На свободе

Никонов Сергей Сергеевич, в прошлом вор в законе, известный как Холодный (получивший свое прозвище после того, как оказался единственным выжившим, из тех, кого в колонии строгого режима запирали в середине января в продуваемом карцере), а ныне просто честный бизнесмен, имеющий свои интересы в чуть менее, чем всех крупных предприятиях трех соседних областей… внутренне негодовал. Началось все, как ни странно, вовсе не с него, и даже не с его криминального прошлого – а с одного из (бывших) его компаньонов. Ныне оный компаньон благополучно покоился в одном из затерянных в чаще лесотундры болот, метров на пять ниже уровня моря – но вот его бухгалтер, Борис Петров, продолжал приносить Сергею Сергеевичу головную боль. Захват окрестных предприятий и областей (с одобрения его коллеги по цеху, Николы Пермского, который в это же время точил зубы на Урал) прошел как по маслу, но подавив и разграбив местное наследие Советского Союза Никонов очень быстро понял, что больших денег с этого он не срубит, как бы ни старался. Большие деньги преимущественно крутились за рубежом, залетая в холодные и негостеприимные страны СНГ только с иностранными инвесторами – а заинтересовать их в необходимости вложений было той еще задачей. Поскрипев извилинами и поскребя по сусекам, Сергей Сергеевич смог-таки выйти на одну контору, вывозящую из-за бугра импортную технику – магнитофоны, стереосистемы, телевизоры… и, впоследствии, когда эта контора уже вовсю работала стиральной машиной для его немаленьких капиталов, он смог через директора этой самой фирмы (ощутимо поднявшейся на его поддержке) выйти на кое-каких иностранных дельцов, которых увлекли рассказы его ассистентов о местных природных богатствах и неосвоенных рынках. Некоторые из этих «партнеров» искали рынки сбыта наркоты и каналы для наркотрафика, некоторых интересовали русские девушки, которые из-за бескормицы и безденежья были готовы буквально на все, а кому-то и впрямь хотелось наивозможно более выгодно вывозить за рубеж природные ресурсы, с минимальными затратами и пошлинами. И всем им Сергей Сергеевич смог подобрать подходящие предложения. Когда соглашения были подписаны – валюта неиссякаемой рекой потекла на его счета… и он столкнулся с очередной проблемой. Если в России, ввиду высокой степени коррумпированности и непрозрачного налогового законодательства, он мог скопить столько денег, что их хватило бы слепить статую Годзиллы в натуральную величину, то в более строгих странах Европы и в Америке на подобные движения средств очень рьяно обращала внимание налоговая – а вместе с ней и полиция, что было его партнерам категорически не нужно. Поэтому, по советам своих же партнеров, он завел фирмы для перевода своих капиталовложений с темной стороны бизнеса на светлую. Проблема всплыла тогда, когда его подчиненный-фирмач понял, что вместе с новенькими магнитофонами в партиях товара к нему идет первосортная синтетическая наркота, а вместе с браком в обратный путь отправляются кассеты с кустарно снятой «клубничкой» (иногда даже с несовершеннолетними). По его указу главбух его конторы – Борис Петров – влез в каналы поставок по самые гланды… и узнал именно то, что ему не следовало знать. Разумеется, будучи законопослушным гражданином, глава фирмы обратился в милицию… точнее, попытался – потому что до милиции он так и не дошел. Пропал без вести – в упомянутом выше болоте, с гирей на шее и тремя десятками ножевых. Поначалу, Сергей Сергеевич хотел поставить на место этого горе-бунтаря самого Петрова, как знающего эти подковерные махинации сотрудника – но Петров, то ли от испуга, то ли в качестве отмщения за смерть своего друга-директора, схватил в охапку свою семью, быстренько продал все, что только мог – и был таков. И только в этот момент Холодный, сатанея от ярости, обнаружил, что подлый главбух увел не просто одну вшивую контору, но вообще ВСЕ, что держал в руках почивший хозяин фирмы – каналы поставок, которые шли только через него, денежные потоки, информация о которых не дублировалась никому… огромный кусок его бизнеса в одночасье перестал существовать, как в России, так и за рубежом – точнее, существовать-то физически может и не перестал, но всякое подобие контроля над ним было утрачено безвозвратно. Именно поэтому, узнав, что у свеженайденного Петрова нашлась вся нужная информация, Никонов так шустро и выдвинулся к нему. Почти треть всей его прибыли – это сумма в миллионы и десятки миллионов американских президентов, ради такого стоило проехаться в таежную глушь. Собрав три машины охранников и вооружив их до зубов за какой-то час, Холодный выехал почти сразу же после звонка Головня, своего верного эмиссара. Глубокой ночью, через пару часов после полуночи, он вместе со своим кортежем проехал мимо битого ветром ржавого указателя, ориентируясь на который и можно было найти сначала лесопилку, а потом и соседний с ней поселок, в котором теперь и обретался Петров. Сергей Сергеевич, недовольно бормоча проклятия тем, кто так и не удосужился проложить в глухомани приличные автобаны, сонно ворочался на заднем сиденье своего «мерседеса». Для подобных дорог и метеоусловий его машина годилась слабо, в отличие от отечественных ГАЗов и «Нив», в которых ехали его сопровождающие. Все было спокойно и мирно… пока шорох шин его автомобиля не был прерван визгом тормозов где-то впереди – и головная машина кортежа не уехала с шумом в кювет. – Какого хре… – начал было возмущаться глава преступного синдиката. Но его шофер повел себя точно так же, как и шофер улетевшей с трассы «Нивы». Потому что прямо на пути следования машины стоял ребенок, одетый в запачканные чем-то бурым лохмотья, и почему-то с дурацкой маской зайца на лице. Даже видавшие виды отморозки не трогали детей – поэтому ни одна из трех машин не решилась сбить маленький силуэт. Все три автомобиля слетели с дороги и застряли в глухом буреломе. Спросонья услышав крики и выстрелы, Сергей Сергеевич решил, что это нападение конкурирующей банды – поэтому, спрятавшись за черным полированным боком своей машины, выкрикивал приказания… пока не понял, что в округе воцарилась пугающая тишина. Лобовое стекло его иномарки было черным от пролитой крови. Оба его охранника были кем-то обезглавлены, причем так быстро, что даже не успели применить оружие. Отступив на два шага назад, он в ужасе прижался к шершавой коре дерева. Потому что с дороги на него наступали три нечеловечески жутких силуэта. Первый был похож на оживший куст, из которого торчала полусгнившая морда волка, нетерпеливо шевелящая челюстями. Второй напоминал девушку в маске лисы... вот только в одну глазницу ей словно выстрелили из дробовика в упор, а вместо меха воротник изорванного костюма обрамляли острые крючковатые шипы, напоминающие лапы насекомого. Третий был самым крупным, и напоминал разжиревшего мужика в побитой молью маске из медвежьей головы, держащего в левой руке корявое полено – и только когда этот силуэт двинулся к нему, он понял, что «полено» – это и есть левая рука этой твари, больше похожая на здоровенную дубину и лоснящаяся от пролитой крови – Нравится видок, сучара? – шепеляво прохрипел кто-то с ветвей. Сверху посыпались обломанные сучья и хлопья коры, полетела хвоя. А затем перед парализованным от ужаса Холодным приземлился четвертый монстр, больше всего похожий на… зайца? Пожалуй, да, только с седой шерстью, человекоподобного и очень облезлого. Конечности его украшали черные загнутые когти, а длинные и острые резцы, далеко выдающиеся за край нижней челюсти, были по размеру как добрая пара кинжалов. Широко расставленные глаза твари, казалось, слегка косили, и бледно светились во мраке. Распахнув слюнявую пасть, чудовище приготовилось впиться в сонную артерию врага, как вдруг… – Хватит. Этот нужен мне живым, – произнес низкий вибрирующий голос, исходящий буквально отовсюду. Повинуясь невысказанной команде, четыре звериных силуэта отступили на пару шагов – и каждый из них опустился на одно колено. А потом в образованном ими полукруге перед поседевшим Никоновым материализовался сам дьявол. Высокий силуэт его венчали две пары изогнутых рогов, на покрытые черной шерстью плечи была наброшена какая-то черная хламида, на поясе висели бедренные кости, одна другой больше, а копыта оставляли в сугробах глубокие дымящиеся следы. Приблизив свою шестиглазую морду с ощеренными клыками к лицу дрожащего вора в законе, Хозяин Леса прошептал: – В твоих руках большая сила – но нет чистоты. Поэтому как слуга ты для меня бесполезен. Но как сосуд… с твоей помощью я смогу многое совершить. Спи, пока твой разум не разбился, как стекло под ударом молота. Спи, и во сне найдешь спасение от окружившего тебя кошмара. Спи… потому что больше ты не проснешься. И он ткнул кончиком острого когтя последнего выжившего бандита точно в лоб – и тот потерял сознание, и застыл с крепко стиснутыми зубами, словно разбитый столбняком. – Зайчик, – ласково произнес Хозяин, оборачиваясь к младшему из своих слуг, – Ты выполнил свою часть сделки, и даже сверх того, дал мне в руки того, с кем я смогу реализовать все задуманное. Воистину, лиса была права – твое появление было признаком перемен к лучшему для всех. Для тебя. Для зверей. Для меня. И главное – для Леса. Поэтому ты еще получишь от меня свой кусочек счастья – когда полностью станешь таким, как мы. Но это не значит, что ты сможешь прекратить охотиться, – погрозил ему рогатый, – Ты зверь, охота – твоя жизнь, поэтому если ты не будешь добывать нам мясо и дальше… – … то потеряешь силу и умрешь, Зайчик, – закончила за него Алиса, – Лучше прислушивайся к нашим советам – мы не желаем тебе зла. А мясо… мясо никогда не закончится, можешь мне поверить. Забери один кусок – на его место придут новые. – Собирайте все добытое мясо, и уносите в мой дом, – скомандовал Хозяин Леса, – Но аккуратно уберите в подвал вот это живое мясо – дайте ему пьяного меда, и до праздника не смейте его трогать. Через три дня, в самую темную ночь, мы начнем ритуал, после которого никто уже не посмеет посягать на мою власть над этими землями. Ни люди, ни звери, ни боги – никто! – Никто! – эхом откликнулись луженые глотки зверей. Утром участковый Тихонов найдет в лесу возле лесопилки три автомобиля, разрушенных и развороченных диким зверьем, залитых кровью и бензином – но без следа тех, кто на них приехал. Тщетно будет пытаться искать в лесу владельцев, с удивлением отмечая, что собаки вновь отказываются брать след. А потом отметит как очередной висяк, и сложит в объемистую красную папку, к куче таких же загадочных и безнадежных дел… А пока, нагрузившись парным человеческим мясом и разодранными телами, искаженные и сгорбленные под тяжестью добычи силуэты зверей, разукрашенные кровавыми разводами и инеем, с треском прокладывали свой путь через бурелом – не скрываясь, и зная, что посланная их повелителем утренняя пурга надежно заметет их следы. *** Зимой светало поздно – и это было только кстати для новоиспеченного оборотня. Да, благодаря «дару» Хозяина Антон мог обращаться и при свете дня, пусть и всего на час, но при таком обращении силы его были ограничены. Сейчас же, в кромешной зимней темноте, он в своем новом теле огромными прыжками прокладывал путь к дому. Если раньше ему только казалось, что он способен допрыгнуть до неба и сорвать с него звезды и луну, то теперь… он знал, что пусть не до неба, но хотя бы выше верхушек деревьев прыгнуть он все же способен. И это было волшебно. Блестящая от изморози шерсть, со свистом рассекающее холодный воздух костлявое тело, леденящие порывы ветра, заставляющие его длинные уши колебаться – и новые для него, заставляющие сердце биться сильнее, ощущения силы, скорости, легкости, одним словом – превосходства. Он бы рассмеялся, если бы не знал, что смех зайца по звуку похож на что-то среднее между скрипом заржавевшей стальной калитки и плачем больного ларингитом ребенка. Но стоило вспомнить, какова цена такого восторга – и чувство счастья моментально меркло и тускнело. Да, ты можешь бегать со скоростью автомобиля, прыгать на десятки метров в длину и высоту, твои раны заживают почти мгновенно, лапы оснащены страшными когтями, способными без труда порвать хоть человека, хоть зверя, да еще и все это потенциально может длиться буквально вечность – бессмертие, как финальный дар, самый вожделенный и бесценный для многих… вот только стоит ли того вечность, наполненная насилием, охотой на людей, кровавыми расправами и каннибальскими тризнами? Мизантроп без колебаний ответил бы «да», но Антон, вспоминая, как его «коллеги»-звери, чавкая, жрали сырое кровавое мясо, как Волк с хрустом раскусывал обглоданные черепа, как Медведь, насытившись, рухнул спиной в окровавленные ошметки, и катался в них, извиваясь, как гигантский червь... дрожал не от ужаса, но от омерзения. В его глазах никакие сверхъестественные силы и демонические подарки не стоили такого обесчеловечивания. Единственной причиной, почему Антон в решающий момент согласился присоединиться к лесным существам, была Оля – а точнее, тот факт, что ее жизнь оказалась в опасности из-за его опрометчивости. Сестренка любила его, и доверяла ему – и он не мог себе позволить предать ее доверие. Поэтому, когда выбор стоял между бесконечным ужасом и ее смертью, он без колебаний выбрал ужас, хоть и успел потом сотню раз пожалеть. Подходя к дому, он почувствовал что-то странное. Словно сам их дом, обладая неким чутьем, относился к нему теперь неприязненно, как к чужаку. Неприязнь деревянного строения ощущалась как слабые электрические разряды, пробегающие под шерстью – но было очевидно, что дому не хватало теперь сил для защиты своих обитателей. Ехидно ухмыльнувшись, заяц спокойно открыл дверь и с тихим перестуком длинных лап вошел в темную прихожую. В доме было тихо – родные Антона явно уже давно спали, а сотрудники милиции, оставив надежду отыскать его в лесу, уехали еще ночью. С коротким тихим стоном он сбросил обличье зайца, вновь превратившись в человека – если Оля вдруг не спала, то не стоило пугать ее обликом лесного чудовища. Повесив на крючки свою изодранную куртку и шапку, он заплетающимися шагами поднялся по лестнице на второй этаж. Но пошел он не в свою комнату, а в комнату сестры. В окне было видно, что небо уже слегка посветлело, и цветом напоминало не разлитый битум, а вечернее море, бархатисто-темное и холодное. В школу он, само собой, уже опоздал. Тихо опустившись на корточки возле Олиной кровати, он прислушался к ее сопению. Его сестра спала – и в облике человека он уже не мог различить ее лицо в утреннем сумраке. Но, проведя рукой по светлому пятну на подушке, он почувствовал мягкость ее теплых волос – и это помогло ему успокоиться. – Тоша, – прошептала Оля во сне. – Я здесь, – шепотом отозвался Антон, не убирая руку. Несколько минут ситуация не менялась – он продолжал гладить сестренку по голове, облокотившись на край ее матраса. Это действовало на него не менее умиротворяюще, чем на нее. Но, глубоко вздохнув, Оля открыла глаза и посмотрела прямо на него. – Тоша? – неуверенно спросила она, – Я не сплю? И, прежде чем он успел ей ответить, она дотянулась рукой до выключателя – и яркий свет лампочки ослепил его на пару секунд. Когда к нему вернулось зрение, он увидел презабавнейшую картину – яростно протерев заспанные глаза, Оля с силой ущипнула саму себя за щеку, ойкнула… и недоуменно уставилась на него. Потом недоумение сменилось каким-то сумасшедшим счастьем – и она расплакалась, повиснув на его шее. – Тоша! Тоша, ты вернулся! Больше никогда не пропадай так! Я боялась, я очень боялась, что ты не вернешься, что не сдержишь обещание, и я останусь одна… Дальнейшее среди всхлипов разобрать было сложно. Крепко обняв сестренку, Антон спокойно слушал ее бессвязные жалобы, продолжая нежно гладить ее по волосам и по спине, пока она не успокоилась. Наконец, когда его рваная футболка уже была насквозь мокрой от слез, Оля перестала плакать. Старший брат привычным движением фокусника вытащил из кармана брюк носовой платок – и, убрав оставшиеся слезинки, помог ей высморкаться. Тихо выдохнув, Оля, было, немного отстранилась от него… и после долгого плача начала икать. Засмеявшись, Антон налил ей стакан воды из графина, и терпеливо подождал, пока она не выпьет все мелкими глоточками, чтобы побороть икоту. – Это правда ты? – наклонив голову, спросила Оля, окончательно успокоившись. – Правда, правда, – ответил он, – А что, не похож? – Почему же, похож. Просто я все еще очень боюсь, что ты опять пропадешь. Не пропадай, ладно? – Ничего не обещаю, – вздохнул Антон, – Случилось много всего, Оль. Помнишь ту ночь, когда нас звери заманили в ловушку? Вздрогнув и поежившись, девочка кивнула. – Вот из-за последствий этого я и пропадал так надолго. И я не знаю, чем все это кончится… Мягко обняв его руку, Оля крепко прижалась к нему – словно и впрямь боялась, что он снова куда-то исчезнет. – Я тоже не знаю, что будет дальше, – тихо прошептала она, – Но прошу тебя, пожалуйста, не пропадай больше. Если тебя не будет – я одна не смогу… – Я могу пообещать тебе только одно, – ответил ее брат шепотом, наклоняясь к ней, – Если мне потребуется исчезнуть, чтобы у тебя все было хорошо, чтобы никакое чудовище из леса не посмело тебя тронуть – то я исчезну. Но если будет хоть какой-нибудь шанс вернуться к тебе, то я обязательно им воспользуюсь. Обещаю. Строго посмотрев на него, сестра сказала со слезой в голосе: – Не надо исчезать. Если ты исчезнешь – то как у меня все может быть хорошо? – Хорошо, не буду, – покорно согласился Антон, – только не плачь больше. И… прости меня. За то, что пропал так внезапно и так надолго. Теперь даже если мне вдруг придется куда-то уйти, я обязательно тебе все расскажу заранее. Договорились? Слабо улыбнувшись, Оля кивнула, закрыла глаза и облокотилась на его плечо. – Спасибо, Тоша, – прошептала она, – я так тебя люблю… Так они и встретили бледный рассвет – он, прислонившись к стене и напряженно глядя в покрытое морозными узорами стекло, и она, тихо посапывая и обнимая его левую руку во сне. *** Утром их с Олей разбудил короткий радостный возглас их матери, переросший в натуральный вопль. Полусонного Антона Карина принялась трясти, как куклу, поливая его слезами, душа в объятиях, и параллельно успевая всячески выражать свою радость по поводу его возвращения, и негодование по поводу того, что он не разбудил ее сразу же, как только вернулся домой. Оля, которая сначала только сонно протирала глаза, вскоре проснулась окончательно, и сразу же присоединилась к матери – как итог, на его многострадальной шее теперь повисли они обе, не давая ни вздохнуть, ни оправдаться. Успокоившись, Карина оставила изрядно помятого Антона валяться в кровати, а сама отправилась в прихожую, к телефону – чтобы сообщить радостную новость и не спавшему полночи Тихонову сотоварищи, и вызвать на дом врача, чтобы тот осмотрел ее сына (потому что, отметив ужасное состояние его зимних вещей, она сделала вывод, что, оставшись в лесу с парой здоровенных мордоворотов, ее сын не смог идеально потеряться из их поля зрения, и там наверняка произошла какая-то стычка – что, в сущности, было не так уж и далеко от истины). Спустя каких-то 15 минут в доме было не продохнуть от народа – Тихонов притащил с собой аж троих коллег, и долго допрашивал Антона по поводу того, куда в итоге делись бандиты, и как ему удалось от них удрать. Поверил ли он его россказням по поводу успешного побега и полного незнания дальнейшего будущего двоих грабителей – трудно было сказать, но альтернативных версий у милиционера все равно не было, поэтому он не стал долго мурыжить измотанного мальчугана, уступив это неблагодарное дело врачу. Павел Егорович, пристально осмотрев своего нового постоянного пациента, пришел к выводу, что тот, как это ни было парадоксально, оказался полностью здоров, не считая некоторого (вполне объяснимого) переутомления. Поэтому, описав ситуацию ошеломленной такими новостями Карине (которая явно готовилась везти сына в городскую больницу, зная о его слабом здоровье), главный эскулап поселка оставил ей справку-освобождение на день для ее блудного сына, и, вежливо раскланявшись, удалился. За ним потянулись и ребята Тихонова – пока Антона всесторонне изучали медики, Карина напоила их чаем с печеньем, чему они, здорово продрогнув во время вчерашних поисков, были несказанно рады. Но воцарившуюся после их ухода тишину очень скоро прервал телефонный звонок. Звонили из городской больницы по поводу Бориса – он пришел в себя, и теперь ему требовались кое-какие личные вещи, которые он и просил Карину доставить ему, или передать. Разумеется, он просил звонившего врача извиниться за доставленные хлопоты, но тот педантично опустил этот момент в своем разговоре с его женой, сообщив ей только то, что требовалось. – Мам? – тихо спросила Оля, когда Карина положила трубку, – Что там с папочкой? Тяжело вздохнув, женщина ответила: – С папой все хорошо, он в сознании, быстро идет на поправку. Но вчера, из-за всей этой суеты, я многие вещи просто не успела ему собрать, поэтому на некоторое время – скорее всего, на сутки-двое – мне придется уехать в город. Машина сходу отпадает: права есть только у Бориса, да и не посадишь за руль постороннего… А автобусом – сами знаете, они туда ходят дважды в сутки, и если я не успею обернуться за день, то ночевать, скорее всего, буду в городе. Вопрос в том, что делать с вами? – А что с нами? – удивилась девочка, – Мы сможем два дня прожить спокойно, мам, не волнуйся! Тоша готовить умеет… правда, только кашу и яичницу, но я ему с бутербродами помогу! Голодными мы не останемся, не переживай! Обняв дочь, Карина возразила: – То есть вы планируете двое суток питаться только кашей, яичницей и бутербродами? Нет, такого я не могу допустить, несмотря на всю вашу самостоятельность. Кроме того… я боюсь, что эти отморозки вернутся, пока я буду в отъезде. Поэтому оставлять вас одних я совершенно точно не буду… кстати! С этим восклицанием, она достала из кармана пальто бумажку с чьим-то номером, и, жужжа телефонным диском, быстро его набрала. – Алло, это школа? Учительская? Здравствуйте. Позовите Лилию Павловну, пожалуйста, если не трудно. Мама Петрова Антона, ученика ее класса, Карина Сергеевна. Примерно полторы минуты она просто ждала, но потом, видимо, Лилия Павловна добралась до учительской и ответила ей: – Добрый день, Лилия Павловна. Прошу прощения за беспокойство, но мне больше не к кому обратиться – я никого в поселке не знаю, кроме вас, фельдшера и лейтенанта Тихонова, а я не уверена, что они мне смогут помочь… Видите ли, мой муж вчера был госпитализирован и его увезли в город – а в спешке он не захватил почти никаких вещей. Вечером мне нужно будет уехать в город на сутки-двое… что? Простите, я просто знала, что у учителей и так всегда забот полон рот, поэтому и… Конечно, я могу их привести через два часа. Позвольте хотя бы расходы на питание… нет- нет, я настаиваю – в конце концов, это мы, как снег на голову… Хорошо, хорошо, не на питание – так купите Кате что-нибудь вкусненькое, она хорошая девочка… Большое вам спасибо за отзывчивость, Лилия Павловна, у меня просто как камень с души свалился. Да, обязательно передам. До свидания. Внутренне взвыв, Антон страдальческими глазами посмотрел на мать, которая собиралась препоручить присмотр за ним и Олей его же собственной класснухе. Оля смотрела на него недоуменно, явно не понимая, что в диалоге матери могло вызвать у ее брата такую реакцию. – Лилия Павловна сама предложила за вами присмотреть, – улыбаясь, поведала детям Карина, – У нее двухэтажный дом, как у нас, только комнат в нем больше. Побудете на первом этаже, только сегодня и завтра. Слушайтесь ее, не хулиганьте, и упаси вас Бог что-нибудь испортить, разбить или поджечь! Имейте в виду, что если что-то из имущества этой доброй женщины пострадает по вашей безалаберности – я продам приставку и магнитофон, чтобы с ней рассчитаться! – Нет, только не приставку и видик! – захныкала Оля, – Мы будем слушаться! – Хорошо, что вы все поняли. Антон, тебя все устраивает? Будучи не в силах спорить с матерью, как всегда решившей все за него, он молча кивнул. – Будем жить под одной крышей с его невестой! – ехидно захихикала его сестра, – С чего бы его что-то не устраивало? Тонко улыбнувшись, Карина, с ехидным прищуром посмотрела на слегка покрасневшего сына. – Вот поэтому тебе и нужно будет показать себя с лучшей стороны, Оля, – назидательно сказала она, – В конце концов, если Антон возьмет в жены Катю, то она будет тебе почти что старшей сестрой… так что постарайся ее не разочаровать! – Ни в коем случае! – воскликнула Оля, – Я буду лучшей младшей сестрой, какая только может быть! Как для Тоши, так и для Кати тоже! – Эй, достаточно уже, – пробормотал Антон, отворачиваясь и краснея, – Пойду вещи соберу. И, под тихое хихиканье и перешептывание своих матери и сестренки, он действительно ушел из прихожей, и поднялся наверх, в свою комнату, чтобы подготовиться к грядущей ночевке. Но что ему действительно не давало успокоиться – так это мысль о том, что меньше, чем через 72 часа, Хозяин Леса должен будет провести некий ритуал, по итогам которого он сам обретет огромную власть в обоих мирах, его подчиненные звери – огромную силу, а заяц, которым сам Антон ныне и являлся, будет сплавлен с ним в одно существо… и последствия этого наверняка будут плачевны. Он вспомнил Катю – и неосознанно ему на память моментально пришли две картины: лежащая на больничном одеяле раскрасневшаяся девочка, улыбающаяся и глядящая на него с невероятной теплотой, и… даже не теплый – обжигающий поцелуй во мраке холодной кухни, пожалуй, самый яркий и пронзительный миг единения, когда они оба были друг к другу близки как никогда раньше. Тогда он и впрямь признался Кате в любви под влиянием момента – но даже сейчас, когда этот самый момент уже канул в прошлое, он не отказался бы от своих слов и чувств. Сначала спасение от смерти, потом ее признание, потом забота и внимание, близость, беззаветное доверие… и никаких намеков на прошлые сплетни, неприязнь, ревность и прочий яд – потому что Катя все еще была на это способна, иллюзий тут он не питал. Вот только ее слова и поступки рождали в нем крепкую уверенность в том, что как раньше по отношению к нему Катя больше никогда не поступит. Не будет подставлять, распускать сплетни, и в открытую оскорблять, даже если в итоге он выберет ту же Полину, например. Но стоило ему подумать о том, как самой Кате от такого его решения будет больно – как сразу же что-то неприятно сжалось за ребрами. «Неужели любовь – это вот это? Когда ты ломаешь пальцы, а она чувствует твою боль?» Бросив полусобранный рюкзак, он облокотился на стенку шифоньера, и тихо рассмеялся. «Скоро мне предстоит самый страшный бой, какой я только могу представить – а я думаю о ней. Похоже, это она и имела в виду, когда говорила, что, готовясь к смерти, думала обо мне. Что ж, теперь как минимум мы любим друг друга одинаково.» – Надеюсь только, что я смогу все это пережить, – прошептал он, глядя в потолок, – Потому что если меня не станет, то теперь плакать будут не только мама и Оля. – Тоша, ты готов? – раздался голосок Оли из-за двери. Вздохнув, он затолкал в рюкзак оставшиеся вещи, включая принадлежности для рисования (чтобы было чем развлечь Олю, которая без приставки и видеокассет с мультфильмами наверняка заскучает) и учебники с тетрадями (потому что вздумай он заявиться без них – получил бы на орехи от Лилии Павловны), и, окинув печальным взором оставленный бардак, закрыл за собой дверь комнаты. *** Уроки у Лилии Павловны в этот день были только в первую смену. Разумеется, освобождалась она не сразу же после их окончания – у нее, как у классного руководителя, было немало возни с отчетами и документами. Но все же в три часа пополудни она должна была уже все разгрести, и отправиться домой – где ее с нетерпением дожидалась Катя. К ее изумлению, когда открылась дверь, первыми в их дом вошли Антон и Оля – оба с рюкзачками и в зимней одежде. С трудом подавив желание убежать в свою комнату или броситься Антону на шею, она вежливо улыбнулась и поприветствовала гостей: – Оля, Антон, здравствуйте. А что вы здесь… – Их мать, Карина Сергеевна, попросила меня за ними присмотреть, – ответила за детей Лилия Павловна, – Ей было нужно срочно уехать на два дня, и я предложила оставить Антона и Олю у нас. Надеюсь, ты будешь не против? Катя покачала головой: – Нет, конечно же не буду. Только где мы их разместим? – Антона в отцовском кабинете, – спокойно объяснила ее мать, – Там есть удобный диван, только надо будет его разложить. А Оля – я поставлю в твоей комнате раскладушку, а ты можешь уступить ей свою кровать, если ты… – Ой, а что такое раскладушка? – вмешалась Оля, – Звучит весело, можно я на ней посплю? Пожалуйста! Тихо рассмеявшись, Лилия Павловна ответила: – Конечно можно, Олечка. Но все это вечером – а сейчас нам нужно будет пообедать, а потом Катя и Антон будут делать уроки… Увлекая девочку за собой, она направилась на второй этаж, попутно продолжая рассказывать планы на день внимательно слушающей Оле. – С тобой все в порядке? – взволнованно прошептала Катя Антону, когда ее мать скрылась из виду. – Не совсем, – так же шепотом ответил он, – но я, по крайней мере, жив, и не ранен. Но мне нужна будет помощь, и срочно – потому что сам я однозначно не справлюсь. – Помощь с чем? – нахмурилась девочка. – Катя, покажи Антону его комнату, – крикнула со второго этажа Лилия Павловна. Вздохнув, Катя неуверенно ухватила Антона за ткань рукава, и осторожно потащила за собой. Но он резким движением сбросил ее руку… чтобы схватить своими тонкими пальцами ее мягкую ладонь. – Веди, – подбодрил он ее, – я за тобой. Коротко кивнув, и не оборачиваясь, изрядно покрасневшая Катя провела своего спутника вглубь дома, где была обустроена комната, которую ее отец при жизни использовал как кабинет. В ней, в отличие от остального дома, были чуть более темные обои, мебель из темного же дерева (частично изготовленная и собранная ее отцом собственноручно), и у дальней стены стоял видавший виды диван-кровать, который и был отведен Антону. Бегло осмотрев стеллаж с солидной библиотекой, крупную шипастую раковину неизвестного морского обитателя, стоящую на полке, и висящие на стене часы в форме корабельного штурвала, Антон задал вопрос, которого ранее избегал, считая его бестактным: – Кать, прости, если это секрет, но кто твой отец? Проведя тонким пальцем по корешкам книг, Катя задумчиво ответила: – Моряк на торговом судне. Был. Когда мне было четыре, пришло письмо, что его корабль попал в шторм, и пропал с радаров. До сих пор числится пропавшим без вести – ни я, ни мама, не знаем, что с ним, никаких вестей больше от него не было. Знаю только, что маме за него платят пенсию… как… как за погибшего… В ее горле снова встал предательский ком. За восемь лет она успела почти что полностью забыть своего отца: помнила запах табака, хрипловатый голос, крепкие жилистые руки – но не лицо. Человек с фотографий, над которыми ее мама иногда любила поплакать, казался ей чужим. Словно почувствовав причину такой неловкой паузы, Антон подошел сзади и мягко приобнял ее за плечи, притянув к себе. – Извини, – тихо произнес он, – я не хотел тебя расстраивать. – Ничего страшного. Рано или поздно ты все равно об этом узнал бы. Я не расстраиваюсь – уже слишком много лет для этого прошло. Даже сквозь ткань своей тонкой домашней кофточки она почувствовала, как Антон поцеловал ее плечо – и от этого ощущения по всему ее телу пробежала короткая волна дрожи, от пяток до затылка. – Что ты делаешь? – возмущенно прошептала она. – Я думал о тебе, – просто ответил Антон, щекоча дыханием ее шею, – Сейчас мне нужно было бы думать о другом: как спасти семью и защитить друзей, как не поехать крышей и не превратиться в чудовище, как поубивать потусторонних звероподобных тварей, которые засели в лесу и точат зубы на жителей поселка… но почему-то я думаю именно о тебе. Покраснев до ушей, она забыла, как дышать. – Я… нужна тебе? – тихо выдохнула Катя. С долгим вздохом он обнял ее чуть крепче. – Ты не представляешь, насколько. Спасибо тебе. – За что? – непонимающе спросила она. – За то, что ты есть. За то, что ты меня любишь. И за то, что это взаимно. Смущенно улыбнувшись, Катя, как эхо, повторила последнюю фразу: – … это взаимно, Тоша. – Вы там долго еще? – ехидно прошептал кто-то со стороны двери, заставив их обоих испуганно вздрогнуть от неожиданности, – Обедать пора, Лилия Павловна вас зовет. Рассмеявшись, Оля, заскочив в комнату, быстро обняла их обоих, и убежала на кухню, оставив влюбленных в полнейшей прострации. – В следующий раз надо будет запереть дверь, – ошалело произнес Антон, глядя ей вслед. – Потому что, когда я с тобой – я ничего вокруг не замечаю, – продолжила фразу за него Катя. Согласно кивнув, Антон оставил свой рюкзак возле дивана – и, снова взяв Катю за руку, отправился в кухню. Благо, после ночного визита он знал, где она находилась. После сытного обеда (на него произвело впечатление то, что готовила Лилия Павловна даже лучше, чем их с Олей мать) вместо «поспать по закону Архимеда», их с Катей в срочном порядке бросили «на учебу» – и следующие полтора часа они провели в кабинете ее отца за массивным письменным столом. Оля же, как выяснилось, не скучала все это время – потому что Лилия Павловна заранее озаботилась тем, чтобы найти своей самой маленькой подопечной занятие. Этим занятием оказалось плетение различных фигурок и украшений из бисера, коего у классной руководительницы Антона оказалось несколько банок различных цветов и форм. Обычно невнимательная и быстро теряющая терпение Оля, к его удивлению, живо загорелась идеей научиться данному искусству – и, то нанизывая бисеринки на медную проволоку, то сплетая их капроновой леской, она на долгих несколько часов оказалась потеряна для остального мира. Закончив с уроками, Антон и Катя собирались, было, отпроситься на улицу – но памятуя об их недавних приключениях, Лилия Павловна наотрез отказалась отпускать их куда-нибудь, кроме как в гости к кому-то из одноклассников (вероятно, чтобы хотя бы знать, в каком направлении их искать, и кому задавать вопросы, случись что еще раз). Поэтому, сидя на кухне и допивая чай, они тихо переговаривались, пытаясь решить, кто может помочь Антону одолеть Хозяина Леса если не в прямом столкновении, то хотя бы хитростью. – Самая большая проблема – время, – начал Антон, – Из трех дней, которые остаются до ритуала, один уже практически потрачен. Послезавтра ночью Хозяин Леса должен будет меня призвать – и, скорее всего, как человек я существовать перестану окончательно. – Но надо же что-то делать! – взмолилась Катя, – Может если того же Тихонова привлечь… или кого еще можно, из взрослых? Отставив в сторону опустевшую чашку, Антон устало посмотрел на нее. – Кать, его подопечные при мне порвали по меньшей мере десяток бандитов, вооруженных огнестрелом. Автоматы их не берут – что им может сделать тот же Тихонов? Я думаю, единственный способ как-то схлестнуться с этими тварями на равных – это сражаться их же методами. Одну я смог убить дедовским ножом, воткнув его прямо в пасть – но, думаю, остальные так глупо не подставятся… – Ты… ножом? – сдавленно прошептала Катя, – Как? Разве остальные на тебя не бросились? Он усмехнулся, глядя на ее позеленевшее лицо. – Нет. Представь себе, первым делом они принялись жрать только что убитого собрата. Звери же. И если я не придумаю ничего – возможно и сам стану таким же… Взяв себя в руки, Катя, не отрывая взгляд от столешницы, тихо предложила: – С Тихоновым я все же советую поговорить. Когда он допрашивал меня, то проговорился, что тридцать лет назад его так же похитили – но его и еще одну девочку все же удалось спасти кому-то из местных. Дальше – раз тебе нужны эксперты по всякой паранормальщине, то попробуй обратиться к маме Бяши и к Полине. За вторую не ручаюсь, но Инга Геннадьевна давно и плотно ушла в дремучий шаманизм, и превратила дом в невесть что… может она и даст какой совет. Полина же… я видела у нее какой-то странный амулет из когтей и меха. Если она скажет, кто его ей изготовил – будет тебе второй эксперт. Но всем этим мы сможем заняться только завтра. Тебе очень повезло, что сегодня пятница – завтра мама не будет за нами так пристально следить, может и получится у нее отпроситься. Подняв взгляд на Антона, Катя заметила, что тот пристально на нее смотрит с совершенно обалдевшим видом. – Что? Что-то не так? – занервничала она. Покачав головой, Антон улыбнулся. Светло и широко – как приговоренный к смертной казни при чтении помилования. – Я никогда не сомневался в том, что у тебя светлая голова, – проговорил он с восхищением, – Но со всей этой информацией у меня будут шансы на что-то большее, чем просто самоубийственный поход в демоническое логово. Спасибо огромное. Поднявшись со своего места, Катя обошла его сзади, положила руки на его острые плечи, а щекой прижалась к его макушке – скорее обозначая объятия, чем на самом деле обнимая. Но даже такой жест показался им обоим достаточно теплым и уютным. – Рада, если смогла помочь, – прошептала она, – В бою с чудовищами от меня толку не будет, поэтому… я просто делаю то, что могу, чтобы из сложившегося капкана ты смог выбраться живым и невредимым. Антон нежно схватил ее правую кисть, и, слегка наклонившись, прикоснулся губами к тыльной стороне ее ладони. Сверху послышался прерывистый вздох. Проведя большим пальцем по теплой коже Катиной руки, он ответил: – А я со своей стороны сделаю все, чтобы твои усилия не пропали даром. Или, хотя бы, чтобы эти твари никогда не выбрались из своей гнилой норы, и не добрались ни до тебя, ни до Оли… ни до кого-либо еще. Могу я ненадолго занять телефон? Я позвоню Роме и Полине, договорюсь на завтрашний день. «Значит он наизусть помнит ее номер, – ехидно прошипела ее ревность, – Может между ними не все так безнадежно, как Полина описала?» – Конечно, о чем говорить, – деревянным тоном ответила она, отстраняясь, – Телефон в прихожей. Но Антон не дал ей уйти, схватив ее за талию и силком усадив на колени. – Я и так бы тебя попросил присоединиться ко мне в завтрашних поисках ответов, но раз ты все еще ревнуешь, я просто обязан сделать это сегодня. Настоящим свиданием это не назвать – с нами будут еще Полина с Ромой – но… Катя, ты согласна завтра пойти со мной на прогулку? – Я не ревную, – фальшивым тоном заявила она, отворачиваясь. – «Да-да-да», – передразнил ее Антон, за что получил от нее подзатыльник. – Что… так заметно? – смущенно спросила Катя. Прикрыв глаза, Антон слегка облокотился на ее плечо. – Не в том дело. Просто, кажется… я начинаю чувствовать, когда с тобой что-то не так. Вот, например, как сейчас. Не знаю, зверь ли во мне в этом виноват, или это просто потому что я тебя люблю… тебя ведь вчера ко мне домой привело такое же ощущение, да? Катя кивнула – он почувствовал это даже не открывая глаза. – Не знаю, нормально это или нет, – прошептала она. – Не знаю, будет ли так всегда, – продолжил он, – Но это здорово. И за это – тоже спасибо тебе. Открыв глаза, он увидел, как покрасневшая до корней волос Катя закрывает лицо ладонями. – Пс-с-с, – послышался недовольный шепот со стороны двери, – Вы бы двери закрывали, что ли, когда милуетесь. – А тебя никто не заставляет подглядывать, – в тон Оле ответил Антон, – У тебя там бисер кончился? Входя в кухню, девочка отрицательно помотала головой, отчего ее вьющиеся светлые волосы взлохматились еще сильнее. – Плести Лилия Павловна мне уже ничего не разрешает – говорит, что вечером это для зрения вредно. Мы с ней телевизор смотрели, и пока реклама идет, она попросила меня чайник поставить. Я спускаюсь – а тут вы… Кать, а чего ты так покраснела? Опять целовались? Молча Антон сгреб со своей тарелки остававшееся на ней одинокое овсяное печенье – и щелчком отправил его в руки младшей сестры. – Никому ни слова, – напомнил он. – О чем? – спросила Оля, беззастенчиво вгрызаясь в пойманную печенюшку, – Я же ничего не видела. А вы продолжайте, продолжайте. Наполнив чайник водой и поставив его на конфорку, она чиркнула спичкой, и, выставив средний огонь, помахала влюбленным ручкой и направилась на второй этаж, напевая что-то неразборчивое. Тяжело вздохнув, Антон нехотя ссадил Катю с колен. – Раньше она вела себя поскромнее, – посетовал он, – И не вымогала у брата печеньки. – Хочешь сказать, что это мое дурное влияние? – ехидно спросила Катя, – А мне нравится то, что она со мной ведет себя открыто, а не стесняется, как раньше. Разве это плохо? Он покачал головой. – Нет. Думаю, просто все случившееся повлияло и на нее тоже. Не могло не повлиять. Боюсь только, что… Взъерошив его волосы, Катя резко наклонилась и коротко поцеловала его в щеку, заставив умолкнуть. – Повлияло бы сильнее, не будь у нее такого брата, как ты. И не только на нее – не забывай, что ты и меня вытащил из логова похитителя. Ты молодец, Тоша. Но следи за временем – уже девятый час, поспеши обзвонить Пятифана и Полину, пока ночь не наступила. – Твоя правда, – пробормотал Антон, – надо поторопиться. Под аккомпанемент свистящего чайника он покинул кухню. Катя же, сделав пару шагов к плите, выключила газ, и отправилась наверх, к маме и Оле, чтобы не возникало соблазна подслушать разговор Антона и Полины. Потому что ее ревность хоть и замолчала, но никуда не собиралась уходить, оставаясь где-то на задворках сознания, словно змея, притаившаяся в темной норе. *** Как выяснилось, Лилия Павловна отличалась от его матери еще по одному пункту. Карина Петрова пусть и была со своими детьми достаточно строга, но давала им и немало свобод – например, допоздна играть в приставку, или ложиться в полночь – а в пятницу и субботу они с Олей могли и вовсе рубиться в игры хоть всю ночь, если вели себя тихо. Опытная учительница же уложила их уже в десять – правда потом, смягчившись, милостиво предоставила своим гостям дополнительных полчаса времени на обустройство. В отсутствие вышеупомянутых свобод, Оля, видимо, решила не бороться с ветряными мельницами, и просто лечь спать раньше. Тем не менее, по просьбе Кати, она позволила себя причесать перед сном – и теперь ее непослушные волосы хотя бы не напоминали взрыв на макаронной фабрике. Пытаться заплести ей косу Катя не стала, сказав, что на ночь вообще не имеет смысла оставлять волосы связанными, поскольку им это вредно. Антону же не давала спать звериная кровь. Как только он закрывал глаза, его остальные чувства обострялись многократно. Из своей отдаленной комнаты он слышал тихую молитву Лилии Павловны в ее спальне, слышал, как скрипят пружины раскладушки, на которой ворочается Оля, даже чувствовал Катин парфюм – тонкий клубничный аромат, прямо за дверью… Кто-то три раза постучал в дверь кабинета. – Войдите, – произнес он вполголоса. Вошедшая Катя удивила его своим видом – а именно, тем, что раньше он ни разу не видел ее с распущенными волосами, без привычной косы. В ту ночь, когда он возвращался из леса мимо ее дома, она была в растрепанных чувствах, и просто не стала ее расплетать. Сейчас же по ее плечам струились, слегка извиваясь, потоки расплавленного золота. Заметив, что Антон на нее пялится с диким видом, девочка слегка покраснела – и подняла к его глазам две чашки какао. – Решила немного побаловать Олю. Эти две чашки – нам. Будешь? – Спасибо, с удовольствием, – невнимательно ответил Антон, не отрывая от нее взгляд, – Впервые вижу тебя такой… – Какой? – игриво спросила Катя. – Ну… эээ… – замялся он, – С такой прической, вот. Подобная реакция заставила ее звонко рассмеяться. – На ночь косу я обычно расплетаю. Тебе нравится? Вместо ответа Антон отставил чашку в сторону и ухватил одну прядку ее волос – и осторожно пропустил между пальцев. – У тебя такие длинные волосы, – отстраненно и тихо сказал он, – Никогда раньше не замечал. – Потому что с ними очень много возни, – вздохнула Катя, – Поэтому я и заплетаю косу – так проще. Но… спасибо. Я рада, что тебе они нравятся. – Мне нравишься ты вся, – машинально отозвался Антон, – Но… извини, если это странно, просто… у тебя действительно красивые волосы. Улыбнувшись, Катя обеими ладонями расправила свои длинные пряди вьющихся волос – и они упруго растеклись по ее плечам. А потом… щелкнула Антона по носу, заставив его вздрогнуть. – Твое внимание мне очень приятно, Тош. Но если ты продолжишь на меня пялиться, какао остынет. – Надо будет тебя нарисовать с распущенными волосами, – с усилием отворачиваясь, сказал он, – Если, конечно, ты не против. – Почему же, я только за. Только… мне придется для этого как-то позировать, или нет? – Как хочешь, – пожал плечами Антон, – Как выяснилось, я могу неплохо рисовать даже по памяти. Фоторобот того мерзавца, который к нам вломился, я нарисовал легко. Допив какао, Катя обратила внимание на небольшую бурую книжицу, которая лежала на подлокотнике дивана. В этом блокноте Антон обычно рисовал – и не каракули, а различные миниатюры: профиль Полины, нож Пятифана, или Вольтрон, которого он отдал Бяше перед его исчезновением… – Можно посмотреть? Он кивнул – ничего провокационного в его рисунках не было, да и скрывать перед Катей ему было нечего. Опустившись на диван рядом с ним, девочка открыла блокнот на первой же странице, и сосредоточенно начала просматривать рисунки. Рисунки Оли, с кислой миной жующей манную кашу, и Жульки, выпрашивающей у него бутерброды, заставили ее улыбнуться, но, дойдя до рисунка Полины, она слегка нахмурилась – а потом быстро пролистала остальные страницы и вернула книжку владельцу. – Жаль, что красками у меня плоховато получается, – отвлек ее Антон, – Я одно время в художественный кружок ходил – но он закрылся быстро, потому что людей не набрали. Поэтому только так людей рисовать и умею. Будет трудновато всю твою красоту отразить в черно-белом портрете. Вспомнив свой прошлый портрет с подписью «Такой я тебя вижу», Катя снова заулыбалась. – Ну, опыт у тебя уже есть, – ответила она, – Тот портрет, который ты мне подарил, мне очень понравился. – Это не портрет, а так, набросок. Как и почти все в этом блокноте. – Тем не менее, даже половину этих набросков никто из нашего класса не смог бы повторить, – возразила Катя, – Может ты и не именитый живописец, но у тебя есть талант и стиль, а это дорогого стоит. Улыбнувшись ей в ответ, Антон провел рукой по ее длинным волосам. – Спасибо. Я иногда забываю, как это хорошо, когда тебя кто-то ценит. Их взгляды встретились. Запах клубники, тонкий и изящный, как сама Катя, перекрывал даже приятный запах какао, уже выпитого ими. Чуть опустив руку, Антон коснулся мягкой Катиной щеки, чуть покрасневшей от его близости. – Я… закрыла дверь, – невпопад шепнула Катя, и подалась чуть вперед. Он коснулся ее губ – и на оставшиеся до отбоя пятнадцать минут мир снова перестал существовать. Остались только он, она – и поцелуй, который ни один из них не хотел прерывать. Когда время все же истекло – они с огромным сожалением оторвались друг от друга, пожелали друг другу спокойной ночи, а потом Катя погасила свет и отправилась к себе. Антон остался один в потемках, наедине со своими мыслями. Но неистребимый запах клубники – запах Кати – не давал ему уснуть еще очень долго.