Иней его укрыл,
Стелет постель ему ветер…
Брошенное дитя.
— Мацуо Басё.
У девчонки с клановым моном в виде веера учива судьба совсем несчастливая, несмотря на мнимое величие клана, являющееся ничем иным как гордыней. Карты судьбы шепчут ей лишь несчастья да горе, пока Изуми панически перебирает их расклады в попытке найти ответ на вопрос — как выжить в надвигающемся геноциде? Естественно, все они шепчут о провальности данной затеи.
Айка, как типично-образцовая Учиха, служит в полиции, поэтому на многие часы я предоставлена себе, нежели ей. Но ей это быстро надоедает, так что за ужином она заявляет мне о том, что в скором времени я пойду в местный филиал обучения искусству ниндзя. Я не возражаю, потому что это априори провальная идея: терпеть её уничижительный взгляд, без возможности ответить хоть как-то, мне претит.
Я больше живу одна, чем с матерью, но это не гложет ни меня, ни её. Можно даже сказать, что мы на добровольной основе предпочитаем не замечать друг друга, даже трапезничая раздельно. Но стоит признать, что на кухне всегда можно найти еду, в доме не лежит лишней пыли, а зверствовать она предпочитает только на тренировках. Мне непонятно — любит ли она своего ребёнка или любила хоть когда-нибудь? Но ответа я, естественно, не жду по одной большой причине — матерью я её не воспринимаю.
С наступлением апреля Айка провожает меня до ворот академии, в которой обучаются будущие убийцы, верно стоит со мной, выслушивая нудную речь Хокаге, а после мгновенно испаряется. На это лишь фыркаю, спокойно продвигаясь к спискам. Был даже некий плюс от рождения в клановых угодьях, ибо мы были уверены в том, что попадём в лучшие классы. Раньше такая вседозволенность меня раздражала, потому что мне необходимо было прогрызать место там, где таким было достаточно появиться. Но сложно жаловаться, когда у тебя идентичные возможности
в данный момент.
Орава детишек, даром, что клановых, толкается и попеременно прикрикивает на друг друга, более спокойные стоят в стороне, ожидая, когда народа станет меньше. Оглядывая их, замечаю величественно скучковавшихся Хьюг, но брезгливость в их взглядах откровенно отталкивает, так что я мгновенно перевожу свой взгляд на кого-то поинтересней. Парочка, состоящая из Яманака и Абураме, больше увлечена разговором друг с другом, кто-то третий там явно будет лишним.
С соклановцами же я держала нейтралитет: те не замечали меня, а я их. К пришедшей девчонке, которая даже не собиралась наводить мосты дружелюбия, они относились с примесью настороженности и высокомерия. Клановая идеология чистокровности, ёкаи их раздери. Для них я, плод недолговечной любви собственных родителей, как бельмо на глазу. Многие взрослые это яро демонстрируют, а их дети подхватывают.
С бесклановыми же предпочитала уже держать лицо я. Изуми всегда искала одобрение у всех, с кем успевала обзавестись связями, была ли это её извечная жажда любви или некая бесхарактерность меня не слишком волновало. За напускным дружелюбием детишки скрывали зависть к клановой принадлежности девчонки, поэтому всегда стремились самоутвердиться за её счёт. Физически она была сильнее, тут спорить сложно, но никто не мешал морально давить на нелюбимую всеми девчонку. Айку эта черта характера раздражала, меня тоже, но в отличие от неё я это исправляла.
Было тошно видеть собственное детское отражение в её чертах.
Строить высокомерную Учиху не так уж и сложно, когда видишь их лица в клановом квартале каждый день. А воспроизвести поведение Саске, припоминая парочку его цитат, оказалось самым правильным решением. Мне, конечно, хотели указать на моё место в их некой иерархии, но я быстро напомнила, что, в отличие от них, Учиха, а не безродная девчонка с улицы, поэтому выше всякой выдуманной лестницы. Это могло в будущем мне учинить проблемы, но их-то как раз я и не боялась. Привилегии клановых творят сплошные чудеса.
Единственный, кто выбивался из строя клановых детишек, был никто иной, как старший сын главы клана — Учиха Итачи, что своей аурой отчуждённости уже успел заинтересовать большую часть девчонок, а также напрячь добрую часть мужского коллектива. Мне вот всегда было интересно — девчонкам реально с первого взгляда понравился смазливый Учиха или это в них говорил древний инстикт, согласно которому женский пол всегда выбирал лучшую кровь для выживания будущего потомства? Хмыкнув, я уже хотела развернуться, но мальчишка заметил мой взгляд и поспешил подойти.
Я подняла в удивлении бровь, но промолчала, не зная, как реагировать на его интерес. Хотя если вспомнить его заинтересованные взгляд, который он бросал на мои глаза ещё при первом пробуждении в этом мире, то тут нет ничего удивительного. Вспыхнувший было интерес мгновенно тухнет, стоит только осознать его причину подойти. Не то чтобы я сужу Итачи, который упорно ищет способы стать сильнее, стоит признать, что многие человеческие взаимоотношения строятся на своеобразной выгоде, но в этом чуждом мире мне хотелось того, кому была бы нужна и интересна просто я.
Перед глазами мгновенно появляется недавняя встреча с Шисуи, с которым мне было до безобразия хорошо. Кучерявые волосы падают на лоб, отчего он фыркает в недовольстве, я же, не отвлекаясь от чтения, пальцами поправляю его локоны и оглаживаю массирующими движениями его голову, на что Шисуи в удовольствии жмурится. Услышав звук, похожий на мурлыканье, я отвлекаюсь от чтения, а после опускаю книгу на колени, продолжая свое занятие.
Удивительным было то, как он подставлял свою голову под мои незатейливые ласки, да и вообще не был против оных. Знакомы мы были достаточно мало, но ощущения с ним были такие, будто всю жизнь. Разве так было нормально? Эти ведь чувства мои и не Изуми вовсе, но я чувствовала напряжение, которое не отпускало меня даже в такие моменты.
Я боялась однажды проснуться и понять, что он был сном, комой и миражом, навеянным мне перед смертью. Что тогда будет со мной?
— Ты чего задумалась? — из потока мыслей меня вырывает любопытствующий голос.
Я перевожу остекленевшие глаза на Шисуи, а после промаргиваюсь. Я часто провалилась внутрь себя, что было не есть хорошо, но не делать этого я не могла. Вокруг было слишком много того, что требовало обдумывания, а в прошлом было слишком много того, что было дорого и что тяжело отпустить до сих пор.
— Просто мысли ни о чём. — ответила, помотав головой и сбрасывая налёт тяжелых мыслительных процессов.
Шисуи прищуривается, а после окидывает меня взглядом. У него была удивительная суперспособность, никак не связанная с его деятельностью шиноби, — он прекрасно понимал, что чувствуют люди, и, как вишенка на торте, умел им помогать. Найдя мои руки, он тянет их на себя, мгновенно утягивая в свои солнечные объятия. От неожиданности я вскрикиваю, а после вцепляюсь в его пальцы и смотрю на него с таким негодованием, что невольно мальчишка сдвигает брови в сожалении и цепляет на лицо миленькую улыбочку, из-за которой я ему сейчас готова простить всё.
— Прости за книгу. — контрольный выстрел, после которого моя злость мгновенно утихает.
Я фыркаю, но крепче прижимаюсь к нему, обняв его за талию и прижавшись лбом к груди. Размеренный стук сердца убаюкивает меня так, как не может ни одно успокоительное из домашней аптечки Айки. Я не заметила, как уснула, а очнувшись, увидела у Шисуи в руках книгу, которую он бессовестно опрокинул.
Итачи, на моё счастье, не любит пустословие и не горит желанием вести какую-либо светскую беседу. Он просто аккуратно цепляет меня за запястье и ведёт сквозь эту мини-толпу, которая перед ним расступается. Увидев было номер собственной аудитории, я хотела тут же расцепить свою руку, но Итачи был быстрее, поэтому он снова тащил меня на буксире. Перед глазами маячил его короткий хвостик, который мне из чистой вредности хотелось дёрнуть. Мысли на тему того, что я уже взрослая и самодостаточная женщина вообще никак не помогли — так что, да, я сделала ровно то, что хотела.
Мальчишка даже не остановился, только повернул ко мне голову с ничего не выражающим лицом и сообщил, что через поворот будет наш класс. Я промолчала, решив подождать его дальнейших действий, хотя толком не понимала его поведения. Если быть краткой, то мы едва были знакомы, не считая того дня с трагедией Девятихвостого, когда он меня вывел из переулка, в котором я вполне могла умереть. В клане я его видела довольно-таки редко — сначала я практически безвылазно сидела в своей-чужой комнате, а потом попала под суровые тренировки Айки, которую мои результаты отнюдь не устраивали.
Да даже если и встречались, то обменивались кивками — вот наш максимум! Пусть уровень своей общительности он не превышал, но тактильностью Итачи точно не отличался. Тогда какой ёкай над ним сегодня подшутил?
В своих мысленных метаниях я не заметила, как мы успели не только дойти до класса, но и подойти к парте, заранее выбранной Итачи. Я досадливо поморщилась, но не из-за выбора Итачи, а скорее их-за собственного выпадания из реальности — в будущем это грозило проблемами с концентрацией и внимательностью, что в моей будущей профессии было летально. Не то чтобы я с ней смирилась, просто пока не осознаю всю подноготную собственной ситуации.
Итачи пристроился с левой стороны парты, прямо у окна, я же по привычке из прошлой жизни села в середине. Повернувшись к нему корпусом, я пристроила локоть правой руки на парте, а голову положила на ладонь, изображая всем своим видом полную готовность к конструктивному диалогу. Итачи перевел взгляд чернильных глаз на меня, а после вздохнул с таким видом, будто делал усилие над собой.
— Ты одна из немногих в этой толпе, кого я знаю, с кем мне более или менее комфортно и у кого нет каких-либо матримониальных планов на мой счёт. — спокойно объяснил он, полностью скопировав мою позу.
Искусству ведения успешного диалога он точно обучен.
— С чего такая уверенность, что у меня нет матримониальных планов на тебя? — спросила я, подняв левую бровь.
— С того, что ты скорее смотришь на меня, как на новенький интерьер в комнате, который просто вызывает интерес из-за своей новизны какое-то время, чем на объект своих невыраженных новоявленных чувств. — фыркнул он на последнее слово.
— Резонно. — кивнула я, оперевшись спиной об спинку деревянного стула.
Это было больше похоже не на зарождение дружбы, а на оформление сотрудничества.
— Не занято? — отозвался звонкий голос со спины.
Я обернулась, перекинув косу (по мне, распущенные волосы были дико неудобными) через плечо. Передо мной стоял мальчик в светло-серой расстегнутой куртке с меховым капюшоном, плотной сетчатой футболке, темных, почти черных, широких штанах и типичных синих сандалях шиноби. На лице красовалась дружелюбная ухмылка, сквозь которую я видела клыки, на щеках — характерный ярко-красный рисунок в виде таких же клыков, а вместо круглых зрачков — острые, будто бритва, щёлки.
— Садись. — кивнула я. — Если не боишься. — хмыкнула я, на секунду подав чакру к глазам, продемонстрировав свой шаринган.
Нет, мой характер никогда нельзя было назвать мягким, если не считать период детства. Я была не в меру саркастичной, дотошной до мелочей в моменты плохого настроения, иногда равнодушной до такой степени, что страшно становилось самой, прибавляя ещё и то, что в стрессовых ситуациях меня больше пробивало на улыбки и истерический смех, что людей раздражало. Но всё это я прекрасно умела прятать, особенно если предпочитала закрывать рот, а не говорить, совершенно не контролируя свой словесный поток.
Улыбаться в такой паскудно-издевающейся манере — было чем-то новеньким.
Склонив голову к плечу, он лишь насмешливо фыркнул, совершенно не проявляя страха, а после сел справа от меня. Когда он склонился для того, чтобы повесить сумку, то серебряная цепочка ударилась об стол, что привлекло моё внимание. Вместо подвески там был клык какого-то хищного животного, я предположила, что это либо волк, либо огромная собака. Что не взаимоисключало друг друга, учитывая, что передо мной сидел представитель клана Инузука.
Отношения между Учиха и Инузука никогда не были враждебными, по моей памяти, за счёт того, что представители кланов придерживались похожей идеологии. Во время клановых войн они часто поддерживали друг друга не сколько из-за взаимовыгодных условий, а из-за общности нутра, которое их почти роднило. Учихи, приручившие огонь, текущий в их жилах вместо крови, не могли контролировать свои чувства. Они загорались, подобно спичкам, горели в их пламени, как никто другой, и сгорали, оставляя после себя одно пепелище, скрытое тяжёлым серым дымом. Инузука же, выбравшие себе в покровителя Инугами, имели поистине собачью верность. Они рвали жилы, чтобы защитить свою стаю, и глотки врагам, что осмеливались навредить ее слабым членам. По сравнению с другими шиноби, они выглядели настоящими дикарями в своей животной ипостаси, но не было никого вернее их, рычащих и скалящих свои клыки на всех, кто заходил на их территорию.
С
тоит ли говорить, что мне они ужасно импонировали?
Причесав свои каштановые волосы назад, он протянул мне руку, задорно сверкнув глазами, на что я ухмыльнулась.
— Инузука Кин. — представился он, являя клыкастую улыбку.
Я протянула руку в ответ, потому не могла не ответить на его не напускную приветливость и желание познакомиться.
— Учиха Изуми. — ответила я, пожав руку с забинтованными пальцами.
Мы синхронно обернулись к Итачи, который сидел, закрыв глаза и скрестив руки, будто и в самом деле уснул. Он мгновенно раскрыл глаза, почувствовав наш взгляд, а после тяжело вздохнул.
— Учиха Итачи. — вежливо склонил он голову, а после мгновенно перевел взгляд на учителя, зашедшего в класс, в котором мгновенно стало тихо настолько, что слышались только дыхание да шуршание тетрадей.
Оглядев его форму, я в сотый раз была готова послать правительство Конохи к ёкаям, потому что по ней никак нельзя было распознать ранг шиноби из-за одинаковых зелёных жилетов, от которых и так в глазах рябило, особенно если вспомнить, что Учихи-полицейские ходили в похожем. Молодой мужчина вздохнул, устало размяв шею, а после потянулся к узелку банданы, являя ярко-красные растрепанные волосы, из-за которых я чуть не вскрикнула. Какого бижду здесь были Узумаки, если в каноне это никоим образом не упоминалось?
— Меня зовут Узумаки Тетсуя. — кивнул нам мужчина, сверкнув серыми глазами. — На ближайшие годы я буду вашим сенсеем, так что обращайтесь ко мне Тетсуя-сенсей. Предпочитаю дисциплину и послушание, поощряю любознательность и желание учиться, терпеть не могу самоуправство, хамство и лень. — проговорил он.
После его речи у всех были такие загруженные лица, что мужчина хмыкнул и перевёл взгляд на правый ряд у двери, заставив первую парту стушеваться.
— Ваша очередь. — кивнул он им.
Из парты, немного помявшись, вышел чуть бледный мальчик, чьи рыжие волосы были заплетены в высокий хвост. Он повернулся к нам лицом, заправив косые рыжие пряди за уши. Взгляд янтарно-желтых глаза, несмотря на его очевидное смущение, оказался неожиданно твёрдым, что меня инстинктивно напрягло, а также заинтересовало.
Такого взгляда не бывает у счастливо-беззаботных детей.Хотя наше поколение достаточно сложно назвать таким, ибо мы помнили не только войну и нападение Девятихвостого, но и знали о последствиях данных событий.
— Яманака Фуу. Люблю заниматься тайдзюцу, заботиться о своей маленькой сестрёнке и порядок во всём. Не люблю громкие звуки и каллиграфию. — сморщился он на последнее слово, отчего по классу пошли смешки.
— О чём мечтаешь? — спокойно спросил Тетсуя-сенсей.
Яманака задумался всего на секунду, а после его лицо озарилось осознанием.
— Мечтаю защитить сестренку от всех бед на свете. — улыбнулся он учителю.
Никто не смеялся над его мечтой, даже если она была несколько наивной, что меня приятно удивило. Возможно, что одноклассники были не такими идиотами, какими показались в начале дня. Посадив на месте Яманаку, он вывел его соседа, самой примечательной вещью во внешности которого была маска, открывающая вид только на нос и рот мальчишки. Не имея возможности посмотреть ему в глаза, я пыталась что-то разглядеть сквозь сетчатые отверстия, но это было бесполезно без шарингана, демонстрация которого вызывает в основном страх и агрессию.
— Имя моё Торуне Абураме. — начал он равнодушным голосом, от которого у меня поползли мурашки. — Жить в спокойствии да выводить жуков люблю я. Об высоком уровне контроля чакры мечтаю я. — кивнул он учителю и нам, после сев за своё место.
— Он не сказал, что не любит, сенсей! — спросил какой-то светловолосый парень.
— Его право. — пожал плечами Узумаки. — Следующий.
А дальше полилась вереница анкет для знакомства, среди которых мелькали черноволосые Учихи, парочка белоглазых Хьюг, ещё одна клыкастая Инузука, тройка Акимичи, Нара и Яманака, извечные Сарутоби, затесались даже Курама, которые вызывали сплошную антипатию за счёт своих гендзюцу-техник. Ожидаемо, что бесклановых было совсем мало, поскольку им достаточно сложно соревноваться с клановыми детьми. Скорее всего на фоне остальных их выделил либо высокий контроль чакры, что в будущем им поможет при обучении фуиндзюцу и медицинским ниндзюцу (будто Учиха и Курама отдадут гендзюцу!), либо большой объём чакры, что бывает уже у потомственных бесклановых шиноби, которые в основном предпочитают тайдзюцу или кендзюцу.
При этой мысли перед глазами мгновенно появляется лицо отца, на котором рисуется ласковая улыбка, когда он замечает меня. Светло-зеленые, почти малахитовые, глаза задорно поблёскивают, когда он подхватывает меня на руки, срывая с губ громкий визг. Я мстительно хватаюсь за русые пряди, но отец только посмеивается с меня и моих попыток сделать ему как-то больно. Картина мгновенно изменяется на бездыханное тело, кровавая лужа под которым откровенно говорит о том, что ему уже не помочь. Обшаривая его фигуру глазами, пытаясь уловить тихое дыхание, заглядывая в навечно остекленевшие зеленые глаза,
я никак не могу найти в нём отца.
Горячие пальцы прикасаются к моему левому плечу, выдёргивая меня из душащих мыслей. Переводя взгляд на Итачи, спокойно смотрящего мне в глаза, я понимаю свою оплошность, стоит только уловить микроскопические серые крапинки в его глазах, скрытых длинными ресницами. Я кривлю губы в улыбке и перестаю поддавать чакру в глаза, но Итачи продолжает удерживать моё плечо, будто стоит ему его отпустить, я совершу какую-нибудь глупость.
На мгновение в его глазах мелькает понимание, но он быстро его прячет. Мне же достаточно и этого, потому что он не расспрашивает, а прекрасно осознает почему я почти хватаюсь за свои красные глаза, что остекленели, стоило лишь выйти какому-то бесклановому мальчишке, имя которого я даже не запомнила. Склонившись к нему, я благодарно смотрю на него, ибо сил изображать улыбку у меня уже нет.
— Спасибо. — шепчу я обескровленными губами, на что Итачи лишь прикрывает глаза.
Переводя взгляд вперед, я вижу, как Кин заканчивает своё выступление фразой, от которой дети в классе посмеиваются: кто громко хохоча, а кто похихикивая в кулак. Он с довольным видом направляется обратно к парте, но, прочувствовав недавнюю атмосферу, состоящую из моей безысходности, желания как-то спасти дорогого человека и душащей ненависти к себе, которую даже я упорно не признаю, замирает у своего стула.
— Всё нормально? — тихо спрашивает он, не привлекая внимание.
Глаза-щёлки, которые секунду назад весело щурились, сейчас отслеживали каждое движение, подобно хищнику. Мне фантомно чудится собачье рычание, визгливый лай и бег быстрых лап по земле, отчего я морщусь. В такие моменты мне кажется, что я давно сошла с ума, будучи в коматозном состоянии, после того, как меня по-дурацки сбила машина сразу после экзамена, когда я разговаривала с сестрой по телефону. Возможно, что всё это выдуманный бред моего больного воображения, но тогда я не понимала одного.
Почему так больно по-настоящему?
Я киваю, не таясь смотря в его глаза. Инузука фыркает, но расслабляется и садится на свое место, удачно закрывая меня от всего класса, который заинтересовался заминкой Кина перед собственной партой. Парту Итачи выбрал удачную в плане того, что с этого места достаточно удобно смотреть на всех, краем глаза отмечая позицию каждого, а то, что она около окна не только приятный бонус, —
это возможность сбежать.
Поэтому расслабиться с Итачи было достаточно сложно, каким бы ребёнком он не был. В нём было то самое пресловутое дно без дна, в которое, провалившись, не выплывешь. Если сейчас от него я напрягалась на внутреннем уровне и внимательно отслеживала его движения, то мне было страшно представить, что вырастет из него. Каких ёкаев он подселит в свои чернильно-пустотные глаза с серыми крапинками, обращаясь с ними на ты и играя в сёги, я не знала. Но начинала понимать, почему он задействовал такие радикальные методы, пытаясь спасти единственное, что ему дорого.
Он принял своих ёкаев как родных, продав им свою душу, от которой и так ничего не осталось.
— Пойду я. — будто почувствовав направление моих мыслей, сказал Итачи.
Засунув руки в карманы, он размеренно спускался к доске, около которой его ждал Тетсуя-сенсей, внимательно оглядевший нас троих. Девичьи писки и мальчишечьи фырканья разрезали эту тишину, делая её нелепой. Кин откинулся на стуле, скалясь в ехидной улыбке и поглядывая на меня с крайне заговорщеским видом. Я хмыкнула, будучи полностью согласной с ним. Ох, если бы девчонки знали, что Итачи совсем не доблестный шиноби, спасавший химе и женившийся на ней.
Учиха Итачи, что ты скрываешь в себе?
— Меня зовут Учиха Итачи. — представился мальчишка, оглядев затихший класс. — Я люблю своего младшего брата, совершенствоваться и субординацию. — тонко усмехнулся он на последнее. — Не люблю громких и назойливых людей, слухи о моём клане и несправедливое отношение. Мечтаю защитить одного человека.
Девчонки тут же яростно загалдели, пытаясь понять про кого говорил Итачи. Они яростно обернулись в мою сторону, сверкнув глазами так, будто скоро у них прорежется шаринган. Я устало помотала головой, пытаясь разгладить лоб. Недовольно посмотрев на развеселившегося Инузуку, я взглянула в глаза Итачи, в которых были ничем не скрытые ехидные смешинки. Мы оба прекрасно понимали, что он говорит о своем младшем брате Саске, которого я видела только однажды в виде свернутого пищащего комка, грозящегося вырасти в бесконечного мстителя, коим его сделал его обожаемый старший брат в попытке защитить.
— Паршивец. — произношу одними губами.
Мальчишка правильно меня понимает, но это никак не уменьшает диапазон его паскудства, которым он решил благородно отвлечь меня от депрессивных мыслей. Но, Ками-сама, лучше бы он этого не делал. Когда он подходит к парте, я встаю, ничем не выдавая своих помыслов, но стоит ему отвернуться, я мстительно дергаю его короткий хвост и направляюсь вниз по лестнице, слыша за спиной смешок клыкастого Инузуки. Едва взглянув на Тетсуя-сенсея, я оборачиваюсь к классу, который с интересом ждет что же скажет очередная Учиха.
— Учиха Изуми. — Я люблю дождливую погоду, проводить время со своим другом и узнавать новое. Ненавижу…
Себя, такую никчемно-жалкую, дурацкий клан, гордыня которого его и погубит, свою мать, которая ненавидит меня больше любого живого существа, что убивает во мне маленькую Изуми, льнувшую к ней так, что больно вспоминать.
А ещё этот блядско-несправедливый, жестокий ко всем мир, не щадящий никого. Мир, в котором выжить более нереально, чем умереть, особенно если во всех перепитиях судьбы ты умираешь, как ничего не значащая деталь, которую можно заменить на новую.
Язык прилипает к нёбу, когда я не произношу того, о чём подумала, хотя мне неожиданно этого захотелось. Я никогда не отличалась такой кристальной честностью в плане вещей, которые нужно было скрывать от всех людей, чтобы не прослыть совсем уж сумасшедшей сукой, не воспринимающей никого кроме себя. Периферийным зрением я увидела, как красноволосый Узумаки замер на секунду, а после снова расслабился. Мои полуприкрытые глаза победоносно сверкнули, когда я заметила его оплошность. Я не мнила себя самой умной, потому что прекрасно понимала, что расслабился он только потому, что детей сложно подозревать в чём-то, особенно таких юных, неокрепших птенцов, из которых можно лепить, что хочешь.
Без понятия, что это за дзюцу или разработка фуина, но солгать под ним было достаточно сложно, что для меня было огромнейшей проблемой. Потому что если эта информация вылетит из моего рта, то максимум, что мне светит, это казематы пыточной в компании Морино Ибики и Яманака Иноичи. Нет, возможно, я и хочу как-то остановить надвигающийся геноцид, но это из-за чистого эгоизма и нежелания разгребать всё то, что повлечет за собой восстание, если мне всё-таки удастся выжить.
— Ненавижу лжецов. — говорю полуправду с приторной улыбочкой, от которой меня саму тошнит.
Я оборачиваюсь на Узумаки, что внимательно осматривал меня серыми, будто клинки, вспаривающие мою голову, глазами. Он чему-то удовлетворённо хмыкнул, прикрыв глаза, и повел рукой, призывая к продолжению.
— Больше всего на этом свете я мечтаю выжить. — «и не сойти с ума».
Большого усилия стоит, не подавать чакру в глаза, являя всем на обозрение кровавый шаринган с двумя запятыми-томоэ.
А ещё я слышу фантомный мужской хохот, тяжелые взмахи сильных и мощных крыльев и ласковый шепот на самое ухо, от которого сердце замирает.
— Молодец, Изу-Изу.
Возможно, только возможно, что я давно уже сошла с ума.
