Кексы для тебя.

Косматое, безжизненно лежащее на полу нечто лишь отдалённо напоминало прежде взбалмошного и неугомонного юношу. Его скулы, итак довольно острые, сейчас выглядели так, будто о них можно порезаться. Глазницы были впалыми, тёмными. Синяки под уставшими веками выдавали бессонные, проведённые в ужасе дни и ночи. Семнадцатилетний юноша превратился в старика за несколько месяцев. Его посеревшая, словно у трупа, кожа была испещрена шрамами, кровоподтёками и еще не зажившими надрезами. Он лежал на холодном бетоне один, в темном подвальном помещении. Поглощающую темноту прервали тускло загоревшаяся лампочка и холодный, царапающий уши голос. – Подъём, Твик, – отчеканил он, прерывая беспокойный сон блондина, – Проснись. Твик неуютно поёжился, всхлипнул, сообщая, что он ещё жив. А не хотелось бы. – Ты плохо слышишь? – юноша едва успел осознать слова Крейга, как вдруг дёрнулся и стены подвала поглотили его истошный вопль. Он почувствовал на своем измученном теле кипяток из только что нагретого чайника. Твик подскочил, стараясь увернуться от обжигающей боли. Силы сразу же вернулись к нему, но лишь на мгновение. Отдалённо напоминающее человека существо испуганно прижалось к бетонной стене и сжалось в комок. Истерично вопя, оно поджало колени и спрятало в них явно давно не мытую голову. Тусклого желтого цвета волосы были растрепаны и отсвечивали жирным блеском. Кажется, что если взъерошить его прическу, то она изменит свою форму и останется такой из-за накопившегося кожного сала. Твик вцепился отросшими желтоватыми ногтями в голову, царапая кожу до крови в попытке уйти от внешнего мира. Перхоть, сало и кровь смешивались под его ногтями. Крейг наблюдал за этой картиной с невозмутимым выражением. Ни один мускул на его лице не дрогнул во время этого представления. Он перестал лить на Твика кипяток и поставил еще горячий чайник на холодный пол, подальше от пленного. – Я сделал тебе кексики... Ты вроде бы их любил. Ответа не последовало. Лишь рваные всхлипы и скулёж. – Твик, отвечай, – голос стал грубее, неприятно резанув по истерзанным остаткам разума. Твик испуганно поджался и, оторвав голову от колен, не желая гневать, но и не смотря на Такера, прохрипел. – Что на этот раз? – его почти бесцветные глаза сверлили стену за брюнетом. – Я сделал кексы... для тебя. Ты хочешь есть? – некогда привлекавшее Твика очерченное лицо теперь было ненавистно. Боковым зрением Твик пытался рассмотреть выражение лица Крейга. Черные глаза, будто вовсе не имеющие белков, не мигая, пристально смотрели на съежившегося юношу. Свет от тусклой лампы падал на его лицо, отбрасывая тени под впалыми глазницами, делая его еще страшнее для Твика. Твик моргнул невпопад, шумно сглотнул. Казалось, что в желудке была зияющая дыра. Голод сверлил острой болью его органы и разум. Его тошнило от кисловатого привкуса желчи на языке, но чистить зубы и, даже банально мыться, ему запрещалось. Он не понимал, чем заслужил подобное обращение, он уже потерял всякую надежду на побег. Его тощие руки и ноги надежно сдерживали кандалы, прикреплённые цепью к трубе. Юноша нехотя кивнул, недоверчиво переводя взгляд со стены на ужасающее лицо возвышавшегося похитителя над ним. Крейг, по-видимому удовлетворённый ответом, нагнулся и поднял чайник с пола. Твик вновь съёжился. Скручивающий желудок ужас пульсировал в его теле, кровь зашумела в ушах. Ожидая получить новые ожоги, он крепко зажмурил глаза и стиснул зубы, но этого не последовало. Через десяток-два секунд Твик разлепил глаза и оглядел комнату. Ни Крейга, ни чайника не было нигде. Он судорожно выдохнул с облегчением и осоловело уставился на пузырящиеся жгучие ожоги, которые он получил буквально пару минут назад.