталью, — конечно, Фиш это понял, но не в его интересах было останавливать свой медленный и плавный рассказ. — Госпожа Охам. Маг рассказывает вдумчиво, и речь его — лирическая и искусная, мягко сплетает из слов сказку чудеснейшей красоты, и не слушать её даже Меллиза, что никогда не слушала никого, недоверчиво слушала. — Если желаешь провести немного времени в новых устоях и в окружении великих песчаных дюн, то там ты сможешь найти одну из старейшин Фатума. Насколько я могу знать, она до сих пор занимается кочевническим образом жизни, и будет лишь рада принять подопечную во имя нового странствия. Много времени придётся провести на ногах, однако, в конце пути и молчаливого монолога, всегда будет оазис с вкуснейшими явствами. Её выбор — тишина, сотканная из боли и размышлений, что в конце пути, поощряется облегчением, и именно в нём, изученное за пути, превращается в окончательно огранённый алмаз. К ней зачастую обращаются ищущие утешения, поэтому не стоит лелеять сомнений… — скрыть от Фишля что-либо было просто никак. Его зоркий, таинственно-приветливый взгляд видел все скрытые переживания… А здесь это и не надобилось. На лице эмоциональной Меллизы совершенно легко отражались любые заботы, и первой из них было лишь недоверие к сказанному. — Госпожа Охам будет поддерживать твои силы в случае опасной ситуации, а песчаные бури обойдут стороной, ежели ты не сможешь бежать от них без соседней руки. Но… должен предупредить, магией пользоваться, при встрече с пустынным ненастьем, строго запрещено, — проницает колдун, прекрасно понимая, как Меллиза будет не рада оказаться в неожиданной для себя ситуации, однако… Он хорошо знал и саму Вэрр, будучи не менее, чем уверен, что она справится с любым сюрпризом природы и без стихии воды. Сделав приятную паузу, Гарднер желает дать голосу отдых, и позволить кухне окружиться тишиной при стрёкоте невидимых огней и свете подсвечников. Он стоял у стены, оперевшись величественной спиной на неё, а Меллиза, поодаль, сидела ягодицами на краю кухонного стола и мусолила в руке расположенную рядом, уже пустую кружку. — Наконец, я подвожу к концу свои мысли, однако, позволь мне всё же упомянуть и Миранду. Мира живёт, как тебе известно, в нашем государстве, и будет, несомненно, не против встретиться с тобой за чашечкой чая. За время, что вы не видели друг друга, Мира продолжала углублённое изучение воздействия гипноза на психологию человека и позволь мне признать, сделала новый прорыв в своих знаниях, — упомянув свою давнюю подругу, что пару лет назад приняла решение уйти из Совета, Гарднер размеренно улыбнулся Меллизе и спустя время, тихо прикрыл глаза. Наступило молчание. Молчание длилось достаточно долго, и когда Фишль услышал звуки достаточно хаотических движений: звон кружки, которая уже мылась в рукомойнике, и другие поскрипывания, несвойственные для продолжения диалога, он обратил своё внимание на Меллизу. Она собиралась. Весьма спешно. Небрежно утирая глаза рукой, она орошила себя водой так уверенно, будто планировала дать пощёчину по всему лицу сразу и на самом деле, подобный жест сейчас и случился. Итак, не комментируя поступок милой коллеги, Гарднер расположено наблюдал за ней. Она не ответила на его рассказ и не планировала этого делать, однако приняв всю полученную информацию, закрыла её от других, сразу. — Я ухожу, — наконец бескомпромиссно говорит та. — Ты очень много помогал с поисками Мадлен. И если бы не твоя поддержка, её бы так никто и не нашёл — этот старик отличный шпион, я зарылась в документы о его прошлом, — уже уходя в коридор, пробормотала Меллиза, и пока Гарднер деликатно приподняв с изящной вешалки серое пальто женщины, стала ловко зашнуровывать обувь. Да, то совершенно верно — мысленно обратился к ней Фиш. Он провёл несколько плодотворных диалогов с заключённым в некоторой тайне от милой Меллизы, и проанализировав информацию, в ближайшее время планировал перейти к кое-чему... любопытному. Итак. Как и сама Меллиза на протяжении этого вечера, пара её высоких грациозных и сдержанных сапогов, стояла в самом углу, безупречно аккуратно оттёртых от грязи и поставленных идентично друг другу. Ловя рукой мягко поддающийся любому жесту, рукав одеяния, Вэрр без благодарности совершает тоже и со второю ладонью, быстро повязывает на себя шарф, сматывая в удивительно красивый узор. А потом, небрежно закидывая оставшийся конец на плечо, как бы не иронично то было, глядя на восхитительный вид основной части аксессуара, уже берётся за ручку двери. После продолжительной паузы, начавшейся ещё на незавершённом предложении ранее, Страж продолжает напоследок говорить с Гарднером, что не торопя, лишь наблюдал за её беглым уверенным взглядом. —… В конце-концов, если бы не твоя помощь, Мадлен бы вырастили абсолютно чужие мне, мерзкие старик со старухой, — тяжело вздохнула Вэрр, наконец, разрешая Фишлю заслужить отпущение. Стремился ли к этому сам он?.. Хм. Стоит подумать, — так и говорила спокойная, слушающая улыбка, в то время как сам Гарднер вовсе не преследовал никаких целей о «прощении» или подобных веща. — Ладно, — после, с одолжением хмыкнула маг. — Забирай девчонку и проваливай из дому моей дочери тогда, когда решишь её пробудить, сонный колдун чёртов. Давай-ка, посреди белого дня, не использовать заклятья, которые способны отправить в царство Морфея весь город. Я не сомневаюсь, что от Драккар тебе передалось немало уловок, но ещё один такой фокус… — и угрожающий взгляд упёрся в радужки Вультуриса. Фиш мягко сверкнул приглушённым отражением глаз. — Ты знаешь, что стража всегда будет выше тебя, — нагло усмехается женщина, изъявив своего рода ответ, однако Гарднер приветливо был непреклонен. — Хорошо. Я непременно продолжу размышлять над твоей концепцией нашего государства, — совершенно не уходя от очередного стежка, очень изящно, маг то ли принял чужую точку зрения, то ли лишь ушёл от конфликта. — Сейчас же, прошу, выслушай ещё кое-что… Вэрр вздохнула, вспоминая, что основное своё замечание Гарднер не высказал. — Ну. Жалуйся. — Мне более, чем понятны твои чувства и волнение, которое тебе пришлось испытать во время поисков Мадлен, однако если человек, и тем более дитя, нуждаются в помощи, то проявить мягкость и компетенцию, лишним не будет… — произнёс Гарднер, удовлетворив зародившееся ещё при встрече с милой Евой, желание. — Беден ли человек или же богат, нет нужды судить его по одеяниям, ведь не они говорят о душе. Лишь поступки способны оличить нам настоящую суть прохожего, что весьма вероятно, долгие лета провёл в боли, которая неизвестна взору сперва. Я бы попросил тебя внести некоторые… коррективы в кодекс обращения с потерпевшим, и уверен, что мы с тобою договоримся. Он вежливо намекает на небольшую благодарность уважаемой коллеги в свой адрес. — Мягкость и компетенция, это, конечно, замечательно, — смекнув, резко начала та, но… увы, совершенно не потеряв уверенности в единстве своих суждений. — Однако в первую очередь задача служащих стране и порядку — соблюсти свод правил, который они обязаны выполнять. И если уж и впускать в этот свод чувства, то как, по-твоему разобраться, где преступник, где человек? Они следует тем рамкам, которые установила им я, и ты прекрасно понимаешь, почему я это сделала, — твёрдо ответила та, но быстро перевела тему. — Никогда бы не подумала, что ты возьмёшь и просто приютишь обычную девочку. Тогда уж постарайся сделать из неё хорошей воды… или, огня, кто тебя знает, наследницу. Но, шустро и строго изъяснившись, потом та всё же стала теплеть. — Чёрт тебя подери, Гарднер… Никакой ливень тебя не берёт. Разве можно было настолько эгоистичным… — надменно, но даже с добротой улыбается женщина. — Ладно. Считай, моё разрешение ты получил. Заполнишь пару бумажек и исчезнешь с глаз моих долой окончательно. Хочешь совершить очередную глупость? Больше не держу. Делай что хочешь, ты ведь итак этим всегда занимаешься… Хм... Поистине - про себя с ноткой веселья отметил Вультурис. Как ловко его планы были раскрыты Меллизой, хотя про удочерение сам колдун не упоминал нигде кроме своих активных размышлений над тем, как поступить по пробуждению Евочки. Для него, первой же мыслью и стало - предложить в качестве обители свою хижину... солнечные лучи очень редко заглядывали в гнездовье мрачного грифа... — Погоди-погоди… Не стоит торопить ход часов, — таинственно хохотнул мужчина. — Евочка ещё ничего не сказала. И к тому же, не помню, чтобы я упоминал что-то о преемнице… Для чего же мне это? — Чт… ? — тут же переспросила его собеседница, резко вернув внимание Фишлю. — Что?.. — всё ещё забавляясь подобной реакцией, уточняет колдун. — Что, что. Я закончила, вот что, — уже стоя, оперевшись боком на дверь в комнату, Гретель, в темноте вышедшая из неё, злобно усмехнулась глядя заплаканными глазами на мать. — Что, мамка, сбежать решила? Порыдала и лишь бы никто не увидел? Гарднер, не удержавшись, позволяет себе доброжелательный, совсем тихий смешок и благодарно кивает головой в качестве глубокого приветствия, средней Вэрр. Та только весело закатила глаза, сетуя на извечные таинства Гарднера, и Фишль, спустя очень долгое время наконец снял с Вэрр фокус своего внимания. Ловушку грифа медленно, теперь же, мужчина раскрыл. Блондинистая, облачённая в душный, непреклонный доспех стража порядка, цапля, шагнула наружу. Из квартиры, и из ловушки. В упор отводя взгляд к распоясавшейся за время отсутствия матери в её разгульной жизни, Страж вскинула бровь, взглядом выражая напрягающее «ах, вот так, да?..», после которого в детстве бы Грета могла получить штраф вплоть до пяти дней лишения сладкого. Однако сейчас и Гретель было наплевать на запреты и нравоучения матери, Меллиза вроде бы и признала своё поражение, но вроде бы и… лишь развязала надоедливый узел со своего тела, чтобы наконец перестать раздражаться. — А сама-то, нюни развела с «ничего», — и Вэрр, не оборачиваясь, уже спускается по лестнице вниз: чётко колотят по ночным ступеням, её твёрдые сапоги. — Доброй вечерии. Уверен, что ты плодотворно провела сегодняшний день, и я весьма надеюсь, что позволишь себе немного отдохнуть перед новыми размышлениями и совершениями, — таинственно, и совершенно неясно для стоявшей рядом с ним Греты, Вультурис вежливо попрощался с Меллизой, а она только громко и надменно хмыкнула в качестве недоверительного прощания с коллегой. После, он, мягко, загадочно поднял свою руку. Рукав обнажил пепельное запястье величественного Вультуриса, что во тьме этого места был особенно хорошо очерчен созданным мраком. Дверь плавно, бесслышно закрылась. Сам по себе щёлкнув замок, и затем, свет на кухне, внушая мурашки, потух тоже… Последний свет исчез, и только незримая полоска тонкого света из-под двери комнаты, тянувшись лёгким отзвуком по полу, больше казалась сонной иллюзией. Доброжелательно переглянувшись с дочерью ушедшей коллеги, Фишль мягко кивнул ей, и над его ладонью зарделось искусное, поразительной красоты, пламя. Оно, неторопливо растопившись, развеяло созданную Гарднером, сладостную сказку, и успокоение в этой насыщенной ночи, в темноте дало ещё большее расслабление медику. В остальном, её весьма радовало то, что несносная мамаша, наконец, исчезла из этой квартиры, больше никого не тревожа одним своим стальным закостенелым присутствием стражи в полной броне. Хотя ничего, кроме мирного чаепития, и не происходило, она всегда была той единственной, кто нагнетёт пассивной агрессии даже в ауре доброго Рождества. И ведь началось-то всё с желания Гретель встретить мать у себя, накормить, напоить и выслушать переживания, итоги работы, после тяжёлых полгода, за которыми нужен был хоть какой отдых и внимание тех, с кем можно даже слегка, но открыться. Закончилось — очередной руганью, новым цунами, и… Евой.