Партию на равных

Этим вечером Даламар полулежит на боку в своей комнате, рассеянно пролистывая совсем не магическую книгу – путеводитель по Тарсису предкатаклизменных времен, – когда голос учителя уважительно раздается у него в голове: изредка, Рейстлин призывает ученика телепатически. “Не занят ли ты, Даламар?” Даламар удивленно молчит и затем выговаривает, одной мыслью, не задействуя голос: “Шалафи, я ваш ученик. Я никогда не бываю так занят, чтобы не явиться на зов.” “И все же. Наши занятия на сегодня закончены.” Снова молчаливый вопрос. Даламар не хочет вкладывать в уста учителя слова, покуда тот не произнес их сам. “Разве я перестаю отвечать в то время, пока вы меня не наставляете?” “Я вполне понимаю, что у тебя тоже может быть досуг.” “…Нет, шалафи. Я не занят.” – Даламар некоторое время раздумывает. – “Могу ли я что-то для вас сделать?” Довольно долго маг не отвечает. Затем – его интонация чарующе мягкая: “Я бы хотел пригласить тебя ко мне в комнату.” * Даламар беззвучно прикасается подушечками пальцев к двери в спальню учителя. – Войди, Даламар. Маг сидит не на кровати – на стуле в углу, закинув ногу на ногу. Даламар делает всего лишь два шага внутрь, так, чтобы только хватило места закрыть дверь, и останавливается; руки его подобающим образом сведены в рукавах, хотя на нём только тонкий шелковый халат. – Тебе интересно узнать, почему я попросил тебя прийти? – спрашивает маг. Даламар медленно кивает, хотя ему очень нервно, что он вообразил себе что-то совсем не то, что Рейстлин задумал. Час слишком поздний, чтобы Рейстлин послал его в библиотеку, но с него станется, мало ли есть ночных заданий… И все же стоящая посреди комнаты кровать, в которой они оказались в прошлый раз, когда Даламар сумел хитростью вымолить предыдущее приглашение, не оставляет пространства для других мыслей. – Ты совершенно прав, – подтверждает маг, и в его голосе звучат такие незнакомые нотки, что у Даламара бегут по спине мурашки. – Я бы хотел прикоснуться к тебе. – Даламар кивает. – Если ты этого тоже хочешь. – Да, шалафи. – Он сглатывает. Не спугнуть. Не замахнуться на слишком многое. Понять новые правила. – Что мне сделать? Маг откидывается назад на спинку стула, смотрит на него, наслаждаясь красивым силуэтом. – Я хотел бы попросить тебя раздеться, – говорит он, тая предвкушение. Даламар скромно улыбается – это легко устроить. Не отходя от двери, он развязывает завязки халата – не дразнясь, не соблазняя, но чуть медленнее, более осознанно, чем если бы просто раздевался у себя в комнате. Несмотря на то, что окольные выражения Рейстлина совершенно прозрачны, ему немного не по себе от непривычной обходительности учителя. И от того, что Рейстлин неподвижно сидит на стуле, наблюдая за ним со стороны. Мечтая о том, чтобы его шалафи вновь пригласил его разделить постель, он представлял их обоих именно в кровати. Рейстлин, уютно лежащий, сутуло склонив голову, привлекающий его к себе, в негу простыней и одеял. Впрочем, Даламар отнюдь не против стола (ковра, каменного пола, грядки, даже Шойкановой рощи), но его нервирует отсутствие контакта. Позволив одеяниям мягкой волной упасть на пол, Даламар делает шаг вперед, чтобы шалафи было видно его до самых босых стоп, и скромно сводит руки, правая обнимает запястье левой, немного скрывая из виду ещё совсем мягкий член. – Дай мне на тебя посмотреть. Даламар размыкает руки, дает им упасть по сторонам. Ему неловко за то, что несмотря на такое желанное приглашение, его тело ещё не успело ответить разбуженным влечением. – Вы желаете, чтобы я возбудил себя рукой? – тихо спрашивает Даламар. Рейстлин любуется красивой, гибкой фигурой, его почти лихорадит от покорности эльфа. – Я думаю, что пока нет, – говорит он, позволяя глазам скользить по всему телу. – Можно попросить тебя лечь на кровать? Точнее даже, вытянуться на кровати? Плашмя, лицом вниз? Даламар кивает, сглатывая. Опытный взгляд бегло осматривает стул по сторонам, но ему не видно ни ремня, ни трости, ни какого-либо другого орудия боли. Посох Магиуса отставлен в угол у двери. Плавными шагами, Даламар подходит к кровати мага и почти беззвучно выполняет запрос: отодвинув в сторону одеяло, вытягивается поверх простыни и утыкается лицом в подушку, оставив только немного пространства для дыхания. Рейстлин сидит на стуле, засмотревшись на прекрасный изгиб спины, прослеживает взглядом от затылка до изящных стоп. Его юный любовник так красив, что он не сводил бы с него глаз хоть полночи, даже не возбуждая себя, просто – изучая, вбирая очертание взглядом. Но, конечно же, не так он собирался провести ночь. В его мечте – одной из наиболее нежных его фантазий – их не разделяет стремительно растущая пропасть между по-человечески быстро стареющим учителем и по-эльфийски молодым учеником. В ней они на равных, и он будит Даламара, лежащего вот так, гладит его спину. Прижимается… Рейстлин с будоражащей отчетливостью помнит ощущение кожи к коже. И хочет испытать это снова. Но он так же ясно помнит, как закидывал запястье поверх глаз, закрываясь. Не потому, что не хотел видеть. Для того, чтобы защититься, детская, бессознательная совершенно стратегия – раз не вижу я, то и я невидим, меня здесь нет. Нет этого тощего, разбитого тела, еле способного выдержать нагрузку даже для того, чтобы получить удовольствие… (И даже не будем про доставить…) Он тихо поднимается, угловатый, сутулый, шагает – легко, сухо, почти крадется. Сбрасывает мантию у изножья кровати, скидывает сапоги. Ему хочется залезть и прижаться к эльфу всем телом, но он не решается. Вместо этого садится на край кровати, слегка нагибается вперед – и осторожно гладит: поясницу, крестец, все впадинки и крохотные выступы. Но эльф не расслабляется от тихих касаний, наоборот – он напряжен так, как будто бы ему больно. Хотя Рейстлин уверен, что такие лёгкие прикосновения не могут ранить. Хотя ничто в облике эльфа не указывало на боль, когда он вошёл в спальню. Хотя Рейстлину казалось, что он заручился согласием. – Я сделал что-то неприятное? – спрашивает Рейстлин. – Вы по определению не можете сделать мне неприятно, шалафи, – глухо отвечает Даламар. – Даламар. – Рейстлин неумолим. – Мне непросто пытаться стать ближе к тебе, если ты не поможешь мне, рассказывая о том, что тебе нравится. Как мне понять, что мне делать? – Вы можете делать что угодно, шалафи – так же глухо говорит Даламар. – Мне нравится. – И все-таки все у тебя с ног на голову, – усмехается Рейстлин, осторожно разминая эльфу поясницу и бережно заводя пальцы под нижний край ребер по бокам. – Когда я обещал высечь тебя для собственного развлечения, ты только соблазнял меня дальше. – Он сгибается ниже, горячая ладонь ложится поверх лопатки, и уже доносится до кожи терпеливое, но горячее дыхание. – Сейчас я пытаюсь сделать так, чтобы тебе было – ну, хорошо, в меру моих ограниченных умений. А ты… замираешь… Я так плох? – Что вы, шалафи. У вас отлично получается. Все хорошо. – Бываю ли я так же несправедлив к тебе во время наших уроков? – спрашивает Рейстлин. – Я вижу, что что-то не так. Я сделал тебе неприятно. Как? Чем? – Не… вы, шалафи. Рейстлин отодвигается, но его ладонь спокойно остается лежать на плече. Это одновременно подбадривает и утешает. Даламар рад, что, отстраняясь, Рейстлин не оставляет его одного. Не наказывает за слабость тем, что бросает. – Не я, – произносит Рейстлин, прекрасно удерживая растерянность и раскаяние от того, чтобы просочиться в ровную интонацию. – Наверное… просто не самая любимая поза, – бормочет Даламар. Глаза начинает предательски жечь. – Конечно. – Рейстлин сжимает губы. – Мне следовало подумать об этом. Они избивали тебя, заставив тебя лечь – так. Даламар мотает головой. – Я с удовольствием приму от вас сладкую боль. К тому же я забыл принести вам обещанную розгу, а значит, заслужил порку вдвойне. За попытку уклониться… Дело не в этом, шалафи. Рейстлин мрачнеет. – Если это то, о чем я думаю, то… ты не рассказывал мне об этом. – Не сочтите это за неуважение, шалафи, – говорит Даламар в подушку, – но вы не спрашивали. Вы спросили меня про близость с кем-то другим в первый раз. Первые разы… И о тех, с кем я бывал… по совместному согласию. – Конечно же, – холодно говорит Рейстлин. – Конечно же только на том дело не кончилось. Кто? Даламар горько посмеивается. Плечи его подрагивают. – Те, у кого была власть надо мной. Мои надзиратели. – Эфлид? – Нет… управитель слишком гордился своим положением. Господин Эфлид. Самая большая рыба в том крошечном пруду. И ему хватало… женщин. Но у меня бывали и другие надзиратели. Во время других работ, на которые нас распределял управитель. Даламар закрывает глаза, хотя это бессмысленно – утопив лицо в подушке, он и так ничего не видит. В темноте его головы все так же отчетливо, как если бы было вчера. “А ну пшел сюда, шлюшка.” Так же раздетый. Так же вынужденный лежать лицом вниз в кровати – со сдавленным стоном принимая в свое тело жесткий член надзирателя. Упираясь головой, а то и плечом в торец кровати или стену в отчаянной и бесполезной попытке избежать боли. Раз за разом. Он даже не протестовал, он принимал это за данность. Под конец это ему надоело больше, чем пугало. Единожды он попробовал смиренно озвучить, что не хотел бы этого. С тех пор – еле в силах подняться от боли на следующий день – больше ни разу. Рейстлин не спрашивает. Ему не требуется спрашивать. – Можешь встать, Даламар, – бесстрастно говорит он. Нет, думает Даламар, теперь он не посмеет даже посмотреть на меня с желанием. Особенно если заметит дурацкие непрошенные слёзы обиды и ярости у меня на глазах. – Вы спросили меня, чего я хочу, шалафи, – упрямо говорит он. – Я хочу – так. Вы отказались переигрывать старые воспоминания, и вы в своем праве. Я же – хочу. – Я не понимаю, как ты вообще можешь терпеть моё присутствие рядом, – полушипит, полушепчет Рейстлин. – Не говоря о том, чтобы подпустить меня к своему телу. – Они отняли у меня много лет свободы. – Опасная улыбка слышна даже по голосу. – Но этого отнять я им не позволю. – Смело. – Рейстлин не может с ходу придумать, что ещё ответить на такие слова. – Я, между прочим, не всегда бывал смиренным послушным слугой, – с достоинством указывает Даламар. – Меня не раз пороли за дерзость. – В твоей дерзости я не сомневался, – улыбается Рейстлин. – А в том, – Даламар делает паузу, – как безумно я хочу вас? “А вот в это верить не посмею,” – думает Рейстлин. Он радуется, что ученик все ещё говорит в подушку, а не повернут лицом к лицу к нему. Тонкие сухие руки ложатся эльфу на плечи, мягко, с искусностью бывшего врачевателя, разминают мускулы. – Тогда пообещай мне вот что. – Что же? – Ты немедленно скажешь мне, если захочешь, чтобы я остановился. – Тонкие пальцы до мурашек взбегают вверх по шее, зарываются под прекрасные длинные прямые волосы. – Двигался медленнее. Или что-то делал по-другому. – Пальцы осторожно сжимают кончик уха, отзываясь сладчайшим напряжением в низу живота, до дрожи. Маг продолжает ласкать любимое ухо, Даламар тихонечко охает. – Ты немедленно потребуешь, чтобы я прекратил то, что делаю, вне зависимости от того, неприятно тебе физически или на тебя нахлынули воспоминания. – Рейстлин убирает руки, откидывается назад, обрывая контакт. – Обещай мне. Иначе – не собираюсь. – Обещаю, шалафи, – с легкой улыбкой врет Даламар. Рейстлин прекрасно это различает по неуловимой модуляции голоса. Он раздраженно вздыхает, опускаясь губами к позвоночнику. – Если не жалеешь себя, то хотя бы польсти мне, – говорит он, щурясь, как от мигрени. – Любой неискушенный в искусстве любви мечтает видеть свою… жертву в трепете наслаждения. Трепета не обещаю. Но мне хотелось бы, чтобы ты получил хотя бы немного удовольствия. В ответ он слышит тихий смешок и эльф наконец сладко потягивается. Дыша неглубоко, Рейстлин мягко разминает ягодицы, наслаждаясь округлостью. Дразнится, ныряя в ложбинку, проводя пальцем почти всей длине и тут же выныривая. – Сейчас может быть холодно, – говорит он, выливая что-то полужидкое из флакона в ладонь и дыша на него. – Предупреди меня, если тебе неприятно. – Это не масло, – отмечает Даламар, когда горячие руки Рейстлина начинают распределять это почти не пахнущее и очень приятное нечто от самого низа крестца и ниже. – Масло оставляет пятна, – невозмутимо говорит Рейстлин. – Я тоже… – посмеивается Даламар. – Очень на это надеюсь. – Рейстлин целует спину меж лопаток, позвонок за позвонком, щедро заливая неизвестную Даламару смазку между ягодиц, скользя глубже между ними, поглаживая, лаская, нажимая. Эльф довольно фырчит в подушку, не поправляя неофита, даже если сам он бы не распределял так много вокруг да около, зато хотел бы побольше вглубь. Рейстлин сжимает влажную от любриканта руку вокруг своего члена, только что очнувшегося и заметившего, что происходит что-то интересное, и делает всего несколько движений. Затем ему нервно. Но он решается хотя бы на следующий шаг. С осторожностью, он залезает в постель с ногами и наконец отваживается лечь поверх ученика, позволяю члену улечься между его ягодиц. – Тяжело? – Нет. – Я хочу тебя – так. – Я – тоже. – Даламар. – Шалафи. – Я – не могу… думаю… в таком положении, мне неудобно проникнуть рукой… – Всё как надо, шалафи. – Даламар заводит руку назад, гладит ободряюще и нежно худой бок. – Примите на веру, мне очень хорошо. И… я обещаю поменять простыни. Поверьте на слово – в наведении порядка мне нет равных. Рейстлин молча кивает, хотя это бессмысленно – эльфу не видно его со спины. Задержав дыхание, он начинает скользить между ягодиц. Не торопясь. Как зачарованный. Словно может прикосновением залечить раны, доставшиеся его ученику. Каждое касание – как избавление от боли. Если бы мы встретились раньше, думает Рейстлин, вот было бы интересно узнать, что бы было тогда. Было бы между нами уже тогда притяжение, или ты сейчас делишь со мной постель, лишь спасаясь от холодного одиночества Башни? Скорее всего, в большом свободном мире ты бы и не посмотрел на меня. Хотя нет. Мы бы узнали друг друга по кровавому взгляду. Охотников, идущих по следу, в конце которого – торжество смерти. Тех, кто готов отдать за магию – ночи, дом, симпатию других, здоровье, всю родную страну. Если бы ничто иное, нас объединило бы это. Объединило – либо мы сошлись бы в смертельный дуэли. И все же… если бы тебя изгнали из Сильванести раньше. Если бы наши пути пересеклись до того, как нам достались наши роли. Возможно, это бы ты ласкал мою спину. Ты проникал в меня, заходясь от удовольствия. Как по-другому все могло сложиться. Как жаль, что твои испытания не кончились раньше. Как хорошо, что решаю я. Рейстлин входит в него нежно-нежно, осторожно, сладко. Дышит ему в шею. Они переговариваются не словами, но только короткими звуками. “М?” – проверяет Рейстлин. “М,” – подтверждает Даламар. Между ними столько внимательности и взаимной заботы, сколько ни один из них не ждал от другого. И все же – ничего не происходит. Как Рейстлину ни приятно, как ни сжимает его руку Даламар, ни вздыхает под прижавшимся к нему телом – плато все тянется, плоско и нескончаемо. Не переходит во что-то большее. Рейстлин останавливается, несмотря на и так очень размеренный темп – не чтобы продержаться дольше, а чтобы перевести дух, чувствуя затаившийся и ждущий малейшего шанса наброситься на него приступ кашля. Спасибо хоть он не в мантии, даже ему, вечно мерзнущему в нескончаемой лихорадке, сейчас жарко, и липко, и это уже начинает напоминать неиссякающие кошмары Такхизис. Хороший из меня соблазнитель, нечего сказать, думает Рейстлин, вырвал его в неподходящий момент, запугал и теперь сам не знаю, что делаю и как теперь что. А он льнет ко мне и, небось, все терпит, нет бы скинуть меня, рассмеяться и уйти, так нет, вот он все тут. Такого насильника ему бы да в Сильванести, наконец бы хоть отдохнул. Даламар долго не вмешивается. Но, чувствуя, что после кислого начала все до сих пор идёт криво, начинает говорить, хрипло и чарующе: – Лорд Теллин – тот был добрее ко мне… Он оставлял мне больше времени на занятия, я наконец смог выдохнуть. Лорд Теллин редко велел меня пороть. Когда он желал взять меня, он был довольно терпелив. Рейстлин чувствует, как чёрное порождение тьмы в нём жутко и победно воет, задирая голову и наполняясь силой. – Не… говори мне об этом, – зло выдыхает он. – Терпелив и благодушен, – непослушно продолжает Даламар, и Рейстлина пробивает нарастающей судорогой. – Он ожидал в ответ обожание, которое было не всегда так просто разыгрывать. Но, в отличие от моих надзирателей в мои дни в доме лорда Рэлана, ему не было все равно, больно ли мне, когда он входит в меня. Если я вздрагивал со вскриком, со стоном втягивал дыхание, он вёл себя нежнее. – Я не хочу — быть с тобой под эти воспоминания! “Не хочу возбуждаться от еще одной истории об издевательствах, даже мне тяжело ждать, когда это закончится, как же ты это вообще переживал, Даламар Темный?” Рейстлин протестует, но его тело соглашается, и Даламара не провести. – Ему нравилось разыгрывать сцену молитвы в храме, когда он овладевал мной… Он любил, чтобы я подставлялся. Его куражил вид того, как его член погружался в меня, вид вытекающего из моего тела семени, на который я безропотно позволял ему любоваться сколько влезет… – Даламар!.. – Поэтому с ним я мог позволять себе такие дерзости, о которых бы даже не задумался в служении лорду Рэлану. И наоборот – когда меня тошнило от мысли о необходимости отдаваться ему, я делал что-то непростительное. Потому что порка на время избавляла меня от того, другого служения. — Даламар. – Рейстлин пытается отодвинуться. Малоуспешно. – Ты хоть понимаешь, что мне тоже хочется с тобой делать то – многое из того – что над тобой творили— все те, кто надругался над тобой в Сильванести. Даламар улыбается в подушку. Наконец-то его разоблачили. – Догадываюсь, – с ехидцей говорит он. – Я не хочу быть таким, как—- – А ведь именно мой лорд Теллин, – несмотря на то, что он мне разом опостылел, – именно он сумел мне открыть, какое это удовольствие, – мурлычет Даламар, поднимаясь, выгибаясь и прижимаясь к Рейстлину. Направляет его, рукой на бедре понуждает войти на всю глубину. – Даже без будоражащей боли. Когда облегчение приходило не к тому времени, когда берущий меня, считай, был готов. Когда хорошо становилось сразу… Вот так… – он тянет Рейстлина за острое крыло таза, побуждая его к мерным качаниям. – Почти вот так сладко. Хотя… даже близко не похоже на это. Никакой боли. Одно невероятное наслаждение… Даламар довольно улыбается, чувствуя подрагивание, которое ни с чем не спутать, чувствуя окончательные яростные толчки, чувствуя жар последнего хриплого стона о свой загривок. Его маленькая победа – найти то, что нужно, едва ли не против воли заставить испытать пик удовольствия. А значит, он сумеет сделать это снова. Несмотря на сегодняшнюю почти осечку. Несмотря ни на что. * Рейстлин сползает со спины Даламара, совсем выжатый, обессиленно переворачивается на спину, заходится-таки в кашле. Чудо, что не раньше – а он-то самонадеянно считал, что этим вечером в хорошей, насколько это возможно, форме. Даламар мягко помогает ему повернуться на бок, набрасывает поверх него свой шелковый халат, сам заворачивается в верхнюю мантию мага. Держит свою руку у него на плече. Когда брызги крови перестают разлетаться по подушке и сотрясающие тонкое тело спазмы идут на нет, он исчезает и возвращается с дымящейся кружкой бессменного отвара. Поддерживает своего учителя, поднося целебное питье к его губам. – Даламар, – шепчет Рейстлин, отпив пару глотков, и изможденно падает обратно на спину, поверх кровавых точек на подушке. Его лицо посерело, губы совершенно бескровные, под глазами расцвели черными полумесяцами Нуитари круги. – Спите, – почти с почтением кивает Даламар, борясь с соблазном отвести спутавшиеся волосы с виска распростертого перед ним человека, такого могучего – и сейчас настолько слабого. – Спите, шалафи. Свой титул Рейстлин едва слышит уже из тумана полусна и соскальзывает вниз, вниз, вниз, в объятия Бездны, во тьму ужасных видений. Но по его замершему в полубморочном забытьи лицу бодрствующим этого не разобрать. * Даламар позволяет себе слабость посидеть рядом с кроватью учителя, ведь тот не успел велеть ему уйти до того, как его затянуло в болото беспамятства. Он не беспокоит его, даже для того, чтобы обтереть его. Только убежается, что в умывальной чаше свежая вода, а на столике у кровати аккуратно сложена чистая тряпица. Постель он перестелит завтра. Он безнаказанно любуется на заострившиеся пуще обычного тонкие изнуренные черты лица. На спутанные волосы с посеченными кончиками, из того, что ему удалось узнать, раньше они были рыжеватыми, как же ему, наверное, шло, но ведь как красиво так получилось, каких последствий только не бывает, вот Трамд, не к ночи будь помянут, тоже сила воли, удерживающая существование тела, довольно о нем, а тут так гармонично, эти выцветшие пряди так и хочется заплести… нет, Даламар, руки, не для того он тебе доверился… Заметив, как его мысли роятся и отрывками путаются в голове, Даламар со вздохом уходит помыться и назад в свою комнату. Вряд ли маг будет рад утром обнаружить подле себя обнаглевшего ученика. * Проснувшись утром – наконец с трудом выпутавшись из тянучих кошмарных снов, оставивших его вконец разбитым – Рейстлин тихо вздыхает, обнаружив, что ученика рядом с ним больше нет. Размечтался, строго говорит он себе, удержать захотел, ещё бы привязал его к кровати, господин учитель. Он быстро приводит себя в порядок, краем глаза отмечая, в каком состоянии постель, – пустые обещания, Даламар! – и, сутулясь, ковыляет в поисках заброшенной куда-то в пылу страсти мантии. От непривычного усилия основательно болит поясница, да и ноги тоже. Долго тосковать по темному эльфу ему не приходится. Даламар, само изящество, сверкая сияющей как Нуитари чернотой и серебром (своего имени!) рун, с прямой спиной и без видимых усилий накрывает завтрак на стол. Хотя еды по требованию Рейстлина всегда мало, – а может, именно из-за этого – Даламар педантично заботится об эстетичной сервировке. Краем глаза увидев практически висящего на посохе учителя, он замирает. – Шалафи, – коротко кивает он с приятнейшим выражением лица, не оборачиваясь – видно только остроконечное ухо, часть щеки и самый край глаза. Рейстлин внутренне улыбается самому себе. Серебро и чёрный алмаз. Нуитари, я и так основательно тебе задолжал за такую встречу, а с каждым днём все больше. – Ученик, – сдержанно бросает он в ответ. Ученик. Не равный. Неравный. Несравненный.