Эгида для самоубийцы

«Осень уже пришла!» - Шепнул мне на ухо ветер, Подкравшись к подушке моей.

— Мацуо Басё.

Подставив голову под руку, я скучающе оглядела класс и вздохнула, откинувшись на стул. Итачи, понимающе приподняв уголки губ в улыбке, на секунду оторвался от своей какой-то занимательной книги и вновь уткнулся в неё, отчего я лишь фыркнула. Переведя взгляд на Кина, бездумно глядящего на стену, я с улыбкой ткнула в него локтём. Кин вскинулся и, сонно моргнув, перевёл на меня недовольный взгляд, на который я даже и не подумала натянуть извиняющееся выражение лица. Капюшон его завозился, а после оттуда выглянула такая же сонная морда, как и у Кина, сверкнув жёлтыми глазищами и тихонько тявкнув. — Тихо, Широмару. — сказал Кин, поправив капюшон. — Если Тетсуя-сенсей заметит, то я мигом отправлюсь на дисциплинарные работы. — зашипел тот, скривившись на последнем словосочетании. — Странное имя для чёрного щенка, у которого из белого только уши. — прокомментировала я, глядя на заспанную щенячью морду. — К вашему сведению, он смотрит сюда уже третью минуту. — ухмыльнулся Итачи, не меняя положения. Посмотрев в сторону сенсея, я увидела недовольный взгляд, на что лишь извиняюще улыбнулась. Тот покачал головой, но всё-таки продолжил рассказывать тему, точно не новую для нас троих. — А Хану ты в расчёт не берёшь, да? — ответила я ему, почесав высунувшегося щенка за ухом. Кин кинул взгляд на Хану, сидевшую впереди на две парты и, откровенно говоря, не справляющуюся с тремя щенками Хаймару. Те тявкали и сплетались в один большой клубок у её ног, отчего она в злости поджимала губы и нервно сжимала карандаш в своих руках. У девчонки не было диковатой внешности, характерной для её соклановцев: клыки не были заострёнными, глаза не напоминали щёлки, а вместо загара была жемчужная белизна. Хотя то, как она на меня тявкнула на детской площадке, когда я искала Кина, меня несколько рассмешило. То ли в силу того, что ментально я была старше, то ли в силу её красивенькой мордашки, меня это совсем не впечатлило. Вот уж по кому было видно, что кровь смешанная. Если судить по оставшимся воспоминаниям, то Киба точно не брал на себя роль Альфы — вряд ли ему бы позволили взять в девушки отпетую кошатницу, как было в эпилоге. Значит, всё-таки место заняла Хана? — Собачникам кровь не важна, им нужна сила и ярость. — вмешался в мои рассуждения Изуна. — Вожак обязан быть сильнейшим в стае, он должен уметь вести её за собой, его мудрости и ума должно быть достаточно для того, чтобы жизнь людей процветала. — Как тогда Инузука умудрялись не потерять всё своё влияние при их характере? — мысленно спросила я, сцепив руки перед собой. — Так перед тобой сидит выводок мудрой селекции их главы. — хмыкнул он. — Инузука-полукровка не такая яростная и агрессивная, как их мать, но она хладнокровнее и спокойнее, что уже даёт ей возможность принимать в дальнейшем более обдуманные решения. Если, конечно, кровь предков не победит. — Она же хим-э-э-э. — растянул Кин, распластавшись по всей парте. — Что ей будет-то? Я вскинула брови на такую картину. Кин редко был таким напряжённым, когда говорил о ком-то, а его тон не скатывался в откровенно пренебрежительную манеру, отчего я, честно, опешила. Растолкав его, на что он недовольно цокнул, я спросила его о взаимоотношениях с химэ клана Инузука, которые больше напоминали войну — с её стороны. Хана воспринимала Кина, как соперника, потому что тот никогда не умел держать язык за зубами и говорил всё, что думал. Он не боялся ни Цуме, что была одной из самых психованных женщин в каноне, ни Хану, которая перенимала от своей матери альфачьи задатки ещё с молоком, что повергло в некий шок не только меня, но и Итачи, который соизволил оторваться от своего интереснейшего чтива. Мне очень захотелось повертеть пальцем у виска и сказать, что он конченный адреналиновый маньяк, но я тактично промолчала, хотя лицо наверянка было слишком говорящим. — И, короче, мы подрались. — выдохнул он, напоследок метнув взгляд в сторону Ханы , которая одними глазами была готова убивать. — Вы что, прости? — сказал Итачи, склонив голову ниже к парте. — И как отреагировала Цуме-сан? — с ноткой интереса добавил он. — Подрались. — повторил он, нервно поправив торчащие каштановые волосы. — А Цуме-сама не только не всыпала по первое число, но и вручила щенка из помёта Куромару, хохоча на весь свой дом. — Это объясняет, почему ты назвал так щенка. — закивала я. — У вас же в клане, давая имена щенкам, стараются не отходить от родительских. Кин на это успел только кивнуть, как к нему с заинтересованным видом обратился Итачи. Какой он сегодня…одухотворённый, конечно. Социальные батарейки что ли полные? — Как итог, у Ханы новая причина не любить тебя лично. — заключил Итачи с таким видом, что я не удержалась от желания пошутить над ним. — Учиха, ты что, сплетник? — нравоучительно сказала я, поправив воображаемые очки. — Для одзисамыты слишком непочтительно относишься к химэ другого клана. Кин на мою фразу выпучил глаза, а после показал на Итачи пальцем, лишь вскинувшего бровь на это, и протянул «Ва-а-аше Высо-о-о-чество», на что я прыснула, зажав руками рот. Итачи пустил смешок и крайне почтительно кивнул, как бы соглашаясь тем, что он величественная королевская особа, отчего уже засмеялся Кин, откинувшись на стул и трясясь всем телом. — Галёрка! — рявкнул Тетсуя-сенсей, впившись в нас взбешённым взглядом, отчего мы синхронно вздрогнули, наверняка взбледнув. — У вас разговоры явно интереснее наших, не поделитесь? — пропустив в воздух Ки, добавил он. Не то чтобы она была страшнее чакры Девятихвостого или злого Изуны, но для вразумительных пендалей самое то. — Простите, Тетсуя-сенсей. — протянул Итачи, улыбнувшись одной из своих самых обворожительных улыбок, из-за которой я точно услышала парочку влюбленных вздохов. — Этого больше не повторится. — По крайней мере сегодня. — пробубнил Кин, скрестив руки. — Надеюсь на это, Инузука. — устало вздохнул мужчина, растрепав короткие красные волосы. Скосив глаза на приунывшего мальчишку, я улыбнулась, поймав его взгляд. То, что мы с Кином помирились на следующий день, неожиданно меня…радовало. Ведь это значило, что невольно я привязывалась к людям, окружающим меня. Вдвойне же было приятнее, когда я, едва выйдя за клановые ворота, чуть лоб в лоб не столкнулась с Кином, нервно поджидающим меня. И когда тот извинился, не отводя своего взгляда и понимая свой просчёт, и протянул мне руку в знак перемирия, то мне ничего не оставалось, как пожать её, сжимая так крепко, словно он её сейчас отнимет. И извинение, сорвавшееся с моих губ тогда не чувствовалось выплюнутым сквозь напряжение наружу — оно скользнуло легко и уверенно. Словно так надо. Я никогда не умела извиняться. Просьба о прощении замирала в горле противным комком и засыхала на глазах не сорванными слезами. А бывало и так, что она вылетала из рта саркастичными растянутыми фразами или произносилась настолько невсерьёз, что удавиться легче. Моим максимумом всегда был щенячье-виноватый взгляд, а после — делать вид, будто бы и ничего не было. Но тут мне искренне захотелось переступить через свои вековые установки, пойти навстречу и протянуть руку. Для меня его первый шаг дорогого стоил, хотя Кин вряд ли об этом догадывался. Посмотрев на свои перебинтованные пальцы, я поморщилась от фантомной боли лопающихся мозолей и онемевших пальцев. Если уж говорить правду, то болело всё тело, а по ощущениям ещё и каждая мышца и сустав. В голове же до сих пор звенел недовольный тон Изуны, приправленный еле слышимой насмешкой: — Встань шире, не зажимайся, выпрямись, замах сильнее, не бойся промахнуться, добавь больше чакры, ползи или умрёшь сейчас… Когда же Изуну стало устраивать моё сюрикендзюцу, то я нервно выдохнула, пока мы не приступили к моему ниндзюцу, с которым у меня лажи было ещё больше. Я откровенно не понимала, как мне распределять чакру на формирование огня, поэтому приходилось это делать методом бесконечных проб и ошибок, на которые Изуна почему-то не ругался, хотя я ожидала обратного (с его характером, складом ума и жизненным опытом…). Буквально пару дней назад у меня получилось выдохнуть адекватный огненный шар, у которого были и нормальный размер, и быстрый залп, и устраивающая нас обоих дальность. Правда, после него я без сил повалилась на деревянный мостик и не могла встать около часа. Но это всё равно ощущалось как победа, а не бесполезные попытки, коими я считала свои тренировки или гонения Айки, на которых я мечтала доползти до кровати, а не задумывалась над всеми своими действиями, анализируя их. Мой голос во все дни тренировок был больше похож на сипение больной старушки, коей я себя и чувствовала, Кин с него посмеивался, Итачи туманно спрашивал о результатах, Шисуи же порывался начать меня тренировать сам, на что я ему отказывала, потому что знала, что тот бы меня обязательно жалел, а мне это нужно в последнюю очередь. Пожалуй, похвала Изуны даже стоила моего состояния нестояния, ведь я и сама испытывала гордость за свой прогресс. Как и в оригинале «Наруто», у меня очень сильное тело — просто находка для тайдзюцу. Так что, канонный учиховский шпагат ждал меня ещё впереди. Вот к кендзюцу Изуна меня пока не собирался подпускать, аргументируя это моим огромным процентом получения ран на его голодных играх (как будто с Айкой было по-другому?!). А вот о гендзюцу… — Изуми, мы идём в кафе «у Момо-сан»! — прикрикнул Кин, хлопнув по парте рукой, отчего я страдальчески поморщилась из-за фантомной головной боли. — А меня чего не спросили? — пробурчала я, скинув недоконченный конспект в сумку. — Может, у меня планы? Или я не хочу? — Ага, а ещё ломаешься сейчас для вида. — кивнул сам себе Кин и вторивший ему Широмару, снова затерявшийся в капюшоне. Я скривилась, кинув в него попавший под руку колпачок от ручки, на что он рассмеялся, легко увернувшись. Не видя за спиной ничего, тот, естественно, наткнулся на того, кто будет в любое время рад надрать задницу этому драчливому Инузука. О, Хана была в неописуемой радости, когда Кин полетел с уровня верхних парт до самой двери, а уж её счастливый оскал просто был эталоном прекрасных между ними взаимоотношений. Ками, я в этот момент почувствовала такую неописуемую женскую солидарность, что просто не удержалась и послала ей благодарный взгляд, на который она удивлённо вытянула лицо. — Злорадствуешь? — протянул Итачи, старательно скрывая смешок. — А ты что, нет? — обернулась я к нему, не скрывая ехидства в голосе, на что тот лишь хмыкнул, встав с места. Пожав плечами, я взяла сумку и спустилась вслед за ним, наблюдая за надувшимся Кином, которому Итачи подкинул его собственную сумку. Широмару тявкал что-то понятное одному собачнику, беспокойным волчком вертясь вокруг его ног. Кин на него досадливо цыкал и называл предателем, но всё же взял на руки и даже умилённо улыбнулся, когда тот довольно замахал хвостом. Хмыкнув, я передёрнулась, ощутив пронзительный взгляд, режущий по самым лопаткам. Найдя взглядом парочку Абураме и Яманака, я лишь кивнула им и поспешила уйти вслед за ребятами. Откровенно говоря, меня напрягал их дуэт, мажущий по всем сканирующими взглядами, лезущий ко всем с дружественными улыбками (Яманака) и высказывающий дотошно идеальное уважение (Абураме). Вроде и всё в них было нормально, не вызывало чётко определяемого напряжения и даже умиротворяло, по крайне мере до летних каникул. Но после них я ощущала, что будто бы с ними было что-то так. Словно они сами стали слишком…пластиковыми, карикатурно ненастоящими, вызывающими опасение одним своим присутствием на подкорке моего мозга. И, как назло, в каноне я не помнила их. Честно, я даже не интересовалась чем-то дальше кланов-основателей или ближайшего окружения Наруто. Да и фанфиков мной было перечитано столько, что я иногда могла путаться в каких-то деталях реалии моей нынешней жизни. От одних техник Абураме и их насекомыми, которых я терпеть не могла, меня морозило, как и от специализирующихся в техниках манипуляции сознанием Яманака, которые для гражданских были цветочниками. Сюр, да и только. Учиха, которые в мире шиноби считались настоящими Дьяволами с их потусторонними красными глазами, недалеко ушли в умах гражданских, будучи полицейскими, которых ни в одном из миров никогда не любили. Я обречённо закатила глаза, чувствуя как хроническая усталость забирается мне на плечи. Как, блядь, Изуна хочет, чтобы я смогла спасти клан, который окружили со всех сторон и который не торопится как-то выходить из этой ситуации? Не говоря уже о Мадаре, репутацию которого надо безнадёжно обелить. Дверной колокольчик выдернул из пучины безнадёжных мыслей, из-за чего я едва повела плечами, сбрасывая задумчивость. Итачи покосился на меня и вскинул бровь, немо спрашивая, мол, что не так, на что я лишь пожала плечами. Как вообще можно было объяснить, что меня тревожит одновременно всё и ничего? Будто что-то поняв, Итачи, прикусил в задумчивости нижнюю губу и подтолкнул меня в сторону стеклянных витрин, к которым уже успел прислониться со скучающим выражением лица. За всё время, что мы дружили (а мы всё-таки друзья, Ками помилуй), я заметила, что Кин не особо любил сладкое, что логично — всё-таки звериного в них явно больше. Вот барбекю у Акимичи, он поддержит с огромным энтузиазмом, мы же с Итачи больше тяготели к рыбе, но не могли не согласиться, когда он предложил на следующей неделе сходить в его любимое заведение, чтобы отпраздновать появление нинкена. Вот кто были настоящими фанатами сладкого, так это мы с Итачи, хотя тот продолжал страстно любить свои паршивые данго, а я просто пробовала всё ради интереса или ради ностальгии по прошлой жизни. Во многих бытовых аспектах эти жизни причудливо пересекались, что невольно вводило в ступор, потому что я почему-то всегда была уверена в том, что в Конохе будут только японские блюда — строгий японский сеттинг. — Что возьмёшь сегодня? — без особого интереса спросил Кин, поправив капюшон своей куртки. — В прошлый раз ты брала дайфуку. Итачи, у тебя я даже спрашивать не буду. — на что мы оба услышали насмешливое фырканье. — Сегодня хочется без экспериментов. — протянула я, проходясь взглядом по ассортименту. Хотелось чего-то…привычного для прошлой меня, той, что отдавала предпочтение хорошо проверенному старому, а потому страстно любила одни вещи на протяжении многих лет. — Хочется каких-нибудь кислых тянучек, есть у вас такие Момо-сан? — уже обратилась я к молодой девушке, которую наша компания, приходящая к ней каждую пятницу, смешила. Та на мгновение задумалась, прижав указательный палец к губам, а после просияла и умчалась в совершенно противоположную сторону. Смахнув волосы, выбившееся из причёски, та сильнее закрепила платок на голове, и протянула мне несколько упаковок, ещё не раскрытых и не выставленных на витрину. Момо-сан что-то говорила о том, что новинки привезли прямиков из страны Чая, но, честно, я её не слышала. Всё моё внимание на данный момент принадлежало прозрачной упаковке клубничных ленточек, от вида которых язык чуть ли не свернулся в трубочку от фантомной кислости. — Бе-е, — скривилась шатенка, сощурив светло-карие глаза, — Как ты ешь эту кислятину, Лера? Я широко улыбнулась, прижав упаковку к груди. — Моя прелесть. — протянула я, театрально возводя глаза к высоткам города. Переглянувшись, мы расхохотались, старательно цепляясь друг за друга в попытке устоять на месте. — … ми? Изуми? — растормошил меня Итачи, мазнув по моему лицу внимательным взглядом, отчего я недовольно скривилась. Кивнув ему, мол, что всё в порядке, я заплатила за покупку и, не глядя на неё, быстро засунула ту в сумку и выскочила из магазина. Грудная клетка панически вздымалась, пока глаза скакали по разношёрстной толпе прохожих, стараясь что-то выцепить, чтобы банально отвлечься. Я ненавидела это. Ненавидела свои воспоминания, возникающие в такие обыденные моменты, за то, что выворачивали меня наизнанку, заставляли себя чувствовать скулящей размазней, слабачкой, цепляющейся за людей, которых даже не существует. Но как же, блядь, было больно. Боль свербила в этом тщедушном мышечном органе, качала по венам не кровь, а какие-то остатки прошлой жизни, будто бы насмехаясь, злорадствуя надо мной. Тебе никогда не избавиться от этой ноши. Едва попрощавшись с Итачи и Кином, которые явно были взволнованы моим нестандартным поведением, я помчалась по бесконечным улочкам Конохи, старательно огибая скопления людей. Глаза горели, я чувствовала, как потоки чакры равномерной струйкой стремилась к глазным чакроканалам. На лицо налезла совсем невесёлая усмешка, а горло запершило от смешков, вырвавшихся наружу. Закрыв ладонями лицо, я качнулась, а после скатилась по стене. Глаза, на удивление, были сухими, ни одна чёртова слезинка не смела скатываться, пока лицо оставалось идентиферентым, застывшим каменным изваянием. Страшная тоска шарилась по моим воспоминания, варварски вытряхивала их из самых затаённых уголков и радостным визгом топталась по ним. Сжав ткань в области сердца, я ощущала его неправильный медленный стук, ощущая себя каменеющей статуей, попавшей под взгляд Василиска. Высокая тень едва коснулась моих ног, но я даже не пошевелилась — настолько мне стало вдруг всё равно. Скосив взгляд на мужской силуэт и увидев знакомую полицейскую форму, я недовольно поджала губы. Мне не хотелось, чтобы Айка узнала о такой глобальной оплошности с моей стороны. Мужчина, такой же темноволосый и черноглазый, как члены клана, сощурил глаза, в которых отразилась тень узнавания. Оперевшись об колени, тот наклонился и, выдохнув, спросил с едва заметным оттенком неуверенности: — Дочь Айки-сан, верно? Я лишь согласна качнула головой, наблюдая за выражением лица мужчины. Раз он обратился к Айке на -сан, то явно не близок с ней, что хорошо, и ранг имеет ниже, чем у моей достопочтенной матери, что уже не очень хорошо. Как младший по званию, тот обязан сообщать всё старшим, а ситуация, когда он находит дочь вышестоящего командира заныкавшейся в какой-то подворотне с признаками то ли предстоящей истерики, то ли панической атаки, предполагает именно это. Сомкнув веки, я смиренно выдохнула, предчувствуя тренировку на грани избиения и нравоучительные эпосы о недостойном поведении члена клана Учиха. — Не хочешь выпить чаю? — вдруг выдал мужчина, посмотрев на меня с таким отчаянием, что мне оставалось лишь удивляться. — Вы что, маньяк? — подозрительно оглядев мужчину снова, но уже более внимательно, старательно зацикливаясь на языке тела и выражении лица. Ничего подозрительно в них не было. — Ч-что? Нет, я-я… — нервно начал тот, а после поджал губы, угрюмо уставившись на меня. — Я ничего не скажу Айке-сан. Подняв бровь от подступившего новой порцией удивления, я с неким непониманием смотрела на мужчину, который лишь в тени казался им. Черты лица только-только заострялись, оставляя позади детскую припухлость, чернильные глаза смотрели настороженно и взволнованно — в них не было ни толики лжи, а короткие пряди, вроде бы каштанового цвета, ежом топорщились во все стороны. Фыркнув, я расслабилась, отчего парнишка облегчённо выдохнул, скосив свои глаза на моё лица. Тот пальцами постучал по вискам, мизинцем едва касаясь собственных ресниц, отчего я благодарно кивнула. Чакру подавать к глазам-то я не переставала, потому шаринган и горел, но я уже банально переставала это замечать. Спасибо урокам Изуны. Помолчав какое-то время, я, цепляясь за стену, поднялась, чувствуя в теле неимоверную тяжесть, пока парень дотошно оглядывал меня, будто бы был готов подхватить меня в любой момент. Сравнявшись с ним, я подняла голову и, пустив смешок, обошла его. — Вы обещали мне чай. — пожала я плечами на его удивлённое лицо. Пройдясь ладонью по волосам, тот лишь кивнул и быстрым шагом догнал меня, непринужденной походкой огибая не только местных жителей, но и патрули полицейских, отчего в груди поселилась благодарность. Вряд ли бы остальные сотрудники страдали таким же благодушием, как этот неизвестный Учиха. Затормозив перед входом в здание, тот обогнул его, встав ровно перед окнами и тихо свистнул — для шиноби с улучшенными органами чувств это проблемой не было. Из окна выглянула темноволосая макушка девчонки помладше и недоумённо уставилась сначала на меня, а потом на моего сопровождающего. Тот кивнул на меня и, махнув рукой, отправился к главному входу. Девчонка на секунду исчезла, а после, сцепив меня за шкирку, переместилась в кабинет, оставляя на полу одинокие листья, видимо, от шуншина. Зашипев, я сглотнула неприятный комок в горле и недовольно посмотрела не девчушку, пустившую умилённый смешок. Бесцеремонно взяв меня за руку и усадив меня на добротный деревянный стул, та танцующей походкой направилась к электронному чайнику. — Всё страньше и страньше. — сказала я в пустоту, не слыша ни мягкого девичьего смешка, ни щелчка вскипевшего чайника, ни скрипа открывшейся двери. Кружка, соприкоснувшаяся с тихим звоном со столом, привела в чувства, а запах мятных листьев заставил довольно улыбнуться. Холодными пальцами обхватив посуду и поднеся её к носу, я благодарно посмотрела на расслабившегося парня, до этого взволнованно перебирающего какие-то бумаги, и девушку, сцепившую ладони в замок и уставившуюся на меня с некой долей любопытства. — Семпай, а ты не говорил, что у нас сегодня будут гости. — протянула она, игриво посмотрев на нахмурившегося парня. — Камеко, имей приличия. — досадливо цыкнул парень, переводя взволнованный взгляд с девушки на меня. — Простите… — пробормотал он, опустив взгляд. Смешок сначала грозившийся сорваться с губ, так и застыл в горле, а я вся замерла, ощущая неприятный комок в груди. Мне не было приятно его пресмыкание, напряжённость и взволнованность из-за звания моей матери. Вся эта система иерархичности, от которой меня уже тошнило, вызывала удушливое желание взять и послать её к черту. Представив лицо Айки, когда та негодующе сжимает зубы из-за подступающего бешенства, сузившиеся агатовые глаза и пульсирующую венку, пересекающую лоб, я мрачно ухмыльнулась, послав ей немой посыл идти нахер. — Меня зовут Изуми. — твёрдо добавила я, вцепившись взглядом в чернильные глаза паренька. — Я не моя мать, и не стоит меня с ней сравнивать. Для собственного душевного спокойствия. — хмыкнула я напоследок, ободряюще подмигнув ему. — Так ты дочь Айки-сан? — присвистнула та, посмотрев на меня уже сканирующим, изучающим взглядом. Осмотрев моё лицо, которое и в правду было слишком похоже на лицо Айки, та на секунду замерла на цвете моих волос, а после кивнула чему-то понятному только ей. Обхватив локон, выскользнувший из привычной косы, я ностальгически приподняла уголки губ, припомнив, что от Изао в моем генофонде был только этот непривычный для учиховской массы русый цвет. — Семпай, а ты не думал представиться нашей маленькой гостье? — Ох, точно! — опомнился тот, вскинувшись на собственном стуле, — Кагэн. — протянул мне тот руку, что я оценила, пожав её. Кагэн и Камеко оказались очень приятными для Учиха, предпочитающих не выделяться фонтанирующими эмоциями. Кагэн постоянно волновался, боялся сделать что-то не так и неловко задевал ближестоящие предметы, отчего те сваливались со стола, на что тот мученически вздыхал. Но меня умилило, как он не боялся показывать истинное лицо — он был собой. Неловким, запинающимся, отчитывающим Камеко за безалаберное ведение документации, беспокоящийся за моё самочувствие, — настоящий, похожий на факел, освещающий дорогу. Камеко же была похожа на игривые языки пламени, ласково лижущие тебя за кончики пальцев, огревающие своим теплом, но не сжигающие в своём кострище. Смешливая, посылающая игривые улыбки миру, танцующей походкой отодвигающая учиховские устои, меняющая по себя и отказывающаяся меняться ради других. Внучка старейшины Сецуны, называющая того «закостенелым старым пнём» просто не могла быть другой. Кагэн ворчал на её неуважение к «вышестоящим», но, не скрываясь, пускал смешки и сверкал чернильными глазами. Я пробыла у них до вечера, а потом, добродушно попрощавшись, отправилась на клановую территорию. Кивнув Кику-сан, которая через пару часов должна была уже закрывать лавку, пройдя по центральной улице, я оказалась перед изящным в своей строительной архитектуре домом Главы. Постучав по деревянным створкам и дождавшись, когда передо мной появится доброжелательное лицо Микото-самы, не утратившей своей исконно лунной красоты ни на миг, я попросила позвать Итачи. Отвернувшись от дома, я уставилась на подкрашенный мон клана, зацикливаясь на цветовой гамме. Красный — цвет крови, его ни с кем не спутаешь, агрессии (в нашем случае безумия, клёкотом бьющееся в черепной коробке), войны, стучащейся во все окна. Бесконечной войны с самого появления нашего клана на страницах истории. Обречённые лить крови и обречённые умирать во имя неё. Белый — цвет чистоты и невинности, отдающий первой детской радостью, когда в руки ложится ещё чистое оружие, не убившее ни одного врага, отражающее наивное припухлое лицо. Но, едва мотнув головой, я вижу похоронный саван, кристально белый и чистый, смертельно белое лицо, на котором выступают уродливые трупные пятна, чувствую на глазах идеально-белые бинты вместо провалов, а в нос забивается запах предстоящей кремации. Тошно. — Звала, Изуми? — спрашивает Итачи, покачивая в руках маленькое тельце своего младшего братишки. Отвлёкшись на Саске что-то пролепетавшего во сне, тот склонился и послал ему свою самую чистую и широкую улыбку, которую я когда-либо видела. В его пустотных глазах я впервые вижу наплыв восторженной радости, щемящей нежности, и, Ками, такой искренней и долговечной любви к этому маленькому человеку. У меня перехватывает дыхание, а безумие, щупальцами охватывающее мою голову, забивается внутрь моего подсознания, и я снова перевожу взгляд на мон клана. Красный и белый — это любовь, чистая и искренняя, пылающая и сжигающая, защищающая и оберегающая, дающая силы жить дальше. — Знаешь, Итачи, — начала я, посмотрев на мальчишку, внимательно сканирующего меня, — сегодня я поняла кое-что новое. — ухмыльнулась я. — И что же? — заинтересованно поднял он бровь, равномерно покачивая Саске на руках. — Это как-то связано с тем, что произошло днём? Хмыкнув на его замечание, я послала ему извиняющийся взгляд, на что Итачи кивнул, понимая и принимая. В груди затеплился комок благодарности к такому другу, который когда-либо у меня был. — Учиха — это любовь. — ответила я на его вопрос, посмотрев на умиротворённое лицо Саске понимающим взглядом, отчего Итачи непривычно зарделся, полыхнув щеками, на что я мягко рассмеялась. Недовольно насупившись тот оглядел мой взбодрившийся вид, а после, уловив что-то за моей спиной, мстительно ухмыльнулся и приосанился, явно готовый отомстить в Эдо за зло, причиненное в Нагасаки. За спиной заструился лёгкий ветерок, а затем на землю упали непривычные для этого времени года редкие зелёные листья. На плечи легли горячие ладони и мягко сжали, придвинув к себе. Щеки невольно заполыхали, отчего Итачи, не скрываясь, лучился довольством. Вскинув голову, я натыкаюсь на прикрытые обсидиановые глаза, наблюдающие за мной с радостной улыбкой. — Привет. — тихо говорю, не отрывая взгляда. — Привет. — также тихо отвечает Шисуи, отчего мне хочется невольно потупится, прикрыв пылающее лицо за завесой волос. Да что за ерунда?! Тряхнув головой, я сбрасываю это чарующее наваждение и, отстранившись, более осмысленно оглядываю Шисуи. Испачканная землёй и травой одежда, кончики пальцев со следами копоти, растрёпанная ещё больше, чем обычно, причёска, да и общий помятый вид, прямо говорят о том, что он был на тренировке. — Я думал, что ты уже ушёл домой. — произнёс Итачи, тоже пройдясь по виду Шисуи. Значит, вдвоём всё-таки тренировались. — Решил попробовать новую технику. — пробормотал тот, пройдясь ладонью по своим встрёпанным вихрам. — Надо будет откорректировать исполнение. — хмыкнул он, явно что-то уже прикидывая в своей голове. Я частенько ходила на их спарринги, когда выкрадывалось лишнее время. Их сила, отдача, скорость, исполнение — всё говорило о том, что единица измерения у них совсем другая. Изуна, как-то понаблюдав за одной из тренировок, коротко хохотнул и сказал, что был бы не против скрестить клинки с такими соперниками, на что я фыркнула. Сэнгоку Джидай однажды, Сэнгоку Джидай навсегда. Сейчас Шисуи работал над разработкой улучшенной версии шуншина, абсолютно бесшумной и не отслеживаемой сенсорами. Кажется, что начинает вступать в силу тот этап, когда он получит своё легендарное прозвище Шуншин но Шисуи. Если сравнивать с двумя гениями, то моих сил с ними тягаться откровенно не хватало. Мои мозги были не гениальными, а всего лишь взрослыми, что было одновременно моей силой и слабостью. Например, было сложно перенастроиться с привычных движений на те, что были необходимы для выживания, чакра, которая для жителей этого мира была привычна, воспринималась мной как неконтролируемый третий костыль, что раздражало и заставляло чувствовать себя дефектной. Но стоило подправить контроль на чакрой, как раскрылся другой мой талант — гендзюцу. Бесконечный простор фантазии, постоянное сканирование окружающей среды, поиск более простых путей, заставляли работать шаринган на износ. — Итачи, ужин! — донёсся до нас ласковый голос Микото-самы. Попрощавшись, мы отошли от дома Главы и пошли в направлении дома Кагами-сана. Точнее, пошёл Шисуи, сцепив мою руку и утянув за собой. С губ сорвался смешок, которому вторил довольный вид мальчишки. Задумываясь над техникой шуншина, я на секунду вспомнила кадры из аниме, когда из-за усовершенствованной техники казалось, будто за ним мчится огромное множество клонов. И тут меня настигло сознание. Какого чёрта он заливал про совершенствование шуншина, если уже прекрасно им владеет? Он соврал. Когда я уже хотела задать вопрос, то вовремя оборвала себя. Не время и не место, клан и деревня буквально кишат сверх людьми, а у стен в прямом смысле могут быть уши, поэтому стоило быть более осмотрительной. Привычно сложив сандали и направившись прямиком в ванную, я краем глаза увидела переглядки Кагами-сана и Шисуи. А стоило зайти в ванную комнату и незаметно выдохнуть, то взгляд зацепился за глазные капли, оставленные на краю раковины. Не подав вида, я приветливо поздоровалась с Кагами-саном, поспрашивала об его делах и поинтересовалась об успехах в сёдо, на которые тот мученически пожаловался. Шисуи же был задумчив и довольно часто выпадал из разговора. Когда Кагами-сан предложил остаться на ночь у них, я отговорилась тем, что и так слишком часто у них ночую, поэтому сегодня пойду домой. Тот понятливо кивнул и больше не предпринимал попыток меня уговорить, что пытался сделать Шисуи, но настолько вяло и неубедительно, что мне едва удавалось сдерживать насмешливое фырканье. Мальчишка сдулся, обиженно скрестив руки, но, когда я уже собиралась уходить, молча встал и пошёл меня провожать. Между нами молчание, тягостное и оставляющее после себя неприятный вкус. Его руки скрещены в попытке закрыться, мои погружены в карманы штанов. Обсидиановые глаза сканирующе-взволнованно проходятся по моему силуэту, агатовые нарочито безразлично скользят по местности и едва затрагивают мальчишечью фигуру. Сначала тот нервно начинает стучать пальцем по собственному предплечью, а после он резко останавливается, хватаясь за мою руку и сжимая забинтованные пальцы. Когда Шисуи хочет заговорить, я лишь прикрываю его рот собственной ладонью, призывая к молчанию. — Я понимаю, что есть вещи, о которых ты не можешь мне говорить. — начинаю я, вглядываясь в не по-детски серьёзное лицо. — Всё нормально. Я не обижаюсь, не считаю себя брошенной и всё в таком духе. Отведя мою ладонь, тот собирает наши пальцы в замок, и, прижавшись лбом к моему плечу, едва слышимо спрашивает: — Между нами всё хорошо? — горячий воздух проходится по шее, отчего по спине пробегаются мурашки. Сжав его пальцы, я на секунду прислоняюсь своей макушкой к его виску, и шепчу: — Хорошо. Это слово будто ставит точку в накопившемся напряжении, заставляя его лопнуть, как мыльный пузырь. Шисуи отлипает от моего плеча и лучезарно улыбается, смотря на меня благодарным взглядом, в котором с новой силой клубилось ещё что-то, но я не успела понять что именно, потому что тот, снова сцепив мою ладонь, рысью направился в сторону моего дома. Ветер, пробежавшийся по его чернильным кудрям и всколыхнувший мои русые пряди, напомнил о кое-каком важном событии. Дёрнув его руку на себя, я остановила его и с самым серьёзным выражением лица спросила: — Что хочешь на день рождения? Тот недоумённо поглядел на меня, а спустя пару секунд, досадливо закатил глаза. Потянув меня за собой, но уже в более размеренном темпе, тот прокручивал мой вопрос и, судя по виду, совершенно не знал на него ответа. — Не знаю. — пожал он плечами. — Мне ничего не нужно из того, чего бы не мог позволить себе я или финансы моей семьи. — Ай-ай, как нескромно, Ши-чан. — протянула я, игриво улыбаясь на его вспыхнувшие уши. —Серьёзно, ничего? — разочарованно произнесла я, вздохнув. — Может, день с тобой? — предложил он, пройдясь пальцами по кудрям. — Ты практически каждый свой свободный день проводишь со мной, Шисуи. — напомнила я. — Где же тут подарок? — Но ты самый настоящий подарок, Изу-чан. — горячо возразил он, притянув меня ближе к себе, заставляя чуть ли уткнуться в свою шею. Замерев на секунду от накатившей нежности напополам с благодарностью, ударила его по плечу, на что Шисуи лишь шкодливо улыбнулся, а я, поджав губы, выдала: — Дурак. Мальчишка лишь согласился, явно для виду, и, проводив меня до дома, скрылся в тенях улочек клана. Проводив его взглядом, я закрыла за собой дверь и, добравшись до своей комнаты, улеглась на постель и уставилась в потолок. Надо было подумать.

***

Меж тем приближался октябрь, а у меня так и не было идей, что дарить человеку, который сделал для меня много важного. Итачи советовал подарить оружие, на что я скептически хмыкала, а Кин, когда я подкатила к нему с таким вопросом, сразу сказал, что ничем мне не поможет. — Это почему? — недоумённо спросила я, водя рукой по холке Широмару. — Для меня самый настоящий подарок — это провести тренировку на выживание с Цуме-сама, или какая-нибудь суперкрутая техника клана, или прочная экипировка. — замечтался Кин, но, придя в себя, недовольно клацнул зубами. — Ну, ты поняла, да? Это явно не то, что ты ищешь, спрашивая нас с Итачи об этом. Итачи согласно кивнул, цепляя палочками рис. Вздохнув, я задумчиво уставилась на свои сэндвичи с тунцом, чувствуя, что в голове предложенных идей в ней ноль. Укутавшись в высокий ворот кофты из-за накатившего ветра, я с некой радостью оглядела свои ноги, на которых наконец-то красовалась закрытая обувь с дышащим сетчатым материалом. Спустила я на неё практически все свои накопленные до сентября деньги, но ни о чём не жалела. Носа коснулась железная застёжка, отчего я недовольно сморщилась. Потеряв всякий аппетит, я закрыла бокс и открыла термос, с наслаждением вдохнув запах мяты и примешавшийся к ней аромат лимона, отдающий кислинкой на языке. Из-за мяты сразу вспомнились посиделки с Кагэном и Камеко, вызывающие расслабленные улыбки на моём лице. Думаю, что зайти после академии к ним будет не лишним. — Кому ты делаешь подарок на день рождения, Изуми? — с любопытством спросил Кин, склонив голову к плечу. — Я думал, что кроме нас у тебя друзей нет. Я возмущённо надулась, яростно подыскивая любую вещь, что полетит в сторону Кина. — Псина сутулая! — вздохнула я с раздражением, кинув в него мячик Широмару, закатившийся под скамейку. — Конечно, есть. — Они нашего возраста? — скучающе вмешался Итачи, старательно прожёвывая каждую рисинку. Молчание явно было ему ответом. С одной стороны, Кин и Итачи были одногодками моего тела, Кагэна и Камеко я могла считать хорошими приятелями. Общаться с ними мне было довольно легко, потому что те были одногодками меня из прошлой жизни. Я припоминаю, что до смерти я успела отпраздновать свой восемнадцатый день рождения, а Кагэну только в этом году исполнилось семнадцать, Кимеко же была младше на два года. А Шисуи… — Так кому она дарит подарок, Итачи? — спросил Кин, не дождавшись моего ответа. — Шисуи. — лаконично ответил тот, тоже вытащив термос, но уже с зелёным чаем, от вида которого я скривилась. — Тот самый? — протянул он, косясь на меня очень любопытным взглядом. — Он друг вообще? — хмыкнул он, оскалившись. — Кин, он совершенно другая константа. — ухмыльнулся Итачи. Кин ухмыльнулся ему в ответ, чему-то понятливо хмыкнув. — У нас в клане тоже есть такие замашки. Только называется это по-другом… — не закончил тот, как Итачи всунул ему в рот онигири. — Не порть мне всё. — перебил собачника Итачи, доброжелательно щуря глаза. — Я вам не мешаю? — подняла я бровь, оглядывая их немую пантомиму. — Ты нас дополняешь. — прочавкал Кин, недовольно косясь в сторону Итачи. — Фу, она с рыбой! Как ты мог? — проскулил он, шаря в сумке в поисках воды. — А ты рот чаще открывай, и я познакомлю тебя с рыбой фугу. — прокомментировал тот, смахнув мешающую чёлку. — Это ещё что за отрава, блин?! — проканючил он, стараясь перебить рыбный запах. Я рассмеялась, кинув Кину запасную бутылку воды, на что тот благодарно улыбнулся. Широмару устроился на моих коленях, видимо, решив, что хозяин совершает слишком много телодвижений. Зевнув, я скосила глаза на часы и, побросав свои вещи в сумку, посмотрела на своих друзей: — Мы не опоздаем? — Опоздает Кин, если будет долго копаться. — сказал Итачи, тоже собрав свои вещи. — Чего сразу я, а? — проворчал он, закидывая свои руки нам на плечи. — Опоздаем мы! Я почти умилилась, но, увидев лицо Итачи, застывшее каменной маской, почувствовала что-то неладное. — Ты что, вытер об меня свои жирные после мяса пальцы? — тихим голосом, в котором явно чувствовалась угроза, начал он. — А что, если и да? — оскалился Кин, отойдя на безопасное от Итачи расстояние. Мой голос, промчавшийся перекати-полем между ними, стал началом их сегодняшней битвы из серии «сдохни или умри»: — Здоровья погибшим. Закинув сумки всех троих на плечи и поманив за собой Широмару, я спокойно спустилась в аудиторию, где уже успела скопиться куча народа, недоумённо смотрящая на три сумки в моих руках. Скинув те на парты, я стала ждать своих соседей, но те не прибыли даже после того, как зашёл учитель. Тетсуя-сенсей, оглядев аудиторию и не найдя моих соседей по парте, лишь вопросительно поднял брови, на что я пожала печами. Они могут быть где угодно: от кабинета директора до полицейского участка. Смачный шлепок врезавшегося в дверь тела на секунду погрузил аудиторию в тишину, а после дверь со скрипом отворилась, явив всем взмыленных мальчишек, за шкирку притащенных стройной, как персиковая ветка, и хрупкой, как стеклянная ваза, преподавательницей по икебане, улыбающейся настолько жутко, что стало страшно даже непробиваемому Узумаки. — Харука-сенсей?! Почему мои ученики у вас? — спросил удивлённо мужчина, взяв себя в руки. — Это я у вас хочу спросить, Тетсуя-сенсей. — лаконично ответила та, поставив Итачи и Кина на ноги, — Я нашла их в собственной клумбе, надеюсь, что удовлетворила ваш интерес. Сжав рот, чтобы не расхохотаться вслух, я скатилась по стулу, едва потряхивая плечами. Харука-сенсей была известна своим ужасно-строгим характером, она была одним из самых требовательных преподавателей, считавших свой предмет невероятно важным. Она уже несколько лет добивалась того, чтобы икебану вели для всех детей, а не только для девочек. Так что, я заранее не завидовала Итачи и Кину, которые, наверняка, станут её первыми подопытными в этой стезе. — Тетсуя-сенсей, я надеюсь, что вы не будете против, если на отработки те будут ходить ко мне? — произнесла она, практически ласково оскалившись. — Конечно, нет, Харука-сенсей. — ответил красноволосый мужчина ей. — Чудненько. — промурчала она, обернувшись в сторону аудиторию. — Изуми, детка, я надеюсь, что ты всё расскажешь мальчикам? Мгновенно выпрямившись и состроив серьёзное лицо, я согласно покивала, на что та хмыкнула, оценив собственную муштру. Ребята, полыхающие своими ушами, и недовольно косившиеся друг на друга, вынудили меня с громким звуком уткнуться в парту и скулить от смеха, грызя карандаш. — Заткнись, Изуми. — хором сказали они, отчего я с новой силой затряслась от смеха.

***

Оставив Итачи и Кина, я не преминула зайти в полицейский участок. Поздоровавшись с дежурным, я поинтересовалась, где мне найти Кимеко и Кагэна, на что получила скептический взгляд от рослого мужчины. — Ты уверена, что к ним? — переспросил он. — Слушай, Изуми-чан, верно? Водиться с ними, а особенно с Кагэном, дело паршивое. — начал тот, но я его перебила. — Это ещё почему? — сощурилась я, скрестив руки. — Кимеко плюёт на традиции клана, портя настроение уважаемому старейшине Сецуне, а у Кагэна нет и никогда не будет шарингана. — объяснял мужчина мне, как ребёнку, отчего злость заструилась по венам. — Ты перспективная девочка, а Кагэн — бракованный. Водиться с ним, себя не уважать. Бракованный?! Милый парнишка, заботящийся о неудобстве свалившейся ему на голову девчонки, но не имеющий кланового мерила силы — бракованный? Что, блядь, с этим миром не так? — Меня не волнует, считаете вы Кагэна бракованным или нет. — начала я, незаметно для себя подав чакру к глазам, — Меня волнует его местонахождение, а не полезность, измеряемая кланом. Мужчина недовольно нахмурился, и явно собирался учить зарвавшуюся малолетку уму разуму, но всю спесь с него сбила вспышка Ки очень знакомой девушки, что с трудом удерживала на лице благодушие. — Тихо-тихо, Изуми-чан. — успокаивающе начала появившаяся девушка, опустив руку на моё плечо. — Ваши бумаги, Рикуто-сан. — гораздо холоднее произнесла она. Подталкивая меня к лестничному пролёту, та начала щебетать что-то о том, что не ожидала увидеть меня тут, что приятно рада нашей встрече, что у неё для меня есть новый сорт чая, который точно-точно должен мне понравиться. Раскрыв дверь, та снова заставила меня присесть на стул, пока я варилась в собственной злости, ловя взволнованные взгляды оторвавшегося от бумаг Кагэна. — Давно у вас так? — тихо спросила я под звук закипающего чайника. Кагэн будто разом окаменел, неуютно поведя плечами, а Кимеко обессилено сжала кулака, раздувая от злости ноздри. — Давно. — коротко ответил Кагэн, пожав плечами так, будто это ничего не значит. — Послушай, на самом деле это ничего не значит. Если их не слушать, то это и вовсе похоже на комариный писк… Встав с места и хлопнув ладонями по столу, я яростно смотрела на замолчавшего Кагэна, смотрящего на меня в ответ с самым настоящим безразличием, выкованным и выращенным собственными руками. — Почему ты соглашаешься с ними? — шёпотом вопрошала я, трясясь от бешенства. — Они все считают тебя ничтожеством, бездарностью, апогеем разочарования. Тебя это устраивает? — выкрикнула я, чувствуя подступающие слёзы. — Изуми-чан, не стоит. — попыталась меня успокоить Кимеко, ласково пройдясь по плечу. — Потому что это правда. — перебил парень нас обоих, взглянув в мои глаза с долей понимания и обречённости. Притом он не смотрел на мои глаза с завистью или обидой, не жаждал выслужения, а даже соглашался с мнением того отребья, признавая себя никем. — То-чан, мне кажется, что мамочка меня не любит. — шепчет маленькая девчушка, утыкаясь в мужскую шею и не видя кривую улыбку на лице её отца. — Почему, чёрт побери? Я ненавижу её, ненавижу… — шепчет подросток в моём лице, сидя за родительским столом. — Я была будто лишней, не входящей в число ею любимых внуков, всегда ею обделяемой несчастной сироткой, она всегда смотрела на меня как на ничтожество. Заставляла чувствовать себя такой! Она меня не любила, и за это я её никогда не прощу. — сказала я, смотря в опечаленные отцовские глаза, на дне которых была вина. — Ничтожество. — бросает темноволосая женщина, отворачиваясь от меня, пока я продолжаю харкать кровью на тренировочном поле. Взрослая девушка с безразличием рассматривает надгробные плиты, останавливаясь на дате 19.03.2017, а после, с едва заметным оттенком неприятия, оглядывает тех, кого эта женщина когда-то приняла. Кого угодно, но не её. Кимеко отвернулась, едва всхлипнув, а я панически сжала его окаменевшие ледяные ладони, обхватывая худые запястья горячими пальцами. Потянув его на себя, я глазами впилась в его лицо, пытаясь привлечь его внимание. Когда тот осознанно посмотрел на меня, я ногтями вцепилась в его кожу и твёрдым голосом начала говорить: — Кагэн, ты не ничтожество, не бездарность, не никчёмность. — отгоняя накатившие воспоминания, говорила я. — Ты — особенный, потому что ты горишь намного ярче тех, что кичится своей силой, ты — важный, потому что не ослеплён проклятием ненависти, в тебе есть свет, есть жажда жизни, есть желание быть счастливым каждую минуту. Никто не имеет право считать тебя никчёмным, запомни, пожалуйста. Ведь, есть люди, которые верят в тебя, любят тебя, в конце концов, для них ты важен! — выкрикнула я, сморгнув слёзы. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Вцепившись в его форму, я разревелась, выплакивая всю ту несправедливость, обрушившуюся на Кагэна, несмотря на то, что он был этого достоин меньше всего. Я плакала, смывая с собственной души вину, потому что когда-то я тоже была неправильной. — Ты чего, Изуми… — трясущимся голосом вопрошает Кагэн, когда его маска безразличия трескается, являя такого же травмированного ребёнка, как я. — Не плачь, ты же сильная… — Плакать — это не п-плохо, не сты-ыдно. — заикаясь и сглатывая сопли и слёзы, гнусавю я. — Если плачеш-шь, значит, живой ещё, з-значит внутри ещё что-то осталось, болит, надры-ывается и просит о п-помощи. Кагэн застыл на мгновение, сжав меня со всей силы, а после, закрыв предплечьем собственное лицо, заплакал.

***

— С чем хоть пожаловала изначально, Изуми-чан? — гнусаво вопрошает парень, даже не пытаясь делать вид, будто коллективной истерики не было. Отпив цветочный чай и икнув, я укутываюсь в одолженный у Кагэна жилет и, неловко поджимая пальцы ног, бурчу: — Что можно подарить на день рождения? — Мальчику? — прорезает комнату смешок Кагэна, но недовольный взгляд Кимеко заставляет его захлопнуть рот. — Он важный для тебя человек? — мягко спрашивает она, заправив за уши тёмные короткие пряди. — Очень. — согласно киваю я. — Он очень многое сделал для меня. — Тогда я думаю, что ему будет достаточно, если этот день ты проведёшь с ним. — на секунду посмотрев на Кагэна, говорит девушка. — Кимеко, так не пойдёт. — насупливаюсь я. — Шисуи так же сказал, но меня это не устраивает! Лицо Кагэна на секунду вытягивается, но быстро становится беспристрастным, хотя глаза горят лихорадочным интересом. — Видишь, как он тебя ценит. — пускает смешок Кимеко, обхватывая мои плечи. — Тогда подари ему что-то особенное. — Шисуи сказал, что у него всё есть и ему ничего не нужно. — надулась я, вспоминая его по учиховски довольное лицо. — Ты чем меня слушаешь, бака? — щёлкает она меня лбу, отчего я недовольно морщусь. — Подари ему что-то сделанное своими руками. Сшей, нарисуй, свяжи, в конце концов! Шитьё? С ним я не то что на «ты», а на «Ваше Величество». Мой максимум — это зашить дырку. Счастье, конечно, если ещё удачно. Нарисовать? Мой опыт в художестве был на любителя, да и рисование свои любимым дело я перестала считать в классе шестом. Удачно у меня получалось рисовать только цветы и животных, но с анатомией людей была дикая беда. Оставалось вязание, которым я в последний раз интересовалась на уроках труда в седьмом или восьмом классе. Не открытку же мне делать? — Кимеко, а ты умеешь вязать? — тихонько спросила я, подняв на неё взгляд. Та даже не удивилась моему вопросу.

***

Не успел закончится сентябрь, как я обнесла несколько лавочек и магазинов в поисках нужных мне ниток, спиц, каталогов, советов от местных домохозяек и бабулек, я даже успела подойти с этим вопросом к Харуке-сенсею, отчего та на секунду утратила контроль над своим лицом, явив мне чистый шок. Та что-то пробормотала про шитьё, и я от неё отстала, но с тех пор та на меня стала посматривать с большим уважением. Совсем пещерным человеком считала? И вот, когда я, готовая покорять новые вершины и одухотворённая до одури, открыла первый каталог, то на меня сошло озарение, упавшее на мою пустую голову кирпичом. Я совершенно не воспринимала объяснения через картинки, не видя примера перед глазами. Успела и покричать в подушку, и страшно пожалеть о том, что в этом мире телефонов не было, и воспылать от желания сжечь эту макулатуру катоном. Потом, конечно, выдохнула и успокоилась, но осадочек остался. Притащив всё своё добро в полицейский участок и с пинка открыв знакомую дверь, я с волнением продемонстрировала всё своё добро Кимеко, на что та кивнула, оценив подход. — Сколько, говоришь, у нас времени? — спросила она, проходясь со мной по каталогам. — Где-то чуть больше двух недель. — подсчитала я. — Должно хватить. — кивнула девушка, тряхнув своим удлинённым каре. И началось: мои деревянные пальцы, не желающие сгибаться так, как надо мне, выскакивающие петли, слетающие из-за моего бешенства спицы. Казалось, что всё было против меня. Тем более я продолжала ходить в академию, сидеть на уроках, делать вечерами домашку и торчать на тренировках вместе с Изуной, который ворчал больше обычного, потому что мои мысли явно были не сосредоточены. В общем, я выкрадывала парочку часов за несколько дней, так что неудивительно, что у меня мало что получалось. — Почему не скопируешь движения шаринганом? — как-то поинтересовался Кагэн, наблюдая за моими попытками сделать из задумки что-то приличное. От всей души хлопнув себя по лбу, я шаринганом скопировала движения пальцев Кимеко — дело пошло на лад. Я не сразу приступила к основной задумке, делала несколько пробных вариантов: удачные –оставляла, неудачные — распускала. Когда на календаре было шестнадцатое октября, то мой будущий подарок был готов. В руках лежал длинный, рассчитанный на вырост, мягкий изумрудный шарф с раскиданными фигурками летящих воронов, чем лично я очень гордилась. Исколотые спицами пальцы сжимали в руках собственно сделанную ручную работу, на сердце было тепло-тепло, будто бы это я получала подарок, а не собиралась его дарить. Кимеко гордо улыбалась мне, пока Кагэн разливал нам чай, мятный аромат которого разнёсся по всему кабинету. — Изуми, а что будешь делать с той кучей разноцветах шарфов? — качнула головой девушка. Оглянувшись в том направлении, я пожала плечами: — Не знаю, может распорю или передарю всем. — Раз такое дело, то может отдашь нам по одному? — спросил Кагэн, наконец-то присев. — Зачем? — удивилась я. — Они же далеко не шедевр, даже если сравнивать с тем, что я подарю Шисуи. — Ну, смотри, Изуми-чан. — начал Кагэн, сверкнув глазами. — Я, например, с первого взгляда влюбился в твой ярко-красный шарф с милыми ласточками. — Ты же знаешь, что там должны были быть вороны. — улыбнулась я. — От этого он не становиться менее очаровательным. — улыбнулся он мне в ответ, пожав плечами. — Тогда я хочу этот фиолетовый шарфик. — подмигнула мне Кимеко, достав длиннющий шарфик цвета мурасаки. — На нём же много выскочивших петелек, Ким. — протянула я, пряча в ладонях горевшие щёки. — Зато именно с этой работы у тебя начало всё получаться. — не согласилась она со мной, любовно прижав к груди шарф, на что мне оставалось лишь кивнуть.

***

Ночь с восемнадцатого по девятнадцатое октября прошла для Шисуи отвратительно. Кошмары, сколько бы они с Изуми их не обсуждали, не проходили. Картины постоянно сменялись, являя ему то сокомандника, закрывающего его собой, то надломленное лицо собственной матери, держащей в руках пресловутый чёрный конверт. Сны о матери он особенно не любил, потому что там она всегда была окончательно отчаявшейся, потерянной в собственном горе, в миг опустевшей из-за потери любимого человека. Такие сны будили его на рассвете, которые, насмехаясь, напоминали ему о том, что именно в один из такой его мать сбежала на фронт, чтобы отомстить убийцам собственного мужа. Через три месяца после её ухода их дом снова посетил чёрный конверт: Учиха Амайя мертва. Рассветные лучи шарились по комнате, разгоняя ночные тени. Но Шисуи неподвижно лежал на татами, едва укрываясь одеялом, соседняя подушка была пустой, пропахшей запахом Изуми, в котором смешались мята, дым и ягодное масло для волос. Последнее он приобрёл на миссии в стране Чая, хотя изначально не собирался этого делать. — Любая девчушка оценит уходовые штучки, шиноби-сама. — увещал его продавец, пальцами проходясь по товару. — Сейчас особенно хорошо ценятся масла для волос, интересует? Пусть цена немного и кусалась, но он мгновенно об этом забыл, когда увидел реакцию Изуми. Оробевшая от врученного подарка, она вертела его в руках, вдыхая ягодный запах, и посылала ему одну из своих самых мягких улыбок. Прижалась недоверчивым котёнком на пару мгновений, потеревшись лбом о его плечо, и, напевая себе что-то под нос, пошла хвастаться одзи-сану, который потом со смехом неожиданно начал рассказывать о знакомстве с оба-сан, на что Шисуи недоумённо нахмурился, но ничего не сказал. Проведя рукой по лицу, Шисуи повернулся на другой бок, надеясь снова заснуть после кошмара. Удивительно, как он быстро привык к тому, что спит не один. Тёплое тело, жмущееся к нему во сне в поисках тепла, потому что Изуми постоянно скидывала одеяло. Закидывающая на него ногу и обхватывающая ею его талию, будто в капкан, ударяющая во сне его своими руками, она будила его от поедающих кошмаров, заставляя пускать в тишину дома смешки. С утра она особенно смешная, потому что волосы всколочены во все стороны, глаза автоматически слипаются и медленно-медленно моргают, ворчит что-то про себя, говоря о том, что он самый ужасный жаворонок на свете. Мысли о ней, как и всегда, помогают ему спокойно впасть в дрёму. Будит его уже звук дождя, бьющего по крыше. Сверяясь с внутренними ощущениями, Шисуи прикидывает далеко послеобеденное время. С кухни слышится, как одзи-сан стучит ножом по деревянной доске, явно намереваясь что-то приготовить. Лицо трогает улыбка, и Шисуи спешит из комнаты, чтобы помочь ему, слушая причитания, где он «самый несносный на свете внук, которому нужно отдыхать». Звонкие шлепки ног по лужам, а после быстрые перебежки по деревянному порогу, заставили по инерции переместиться шуншином, будучи готовым к атаке. Но когда Шисуи услышал девчачьи чертыхания под нос, то мгновенно расслабился и рывком открыл дверь. Изуми, пытаясь вытряхнуть капли воды из своей кофты, так и застыла, неловко спрятав за своей спиной праздничный пакет. Шисуи сделал вид, что не увидел его, втянув отфыркивающуюся от воды Изуми. Подцепив замок утеплённой кофты, тот потянул его вниз и снял с несопротивляющейся девочки, повесив на крючок. — С ума сошла, Изуми? — произнёс он, обеспокоено оглядев девочку. — Там же ливень! — Да? Я как-то не заметила. — улыбнулась она, пощёлкивая зубами от холода. Шисуи вздохнул и притянул упрямую девочку к себе, отчего та мгновенно сжалась и клещами обхватила горячее из-за катона тело. Положив подбородок на её голову, тот руками прошёлся по девичьей спине, вытянувшей из-за появившихся мурашечек. Шисуи улыбнулся и покосился на пакет, который девчушка так и не отпустила из рук, с ощутимым любопытством. Изуми, отстранившись от него и сверкая агатовыми глазами, неловко потопталась на месте, прежде чем вручить его ему в руки. — Слушай, я помню, что ты сказал про подарок. — закатила она глаза, заправляя волосы за уши. — Но я так не могу. Шисуи, едва сдерживая ухмылку, достал из пакета что-то мягкое, приятно лежащее в руках, и, поднесся к покрасневшим глазам обомлел. Тёмно-зелёный шарф с крошечными воронятами, разлетевшимися по всей его длине, которую он дважды мог обмотать собственную шею. Такой красивый… Посмотрев на мнущуюся Изуми, в глазах которой застыло немое ожидание, Шисуи широко улыбнулся и притянул взбрыкнувшую девочку в свои объятия, обхватив её за плечи. Ками-сама, она сделала его своими руками для него! И пусть только попробует отбрыкиваться, тот уже успел увидеть её исколотые пальцы и одну-единственную неровную петельку, про которую точно ей не скажет, потому что иначе она расстроится! — Понравилось хоть? — пробурчала она ему в грудь, старательно пряча вспыхнувшие щёки. — Изу-чан, это самый лучший подарок! — заверил её мальчишка, благодарно глядя своими обсидиановыми глазами. — Как ты вообще узнала, про зелёный цвет? Я тебе никогда не говорил же об этом! А воронята, ками, они такие милые, как ты додумалась?! — рассмеялся Шисуи, проходясь по своим иссиня-чёрным кудрям. — Ёкаи побери, это… ты просто лучшая, фонтанчик! От похвалы Изуми вся приосанилась и, сверкнув в темноте своими невозможными агатами, обхватила его за шею, уже довольно улыбаясь. Шисуи почему-то чувствовал себя до одури счастливым, напоминая себе вертлявого щенка Инузука. — Самая лучшая? — спросила девчушка, лукаво щурясь. В такие моменты её глаза напоминали омут, полный самых всевозможных демонов, заманивающих и приглашающих на сумасшедшие танцы. Шисуи с радостью был готов подавать им руку. — Самая-самая. — уверенно заверил Шисуи, целуя довольную девочку горячими губами в лоб. Звонкий девичий смех окончательно развеял остатки предрассветного кошмара.