Морозным мартовским.

16 марта, 2015 Только когда Чонгук скрывается за поворотом и тенью деревьев, у Тэхена получается выдохнуть. Он расслабляется, обмякает и удобнее вытягивается корпусом на лавочке, ему плевать даже на то, что дождь неприятно моросит по лицу, попадая в глаза. Он искренне не понимает, что это сейчас было и зачем. Он прищуривается, смотря на летящие под углом капли в свете фонарей, хмурится и втягивает носом холодный воздух. Насколько нормально то, что сейчас произошло? Поведение Чонгука было как минимум странным, хотя для него чудить - это дело привычное, Тэхен это понял сразу после первой встречи. И после второй. И вот сейчас, после третьей, понял это окончательно. Парень даже хмыкает, посмеиваясь своим мыслям вслух. Такого индивидуума, как Чонгук, он раньше точно не встречал. Тэхен пролезает рукой в карман, долго копается в нем, а потом ныряет во второй. Победа. Утром ему почему-то взбрело в голову стащить у Намджуна сигарету из пачки, видимо, это судьба. Он не особо понял, как курить «правильно», но без смеха и комментариев Чонгука и научиться будет попроще. Тэхен из джинсов выуживает красную зажигалку с принтом язычков огня, поджигает и делает первый пробный вдох сигаретой полной грудью. Он не закашливается, как в прошлый раз, но с недоумением хмурит лоб, когда дым выходит из носа двумя потоками. Ничего, научится. Светловолосый вздыхает глубоко и шумно, старательно пытаясь заставить себя обдумать случившееся, но в голове мысли в каше, они не собираются воедино и в итоге все мимо и не то. Для себя Тэхен выловил пару основных факторов. Первое: то, что это не стало неприятным потрясением для него, скорее просто потрясением. Второе: то, что он буквально боялся рухнуть в чужих крепких руках. Такое Тэхену абсолютно не свойственно, не в его черте характера. Третье, самое основное: Чонгук действительно умеет удивлять своими причудами. Это показалось Тэхену забавным, он мягко поднял уголок губы вверх, позволяя себе сдержанно улыбнуться. Он поднимается с холодной неудобной лавки нарочито медленно, сжимает в кулаке замерзающие кисти рук, ныряя ими глубже в рукава, и неровной походкой плетется к тяжелой двери. Тэхен вводит общий для подъезда код домофона, знакомый, кажется, абсолютно всем в округе, а не только жителям дома, и заходит в отсырелый подъезд. Здесь пахнет холодом и мерзостью, граничащей со звенящей тишиной и одновременно гулким эхо, расползающимся под ногами как стоит сделать только шаг. Ему все равно на грязные и пыльные ступени, он поднимается выше, пропуская свой этаж и шумно шаркая ногами по бетону, проскальзывает на лестничную площадку у чердака и опускается на ободранные тумбы. Любопытство берет верх. Он достает из кармана куртки телефон, открывает мессенджер. Печатает. @thh_993Kk: чонгук, ты объяснишь мне, что это было? Губа Тэхена предательски дергается, он тут же крепко кусает ее зубами и пялится в экран, надламывая лоб парочкой морщин, когда понуро начинает хмурить брови. Прочитано.

***

Хосок идёт по улице, шаркает по асфальту кроссовками с развязанными шнурками, которые плетутся за его ногами по влажной от дождя земле и пачкаются в каплях грязи. Он прячет замерзшие ладони в рукава коричневого пальто, сжимает их в кулаки и потирает пальцы между собой, разгоняя кровоток. Чонгук ушел и прошло вроде бы не так много, но он не вернулся обратно. Телефон включен, но он не отвечает. Хотя может и просто хосоков номер попал в блок - непонятно. Поведение Чонгука тоже ебейше непонятно, он был перед уходом истерично-дерганым и непредсказуемым. Хосок сначала переживал, даже плакал от сильнейшего повышения тревожности на фоне выходки Чонгука и концентрации порошка в организме, а потом он решил снюхать еще немного и ему так легко стало хорошо вдруг. Приятно и радостно. Он, пока не наступили отходняки, решил выйти подышать, развеяться. Набросил на плечи зимнее пальто, которое ему проиграл знакомый в карты в конце декабря, такое большое и широкое, а главное нихуя не греющее почему-то. Хосок в очередной раз пальцами глубже заныривает в рукав, плетется по ночным кварталам какого-то частного сектора и насвистывает дурацкую мелодию. Потихоньку дурь начинает давать слабину, выскальзывать из организма и тело начинает противная сильная дрожь. Может, дело совсем и не в негреющем пальто. Шатен облокачивается спиной об ограду, морщится от громкого скрипа металла и медленно сползает вниз на землю, обнимая ладонями свои колени. Хосока начинает жутко лихорадить и он сам не понимает, отчего так. То ли от порошка, которого становится вдруг слишком мало и так хочется еще, то ли от другого. Он вдыхает глубоко полной грудью, прикусывает ребро своей руки, пытаясь сконцентрироваться. – Парень, что с тобой? Все ок? Хосок моргает несколько раз, а потом поднимает глаза выше. Его взгляд размытый и фокус то и дело уползает, он видит перед собой быстро приближающийся к нему силуэт, который раздваивается в глазах и плывет, будто летит над землей. Шатен находит это забавным и начинает смеяться громко и звонко, указывая пальцем перед собой. Перед Хосоком останавливается парень. Он тощий, но будто вытянутый, хотя и не особо высокого роста. Тот прищуривается, а потом включает на телефоне фонарик, направляя нещадные белые лучи прямо в лицо шатена. – Блять, выключи, – Хосок жмурится, прикрывает глаза ладонями от вспышки, чуть ли не шипя. – Да ты обдолбанный, друг, – звучит в ответ с присвистом в конце фразы. – Никак нет, – уверенно поднимает голову и впервые заглядывает в лицо собеседника, усмехается. Парень над ним с рыжими волосами. Они даже не рыжие, они медные, похожие на ржавчину в кране Хосока в ванной, но все равно красиво. Пряди его прилипли к лицу, влажному от моросящего дождя, и рыжеволосый тут же резким движением смахивает их с глаз, матерясь. Он глядит на Хосока исподлобья, хоть и стоит сверху, кусает губы и хмурит брови, думает о чем-то. Смешной. – По зрачкам вижу. Че делать с тобой будем? – спрашивает это так посредственно, будто такое каждые полчаса случается в его жизни. – Оставить тут? – Хосок продолжает хихикать. – Долбаеб. Подохнешь тут. Пошли. – Куда? – Ко мне, блять, домой. Вставай уже, – и тянет ладонь Хосоку. Тот крепко сжимает в ответ сразу же, рыжеволосый от такого чуть отшатывается, но все же поднимает чужое тело, выругиваясь очередной раз. – Ты как ватный, – парень закидывает руку шатена к себе на плечо, крепко сжимает его своей рукой за спину и начинает медленно шагать. – Зато хотя бы встать смог, – Хосок фыркает и тут же чуть расправляет спину, старается удержать равновесие, но выходит совсем не очень. Он спотыкается, его тело заваливается вперед и рыжий еле успевает поймать за воротник куртки, чертыхаясь. Ступня Хосока проезжает вперед, его кроссовок скользит по илистой грязи и мерзко утопает в ней. Теперь чертыхается он. – Блядство, ну оживи ты уже, друг! – Иди нахуй, друг! Я не просил о помощи! Парень останавливается резко, а Хосок практически впечатывается в его тело. – Что ты, блять, сказал? - рыжеволосый раздраженно дергает губой и крепко сжимает челюсть. – Что слышал, – звучит в ответ уже гораздо менее уверенно, скомкано. Понимает, что сказал грубо. – Прости-прости! Как тебя зовут, друг? – Юнги. Но теперь, друг, идешь нахуй ты, а не я, – он выплевывает фразу, неожиданно даже для себя от обиды толкает деревянное тело Хосока в грудь и тот, спотыкаясь и теряя равновесие, на колени падает в слой грязи. – Хочешь, блять, с такими как ты по-человечески, а в ответ получаешь отношение, хуже чем к последней мрази. Рыжий даже не смотрит. Он бросает едкое «Прощай, урод» и быстрым, но уверенным шагом начинает уходить, оставляя шатена одного. – Выблядок!– Хосок отчаянно стонет, вытирая ладонь об джинсы от омерзительного слоя слякоти, уже на четвереньках ковыряясь в илистой грязи. Выблядок замирает и оборачивается. Он вздыхает громко, так что слышно даже Хосоку, сжимает кулаки и идет обратно на негнущихся ногах. Подходит к шатену, тот за ногу рыжего цепляется кончиками грязных пальцев и смотрит прямо в глаза своими расфокусированными, но смотрит серьезно и умоляюще будто бы. Получает кулаком в скулу за сказанное и падает в грязь всем корпусом. Молчит, не издает ни звука. – За выблядка еще не раз ответишь, – рыжий поднимает его грубо, но все же поднимает, облокачивая на себя. Достает из кармана телефон, вызывает такси, – А пока ко мне откачивать тебя едем, уродец.

***

Входная дверь открывается с тихим скрипом. Чонгук входит в квартиру медленно, стараясь не греметь и не издавать лишних шумов. Он кладет ключи на трельяж, разувается, наступая кроссовком на пятку другого и нещадно их заминая, снимает куртку и так же беззвучно проходит на кухню, ступая на носках по полу. Парень подходит к плите, облокачиваясь ладонью на поверхность столешницы, отпивает из носика чайника воду, жадно ловля капли губами. Вечер выдался предательски противными. В горле пересохло, Чонгук сглатывает скопившуюся во рту слюну и залпом допивает остатки воды. Он разворачивается на носках, стараясь все так же тихо пройти в спальню, но громко выругивается, благо цензурно, когда видит маму на пороге кухни. – Мам, напугала! – парень смеется, притворно хватаясь за сердце и сжимает на этом месте футболку. Чонгук молится всем высшим силам и благодарит за то, что сегодня вроде как без отходняков. Его не ломает, нет слабости, агрессии или тревожности, даже руки никак не дрожат. А ещё благодарит Бога, что лампочка на кухне перегорела. Зрачки не видно. Мама не должна заметить. – Я думала, ты останешься на ночь у своего друга, – мама складывает руки на груди, но смотрит так ласково и нежно. – Да не получилось, решил домой вернуться и тут отоспаться. Отчим где? –Он в зале, уснул. Пришел минут двадцать назад, чуть раньше тебя. Голодный? – темноволосая женщина проходит на кухню, мягко улыбаясь сыну, и зажигает конфорку. – Я суп днем сварила, вкусный, сейчас разогрею. Ты любишь такой. С хлебом хочешь? Чонгук, ты такой худой, поешь Бога ради! Брюнет улыбается уголками губ, глубоко вздыхает и кивает матери, соглашаясь поужинать. Женщина надевает кухонный фартук, светло-светло фиолетовый, в ее любимом цвете. Это Чонгук дарил на День матери, она его бережет. Сохá выуживает половником больше тертой лапши, нежели бульона, как любит сын, спичкой разжигает огонь и ставит чашку на плиту, равномерно помешивая столовой ложкой. У мамы на кухне дома так хорошо. Спокойно, радостно и приятно на душе. Это что-то особенное, несравнимое с другим. И пусть Чонгук практически не живет дома, пусть не появляется неделями в квартире, сейчас где-то внутри разливается тепло. Мама ставит на стол тарелку, шикая и причитая, что горячее пока, садится напротив и подпирает ладонью свою щеку. Все становится на свои места, все правильно и уютно. Он доедает наспех, благодарит за приготовленный ужин маму, целует ее в скулу и выползает с кухни, шаркая босыми ногами по линолеуму. Чонгук не включает свет, доходит до своей двери по коридору под блеклый свет телевизора в зале и ныряет к себе в комнату, захлопывает дверь, обязательно проворачивая после этого замок. Парень сползает по стене на пол, подгибает под себя одну ногу и крепко сжимает губы, сдавливая их до одури зубами. Ему так хуево и так гадко на душе от того, что в который раз врет прямо в глаза любящей матери. Чонгук маму очень любит. Она нежная, трепетная, иногда суровая, но только, когда сын не отвечает на телефон сутками и пропадает черт знает где. Даже несмотря на это, мама ему верит, кивает мягко, когда сын отвечает, что ночевал у Хосока, а сама даже не знает, кто такой этот Хосок. Может, в ее доверии ко всему живому и кроется проблема. Может, недоглядела, а просто поверила Чонгуку, и поверила зря. Чонгук и сам бы себе не верил лишний раз, но в глубине души искренне рад, что мама не в курсе его истерик, когда дурь начинает заканчиваться. Отчим иногда посматривал искоса, конечно, когда он выпрашивал деньги в долг и не возвращал их ни разу, но молчал. Думал, может дело в чем-то другом? Надеялся. Чонгук тоже надеялся, что его в это не втянет. Попробовал впервые ради интереса в компании знакомых, но сложилось все абсолютно иначе. Ему всегда было интересно пробовать что-то новое для себя, вот, наверное, и допробовался. Начинал он с гашиша, втянулся. Потом героин в виде порошка. Сначала это казалось Чонгуку безобидным, хотя даже Хосок сказал, что нужно на время остановиться, не переступать грань, но слушать Хосока никто не стал. В один вечер вместо порошка героин пустил по вене. Это случилось совсем недавно, чуть больше месяца назад, но менять что-либо Чонгук не собирался пока, его все устраивало. Главное, что после шприца внутри разливается тепло, а то что после этого следуют истерики, самобичевание и срывы, это ничего. Переживет. Чонгук не уверен, что во всех смыслах этого слова, правда, но хотелось бы. Такая дурь затягивает со страшной силой, молниеносной. В целом, Чонгук изначально в ней не был сильно заинтересован, просто решил попробовать. С этого всё дерьмо обычно и начинается. Потом следуют необдуманные поступки, после них срывы. Все циклично и одинаково каждый раз, независимо от обстоятельств и места. Везло в том, что раньше такое происходило один на один с Хосоком, тот понимал и принимал, - сам такой же. Теперь Чонгук вытворил непонятное при Тэхене, при его вроде как новом друге. Черт знает, что в тот момент в висках у него щелкнуло, но почему-то этот ублюдский поцелуй Чонгуку показался таким правильным и нужным. Светловолосый, кажется, другого мнения и взгляды чужие вряд-ли разделит, но Чонгуку искренне все равно, он Тэхену больше не напишет и не позвонит, на встречу не вытянет. Границу перешел, а это значит, что пора строить стену. Телефон, лежащий рядом на полу, мерзотно вибрирует, оповещает о входящем сообщении. Парень тянется к нему, а на душе так паршиво от предчувствия. Это он ему пишет. Чонгук надламывает брови в какой-то отчаянной попытке ментального самобичевания за несдержанность поведения, а потом открывает чат, читает и ударяет кулаком по стене, разбивая костяшки до неприятных жгучих и ноющих ощущений. Он сжимает челюсти, позволяя желвакам особенно ярко проявиться на коже, перечитывает входящие от Тэхена и удаляет переписку для обоих.