Эгида для самоубийцы

Все волнения, всю печаль

Своего смятенного сердца

Гибкой иве отдай.

— Мацуо Басё.

В каждой истории есть определённые вещи, не выходящие за рамки сценария. О них даже можно не догадываться, раз уж на то пошло, но игнорировать при их нахождении — невозможно. Многие предпочитают не замечать достаточно очевидные вещи лишь потому, что так намного удобнее. Ибо малодушие легче прятать за пресловуто-надоедливой фразой — «прости, не знал». Изуми Учиха — никчёмная представительница великого клана-основателя, полукровка, отчаянно желающая стать кем-то большим, чем «ещё одной из Учиха», близкая подруга наследника клана, милостиво погубившего её в тошнотворно-счастливой иллюзии, где у них была идеальная в своей выдуманности жизнь, погибшая из-за и во имя своей любви. Стоила ли того эта жертва? Жизнь маленькой девчонки, познавшей вкус разочарования, отчаяния и тщательно скрываемой зависти за завесой губ, растянутых в добродушной улыбке. Глаза она, как умная девочка, всегда закрывает, когда улыбается. Чтобы никто не видел, как собственные демоны раздирают ей глотку, когда больше всего хочется отчаянно сжаться в маленький комочек и плакать от мировой несправедливости. Я с неверием смотрю на детские руки, на которых сюрреалистичные мозоли, царапины и синяки выглядят неправильно. Горло болит от рыданий, которые я с трудом сдерживаю, — откровенно говоря, это плохая идея, потому что от техник катона, по ощущениям, обжигает лёгкие. Тело от накатившей слабости трясёт, ноги не выдерживают, и я ввалюсь на пыльную землю, даже не пытаясь встать. — Отвратительно. — шипит женский голос над головой. — Вставай, ещё раз. Я поднимаю голову, цепляясь взглядом за мать этого тела. Айка Учиха — какая ирония, ибо любви в ней ни на грамм — женщина, похоронившая свою молодость, способности и силу в угоду мимолётной любви, которая прошла практически сразу после брака. Отец этого тела для неё не больше, чем грязь под ногтями, которой она вынуждена уделять своё внимание. Ребёнок — ошибка, которая должная оправдать своё рождение, заслужить любовь и материнское уважение через высокий статус. И ей совершенно плевать будет он получен за заслуги перед Родиной или путём удачного замужества, например, за наследника клана. Губы кривятся в ничем не сдерживаемой улыбке. Это со стороны экрана вся её неожиданная влюблённость в гениального мальчика воспринималась чем-то ожидаемым после спасения жизни. И, будто по сценарию, жизнь их постоянно сталкивает, будь то её нелепая попытка подружиться или ненужное никому заступничество. Помню ужасную головную боль, от которой звенело в ушах, крики и рёв, слышимые будто сквозь вату, чёрные мушки перед глазами и тело, ломившее так, словно я со всей силы приложилось о земь. Глаза открывать особенно не приятно, потому что в них будто песка насыпали. Но когда мне это удаётся, то из горла вырывается крик. Потому что первое, что я вижу — это покореженный мужской труп, раздавленный обломками здания. Почему-то я прекрасно понимаю, что это мой отец. Я панически отползаю, пальцами зарываюсь в землю, совершенно не замечая, как острые камни оставляют кровавые царапины, спиной врезаюсь в бетонную стену, отчего из горла вырывается невольный хрип. В нос, как назло, забивается тяжёлый металлический запах, который не исчезает, даже когда я закрываю глаза. — Ты в порядке? — взволнованный мальчишеский голос врывается в поток бешено скачущих мыслей. Я осоловело поднимаю голову, стараясь не смотреть на труп, хотя периферийное зрение не даёт о нём забыть. Черноволосый мальчишка, прижимающий к себе сверток, из которого доносится детский плач, с удивлением смотрит мне в глаза. Хотя на его месте я бы удивлялась раскинувшемуся передо мной трупу или крикам, окружающим нас со всех сторон, а не чему-то в моих глазах. — Твои глаза… — бормочет он. — У тебя шаринган. Мне хочется накричать на него, мол, какой шаринган, когда всё здесь рушится, но из рта не вырывается ничего, кроме хрипов. Мальчишка чему-то понятливо кивает и просит меня взять его за руку или за одежду. Сил возражать ему совершенно нет, их хватает лишь на то, чтобы отчаянно сжимать его футболку. Перед глазами мелькают разрушенные дома, бегущие в страхе люди и полицейские, пытающие контролировать этот хаос. — Итачи, почему ты ещё не в укрытии? — останавливает их рослый черноглазый мужчина. — То-сан, мы уже собирались. — ответил ему мальчик с ужасно знакомым именем. — Я подхватил её по дороге. Я что, вещь какая-то? — хотела было возмутиться я, но застыла в изумлении, охватившем меня. Мужчина переводит взгляд на меня, замершую в шоке от осознания. Глаза натыкаются на огромную фигуру девятихвостого лиса, который с упоением разрушал деревню, утробно рыча. Хочется истерически засмеяться, потому что у меня, как обычно, всё не как у людей. Ибо правильные девочки попадают в мангу о солнечном мальчике в спокойных условиях, открывая глаза в безмятежной больничной обстановке, а не когда весь периметр охватывает огонь да разрушения. Правильным попаданкам не грозит умереть сразу после перенесения. — Дочь Айки? — поднимает он бровь, оглядывая меня. — Да, Фугаку-сама. — тихо шепчут мои губы. У меня нет моральных сил удивляться тому, откуда я всё это знаю. А после мы срываемся на бег, пытаясь без потерь дойти до убежища. — Сил больше нет, ка-сан. — хриплю я, опираясь на локти. — Слабачка. — её губы кривятся в омерзении, а после она исчезает, оставляя меня, уставшую и раненую, на полигоне. Я с усилием переворачиваюсь на спину, раскинув руки. Вечернее небо, охваченное розоватым закатом, скрывает меня от лишних глаз, давая время на приведение мыслей в порядок. То, как Айка даже не обернулась, уходя, уже говорило об её отношении к дочери. Ей было безразлично, как собственный ребёнок доберётся до дома. Да и доберётся ли, потому что на ноги я даже встать не могла. Вздохнув, я аккуратно легла на бок, сжавшись от накатившей прохлады. Засыпать на природе было не впервой, но от этого занятие приятнее не стало. Прикрыв глаза, я постаралась абстрагироваться от боли, холода и желания впасть в истерику, что получалось из рук вон плохо. — Ты в порядке? — разрывает вечернюю тишину мальчишеский голос. Истерический смешок пробивает горло, потому что это вопрос, который мне уже дважды задавали и на который я дважды не могу ответить нормально. Я открываю глаза, оглядывая неожиданно возникшего передо мной мальчишку. Обсидиановые, типично учиховские, глаза с по-девчачьи длинными ресницами пытливо оглядывали меня, словно пытаясь уличить во лжи, на что я хмыкнула. — А сам как думаешь? — сказала я, хрипя больным горлом. Не то чтобы я хотела ему грубить, но это было своеобразным способом самозащиты. Ибо чувствовала я себя — что морально, что физически — беззащитно, особенно распластавшись на холодной земле, будучи обессиленной, голодной и избитой. — Думаю, что не очень. — нахмурил он брови, а после склонился и мгновенно поднял меня на руки, отчего я зашипела. — Что ты делаешь? — прошипела я, хватаясь за ворот его одежды. — Собираюсь о тебе позаботиться. — тоном не терпящим возражения ответил неизвестный мальчишка. Я нахмурилась, сдерживая желание ему банально нагрубить. Он не был виноват в моём состоянии, поэтому не стоило тренировать на ребёнке грани собственных острот и ядовитых колкостей. Это в его глазах будет выглядеть не более, чем смешно, потому что я, наверняка, была похожа на какую-то бродяжку, мимо которой просто сложно пройти из-за банальной жалости. От накатившего отчаяния, пришлось поджать губы, чтобы какой-нибудь неосторожный всхлип не вырвался из рта. Чему меня научила жизнь с Айкой, так это беззвучному плачу. Оперевшись подбородком о плечо мальчика Учихи, я перестала сдерживать слезы, которые мгновенно заструились по моим щекам. Он явно почувствовал мои слёзы, потому что те неотвратимо впитывались в его клановую одежду. Но он лишь молчал, аккуратно сжав меня крепче. Его ненавязчивая поддержка заставила меня приподнять уголки губ в едва видимой улыбке. Вскоре под ногами Учихи заскрипели деревянные доски, а я в усталости оторвала голову от его плеча. Из-за слипшихся ресниц я мало что видела, но заметила, что в одной из комнат горел тусклый свет. — Тадаима. — прикрикнул он, закрыв за собой седзи. — Окаэри. — устало ответил ему мужской голос. Мальчик аккуратно посадил меня на деревянный пол и, присев на колени, потянулся к моим ногам. Я поджала ноги к себе, уставившись на него с таким возмущением, что он пустил смешок. — Слушай, маленькая Учиха, ты сейчас явно не в том состоянии, чтобы позаботиться о своих ранах. — миролюбиво произнёс он. Я мгновенно сдулась, позволив ему снять мои сандали. За спиной, явно обозначая своё присутствие, послышались тихие шаги. Я обернулась, прищурив глаза — от использования шарингана глазные каналы слишком быстро уставали. Мужчина не ожидал меня увидеть на пороге собственного дома — на лице явственно проступало удивление. Честно говоря, я с ним полностью была солидарна. — Одзи-сан, можешь принести аптечку? — попросил Учиха, снова подняв меня на руки, на что я фыркнула. Мужчина лишь кивнул, мгновенно испарившись, а меня понесли в неизвестном направлении. Я устало зевнула, привалившись лбом к мальчишескому плечу. Отворив седзи, он с предельной аккуратностью поставил меня на ноги, отчего я поморщилась. — Я сделал больно? — взволнованно спросил мальчик, сверкнув глазами. — Нет, просто уже тело не чувствую. — проговорила я, сжав пальцами его предплечье. — Помоги мне забраться в душ, пожалуйста. Мой обреченный тон явно его позабавил, но он старался не подавать вида, чувствуя моё смущение от сложившейся ситуации. — Помочь? — насмешничал он, сощурив глаза. — Сама справлюсь! — вспыхнула, заслонившись волосами. Сдерживая смех, он мгновенно удалился, оставив меня в ванной. Я выдохнула, устало размяв плечи. Медленно снимала одежду, стараясь не задевать больные участки, но всё равно морщилась, ибо болело всё тело. Гематомы различной окраски и царапины, успевшие зарасти кровавыми корочками, явно не добавляли мне привлекательности. Беззастенчиво выкинув всю одежду за пределы ванной, я закрыла штору и медленно покрутила вентиль, определяя для себя температуру. Закончив намывать тело, я поискала глазами шампунь и, найдя что-то на него похожее, аккуратно поддела ногтём крышку. Едва уловимый аромат груши приятно удивил меня, так как я ожидала от суровых шиноби соответствующих запахов. Хмыкнув от нелепых мыслей, лезущих в мои мозговые извилины, я начала аккуратно массировать голову. Выключив воду, я глазами нашла полотенце и мгновенно сняла его с крючка. Размеренные постукивания прервали мой бессвязный поток мыслей. Завернувшись в огромное полотенце, я обернулась к двери и в удивлении подняла брови. Учиха стоял, зажмурив глаза и прикрывая лицо правой рукой, другой же он протягивал одежду. Улыбнувшись на его уважение моих личных границ, я взяла у него одежду, пробормотав слова благодарности. Он кивнул и вышел из ванны, тихо закрыв седзи, а я аккуратно начала одеваться. Чёрная, явно с мальчишеского плеча, футболка была длинноватой для меня, достигая до середины бёдер, но зато шорты, тоже, кстати, чёрные, были мне в самый раз. Кое-как расчесав волосы пальцами, я оглядела своё отражение, а после цыкнула от увиденной картины. — Мда. — едва пройдясь по синяку на щеке, пробормотала я. — Красотка, ничего не скажешь. При выходе из ванной комнаты меня ждал тот же мальчик, прислонившейся к стене спиной и держащий в руках походную аптечку. Я замялась от банального незнания его имени, дурацкой ситуации, в которую я попала, и нахождения в чужом доме. — Меня зовут Изуми. — поспешила исправиться я. — А тебя как? Просто не очень-то удобно звать тебя мальчиком Учиха, даже в голове. Учиха засмеялся, согнувшись чуть ли не пополам, пока я не знала, как реагировать на веселье, охватившее его. Звонкий, по-мальчишечьи громкий, он заставил и меня, прибывающую в постоянном унынии, пустить тихий переливчатый смех, от которого он замер. Я мгновенно прикрыла рот пальцами, незнамо чего побоявшись в этот момент. Айке, по воспоминаниям, никогда смех Изуми не нравился, что она никогда не скрывала. Девочка, мать которой никогда не говорила добрых слов априори, считала изречения матери неопровержимой истиной, а потому смех свой считала ничем иным, как уродством, которое необходимо прятать от окружающих людей. Но я никогда не прятала свой смех и не скрывала веселья. Почему же привычки этого тела так крепко закреплялись в моей голове? — Наконец-то засмеялась. — тепло улыбнулся он, приблизившись и махнув рукой на футон. — Изу-чан, у тебя очень красивое имя, что же ты молчала? Я почувствовала, как мои щёки начали гореть от смущения, поэтому поспешила сесть на предложенный футон, на что он фыркнул. Уверенно взяв мою лодыжку, он аккуратно положил её на свои ноги и начал дезинфицировать. Склонив голову, я переводила взгляд с его лица на руки, движения которых были слишком уверенными для ребёнка, бывшего ненамного старше меня. Черноволосый, кучерявый мальчишка с обсидиановыми глазами, ресницы которых были поддернуты вверх, с бледным, уставшим лицом, на котором были совсем не детские, едва видимые носослёзные борозды, располагал к себе своей широкой подкупающей улыбкой. По внешности был типичным представителем клана, пусть и слишком симпатичным, но своей энергетикой он выделялся среди всех. Яркий, живой, не боящийся проявлять свои эмоции. Будучи с ним едва знакомой, я уже не хотела прекращать с ним общение. Потому что такое тёплое, по-настоящему человеческое, отношение воспринималось мной, как что-то давно забытое, но такое родное, что меня пробивало на слёзы. — Чего заревела, Изу-чан? — склонился он, погладив меня по голове. Ками, когда ко мне в последний раз прикасались с такой лаской и теплотой? — Ничего, просто… — всхлипнула я, поспешив прикрыть глаза предплечьем. — Спасибо. Я услышала вздох, а после почувствовала, как меня прижали к себе, обняв с такой бережностью, что я только крепче вцепилась в него. Он держал меня так, словно я могла растаять подобно свече или раствориться, как сахар в зелёном чае. Будто я могла исчезнуть, когда он сидел тут такой расчудесно теплый, готовый отдавать и дарить то, в чём я ужасно нуждалась в течение всего моего нахождения здесь. — Всё-всё, Изуми. — говорил он, поглаживая меня по спине. — А то сейчас футболку придётся менять мне. Я хмыкнула, лбом уткнувшись в подставленное плечо. — А имя так и не сказал. — надулась я, нахмурив брови. — Как-то невежливо получается, дорогой внук. — неожиданно произнёс мужчина, прислонившийся к седзи. Я приподняла голову, но не сменила своё положение, с интересом оглядывая мужчину. Такой же черноволосый и кучерявый, он задорно поблескивал своими обсидиановыми глазами и не скрывал свою улыбку от девчонки, с которой не был знаком. Запахнув руки в домашнее тёмное хаори, он с таким же интересом оглядывал меня. Чему-то хмыкнув, он с преувеличенной медлительностью приблизился к нам, а после присел, чему не мешали его серые хакама. — Я дедушка этого оболтуса. — растрепав внуку волосы, произнёс он. — Можешь звать меня Кагами-сан или одзи-сан, раз уж на то пошло. — У этого оболтуса есть имя. — с неким недовольством ответил он ему. — Для тебя Шисуи, и, пожалуйста, давай без суффиксов? Я фыркнула, не удивляясь (что-то правильное же во мне должно быть от попаданки?) тому, что столкнулась с главной фигурой антиповстанческого движения, который, по велению канона, как самый настоящий герой, не прожил долго и счастливо. Сжав футболку пальцами, я совершенно не понимала, почему этот яркий, настолько теплый мальчик, должен прожить так мало? Почему такая звезда горела так недолго? — Я предпочту называть вас Кагами-сан. — улыбнулась я. — А я Изуми. Мужчина лишь улыбнулся в ответ, отогнав от меня внука и сказав тому, чтобы он подогрел для меня ужин, на что я хотела возразить, но за меня всё решил заурчавший живот. Зажегшаяся медчакра удивила меня, поскольку данные техники вызывали некую сложность у потомственных обладателей катона. На моё удивление Кагами-сан понятливо кивнул и сказал, что прожил достаточно долго, чтобы успеть научиться чему-то новому. Восхищение в моих глазах явно польстило ему. Оглядывая же меня, он всё больше хмурился и глядел мне в глаза с каким-то ожиданием. — Чей ты ребёнок, Изуми-чан? — серьёзно спросил мужчина, намекая, что врать всё же не стоит. — Учихи Айки и Такуми Изао. — бесцветно произнесла я, сглотнув. — Но мой отец погиб во время нападения Девятихвостого. — Замужество, на редкость, раскрыло все её худшие качества. — хмыкнул он, по-новому взглянув на меня. — Тренировала тебя тоже она? На это оставалось лишь кивнуть, на что он печально вздохнул. — Одзи-сан, всё готово! — услышали мы окрик Шисуи. Кагами-сан помог мне подняться и встать на ноги, тем самым завершая наш разговор. По дороге на кухню я оглядывала коридор, который удивлял большим количеством различных бонсаев, в которых я не очень смыслила. Лишь знала, что в нём была заключена определённая философия, но я упорно не могла её сейчас вспомнить. Заметив мой интерес, Кагами-сан задумался, а после, что-то решив, поднял меня на руки, отчего я вскрикнула. — Если хочешь, Изуми-чан, то я потом тебе расскажу о философии, которая реализована в бонсае. — уверенным тоном заявлял он. Настолько уверенным, будто уже знал, что я снова тут появлюсь. Возражать ему я не решилась. Кухня меня не удивила, будучи выполненной в японско-учиховском стиле. Шисуи же, с каким-то немым удовлетворением оглядев нас, пододвинул мне еду, спрашивая, что именно мне хотелось бы. Кагами-сан выдавать отчаянную песню моего голодного желудка не стал, на что я была ему благодарна, ибо увидев долгожданную еду, перестала соображать. В данный момент мои мыслительные процессы были способны лишь на выбор между удоном и мисо, на что мне не было стыдно ни капельки. Горячий, заваренный чай приятно скользил по горлу, теплая и семейная атмосфера вселяла в меня успокоение, которого не было очень давно, а тихие разговоры между внуком и дедом заставляли меня посмеиваться. Кагами-сан ласково подразнивал Шисуи, на что тот ожидаемо дулся и старался втянуть меня в разговор, чтобы не огребать в одиночестве. Когда же я начала зевать, они оперативно погнали меня на футон. Кагами-сан остался на кухне, Шисуи же отвёл меня в уже знакомую комнату. Раскрыв одеяло, я легла, не зная, что именно сказать ему в благодарность. Во мне было огромное множество чувств, которые тяжело было преобразовать в слова, но, кажется, Шисуи понял меня без них. — Что-то случилось? — спросил он с любопытством. Ай, была не была. — Ты не мог бы… — пробормотала я, цепляя руками одеяло. — Не мог бы остаться со мной на ночь в комнате? Я планировала произнести эту фразу спокойно, а не пропищать её так, словно меня сейчас хватит обморок! Конечно же, я позорно капитулировала под одеяло, издав отчаянный писк самого бравого кролика. Шисуи же, судя по звукам, старательно пытался стелить футон спокойно, не прерываясь на смех. Только после того, как услышала щелчок и шорохи постели, я раскрыла одеяло, глазами находя фигуру Шисуи. Всяко были полезности от появившегося шарингана, например, в виде повышенной остроты зрения даже без активации оного. — Извини, что так не вовремя. — протянула я, намекая на всё и сразу одновременно. На что услышала теплый смешок, а после увидела, как он повернулся ко мне лицом, улыбаясь так солнечно, что я просто не могла не ответить. — Может и вовремя. — услышала я, погружаясь в сон. В первые с попадания сюда я спала спокойно, будучи уверенна в своей безопасности.