Baby, i'm yours

Глаза очерчивают чужую фигуру: такая изящная и плавная, хочется облизнуть пересохшие губы — он дышит ртом от какого-то чрезмерного возбуждения. Покусывает внутреннюю сторону щеки, сдерживается. Когда Ши Цинсюань просит его опуститься на колени, дыхание замирает, а кадык резко дёргается туда-сюда. В глазах какое-то отчаяние, сердце колотится быстро-быстро, а на душе нарастающая тревога — как будто если он сейчас же не прикоснется, шепнет на ухо какую-нибудь пошлость, то тут же умрет. Колени предательски подкашиваются и Хэ Сюань практически падает, больно ударяясь о ламинат. На коленях останутся если не синяки, то мозоли, которые потом еще и будут неприятно шелушиться. Он шумно сглатывает и садится на пятки, стараясь хотя бы часть тела расслабить. И ведь видеть такого властного человека в объятиях пошлой пелены так приятно, что Цинсюань едва ли сдерживает одобрительную улыбку. В такие моменты Хэ Сюань, кажется, становится безвольным животным, которым движут исключительно инстинкты. И он правда оказывается лишь влюбленным животным. Дышит ртом, влюбленным, замутненным взглядом смотрит наверх как собака. Он правда готов служить только ему при любых обстоятельствах. Моргать даже не может — боится, что не уловит какой-то важный момент, стон или милую улыбку. И голову пробивает чужой голос, смущает до невозможности. — Хэ-сюн… ты такой красивый, — шепчет и улыбается так невинно, нежно, вплетая хрупкие на первый взгляд пальцы в роскошную шевелюру. Кто бы знал, что вжиматься в подоконник будет так возбуждающе? — Хэ-сюн хороший мальчик, — Цинсюань поглаживает его по волосам аккуратно, периодически переплетая пряди между пальцами и ждёт. Ждёт, когда Хэ Сюань будет просить у него большего внимания, выпрашивать прикоснуться, умолять кончить. Он вздрагивает всем телом, когда Ши Цинсюань ставит стопу между чужих ног, прямо на пах, со скурупулезностью поглаживая возбужденную плоть под слоем ткани. Руки упираются в пластиковый подоконник, а парень откидывает голову назад в ожидании. Краем глаза видит солнечный свет и голубое небо, которое кажется сейчас упадёт на землю из-за такой наглости и пошлости. А Цинсюаню все равно. Хоть пусть метеорит упадёт — Хэ Сюаня он не отпустит в ближайшую вечность. Он шумно сглатывает, сжимая пальцами ткань чёрных брюк, и сгорает от возбуждения, от предвкушения того, как Ши Цинсюань будет втрахивать его в постель. Мысль о том, что у него есть такая хищная сторона полностью убивает его. И заставляет желать ещё больше. Ши Цинсюань чаще является ведомым в постели, любит нежности, так и рваный, грубый секс, когда из него вытягивают последние жизненные силы. Но как же он хорош в качестве доминантного партнёра. Кусает, метит, заставляет чувствовать себя ничтожно, а потом осыпает всей своей любовью залпом. А Хэ Сюань готов терпеть. Чёртов мазохист. Он скулит, закусывает губы и поддаётся этим ласкам. Льнет ближе к чужим бедрам, дрожащими пальцами пытаясь дотянуться до ремня, до пуговицы и молнии. А ведь сам горит от перевозбуждения, почти не дышит. На самом деле Хэ Сюань был бы очень благодарен, если ему не надо было дышать. — Хэ-сюн, не торопись, — улыбается так нежно, почти что невозмутимо смотрит на любимого и слабо тянет за волосы, заставляя поднять взгляд прямиком на себя. И Цинсюань наклоняется, томным шепотом пытаясь проговорить что-то дельное. — Будь терпеливее. И Хэ Сюань рассыпается окончательно. На глаза накатываются слезы — настолько он бывает нестабилен в такие моменты. Почти дрожит, но держится до последнего, пока Цинсюань не нажимает на возбужденную плоть настойчивее, заставляя отпустить приглушенный стон. — Садись, я сейчас подойду, — практически мурлычет Ши Цинсюань, коротко поцеловав, он и правда отошел из комнаты, оставляя Хэ Сюаня в одиночестве. Нервы на пределе. Терпение почти исчерпало себя. И ведь Хэ Сюань слушается: садится на кровать и смущенно смотрит себе между ног. Вот как же он до такого докатился? Он шумно глотает вязкую слюну, дышит невозможно тяжело и ждёт. Терпит, черт возьми. Глаза бегают всюду, осматривают и до этого знакомую комнату, но деваться некуда. Ши Цинсюань прибегает быстро как ему казалось, но мучительно долго для любимого. В руках верёвки, смазка и презервативы. Вот же чертовка, задумал все с самого начала. Цинсюань взлохмаченный, возбужденный донельзя и все это обтирается о ненужную ткань. Хэ Сюань облизывается. И это знак, что он больше не может терпеть — его вовремя понимают и льнут ближе. Отбрасывают ненужные — только сейчас — вещи, касаются скулы. И грех не потянуться за этим теплом, согревающим не только тело, но и душу. Они оба млеют от осознания, что вот-вот произойдёт, оба тают, когда осознают, что принадлежат только друг другу. Хэ Сюаню трудно признать, но он любил, когда его ненаглядный занимал лидирующую позицию в постели, любил жестокость, но сам себе никогда не позволял быть слишком грубым с Цинсюанем — он достоин всего самого лучшего в этом мире. Кажется, что Хэ Сюань был грязным пятном на светлом полотне души Ши Цинсюаня, но судьба сама его щедро наградила таким потрясающим партнером. Он жмется ближе к Ши Цинсюаню, когда тот садится к нему на живот, а Хэ Сюань поджимает колени, чтобы немного почувствовать его со всех сторон и тянет руки, чтобы коснуться божественных бедер. Моргает так завороженно, неосознанно даже приоткрывает рот, когда он наклоняется — будто вот-вот украдет его поцелуй, но этого не случается. Цинсюань любит дразнить. Даже слишком любит. Он целует Хэ Сюаня в висок, спускается мучительно медленно, очерчивает губами эти очаровательные скулы и кусает за хрящик уха. Слишком долго ждал, сам не может терпеть. — Вытяни руки, милый. Хэ Сюаню ничего не остается кроме как подчиниться, позволить чужой воле сломить себя, но с каким же удовольствием он это делает. Он предвкушает как будут болеть запястья утром, как будут ныть бедра и хрипеть голос, но ему сейчас слишком трудно думать о последствиях. Все, чего он сейчас хочет — получить, все, что ему могут дать. Запястья складывают в замок, после чего перевязывают вместе. Цинсюань все еще хотел, чтобы партнер имел возможность двигаться. Подобные ограничения пришли ему в голову совсем недавно, когда сам Хэ-сюн вжимал его в поверхность постели, зажав руки за спиной. Конечно, ощущать в себе член этого мерзавца было потрясающе, но вот задыхаться от невозможности дышать и видеть перед собой своего ненаглядного меняют взгляд на всю ситуацию. — Ни звука. Понял меня? Хэ Сюань думает, ответить ли что-то или нет. Наверняка же ему придется поплатиться за свои слова. Он сглатывает вязкую от возбуждения слюну и коротко кивает. — Понял, — это последний раз, когда ему позволяют болтать сегодня. Ши Цинсюань не слишком доволен таким ответом, но позволяет себе только вскинуть брови и перейти в наступление. Хэ Сюань однозначно зря с ним связался. — Это твои последние слова? — Люблю тебя. Ши Цинсюань лишь расплывается в улыбке и напоследок целует возлюбленного в кончик носа прежде чем начать вытягивать из него задушенные стоны. Все еще связанные руки Хэ Сюаня блуждали по чужой груди, вырисовывая какие-то узоры, иногда не специально (кто ему поверит?) задевая бусины сосков. Цинсюань только и может, что смотреть на это все расплывчатым взглядом. Доигрался. Хэ Сюань сам не замечает, как его рывком переворачивают на живот, стягивая руки до боли в спине. Не то чтобы ему не нравилось, но такая резкость удивляет. Дышать в подушку — не очень удобно, а потому он поворачивает голову на бок, чтобы увидеть этот возбужденный взгляд за собой. Все, что у него сейчас получается это сделать глоток спертого воздуха и обалдеть от происходящего. Господи, если бы он знал, что Ши Цинсюань так умеет, то давно бы его соблазнил. Или сам бы соблазнился. И хоть грешить на него было сплошным удовольствием, он понимал, что это было ошибкой. В реальности все намного лучше. Приятнее. Чужое дыхание греет до такой степени, что обжигает. Ощущения все сильнее разогревают его желание, но сказать об этом похоже на самоубийство, причем самое отчаянное. Ши Цинсюань задирает даже черную рубашку, которую он выбирал сам — французская модель с удобным воротником и аккуратными манжетами. Главным условием для выбора был именно черный цвет, а Цинсюань отличается своим упорством и великолепным вкусом. Хэ Сюань любил в этом человеке абсолютно все. Даже мозолистые пальцы от игры на скрипке, даже его растрепанный вид утром, даже его милую мордашку без макияжа. И он расслабляется — почти сдается. Закрывает глаза на мгновение, чтобы с головой отдаться чувствам, а его тело готово расплавиться под этим напором. До безумия приятно, но он сказать и слова не может. Хэ Сюань слаб на такие вещи — прикосновения — Ши Цинсюань нагло этим пользуется. Да пользуется очень даже хорошо. Лезет под рубашку холодными пальцами, пробегается по позвонкам, пересчитывает их очень уверенно, будто делает это не в первый раз; гладит выступающие ребра, — он старался откормить Хэ Сюаня, но, видимо, свойства организма не позволяют — щекочет бока и наконец доходит до ремня в брюках. Он обожал, когда его Хэ-сюн одевался в деловом стиле, даже когда его внимание должно быть сосредоточено на чем-то другом. И проблем-то особых не было бы, если на Хэ Сюане сидел кто-то другой, помимо Ши Цинсюаня, но вот ведь незадача! Этот проныра обездвижил его с головы до ног. В буквальном смысле. Он лежит и кусает губы, пока сверху его терзают всяческим образом. Наверное стоило раздеться перед тем, как начинать это все… Сердце хочет продолжения, чего-то более откровенного, а мозг уговаривает остановиться, мол, опасность. Пока что выигрывало распаленное сердце. Хэ Сюань терпел, молился где-то в глубине души, чтобы эту сладостную пытку прекратили, позволили наконец почувствовать, но как обычно отбирают удовольствие в самый неугодный момент. Хэ Сюань готов просто взвыть. В этот же момент звонит телефон. И черт возьми, они же договаривались, что они оба будут отключать мобильники во время этого. Один раз им уже успели испортить прекрасный момент страсти. Хэ Сюань к тому же еще не осознает этого, разум у него где-то в закромах головы. Понимает он это только тогда, когда становится легче и проще дышать — Ши Цинсюань слезает с него. Становится попросту плохо и одиноко. Приходит он в себя только спустя минуту — довольно долго для него. Хэ Сюань осматривается и видит любовника где-то рядом, но слишком недосягаемым. Он шепчет, весь изгибается и всем своим видом просит внимания. А Ши Цинсюань и рад. Только одна вещь его смущает — Хэ-сюн подал голос, хотя запрет должен помнить. — Да-да, я слушаю, просто решил устроить небольшую перестановку, ты же знаешь меня, — и смеется. Человек на другом конце удивляется странным вздохам, почти что стонам собеседника. Дело в том, что в нем сил немерено, Цинсюань берет и переворачивает своего пленника на спину одним движением, чтобы в какой-то момент вцепиться пальцами в пах. Одним своим взглядом говорит: «Молчи, не дай услышать себя». Хэ Сюаню точно не нужно, чтобы его услышал кто-то на другой стороне. Он шумно сглатывает и жмурится, пока чужая рука продолжает очень настойчиво трогать его возбуждение. И приятно, и невозможно терпеть. Хэ Сюань подобно какой-то собаке едва слышно скулит, толкается бедрами ближе к ладони и облегченно вздыхает, когда мозолистые пальцы преодолевают преграду в виде брюк и белья, после чего обхватывают его член. Господи. Впервые за вечер он так хорошо себя чувствует. До боли разгоряченная плоть контрастирует на фоне прохладной ладони, что так бережно вычерчивает выступающие вены, гладит такую чувствительную плоть. Неужели этот человек совсем недавно убеждал его в том, что является самым серьезным существом, что может держаться хоть целый месяц без интима и прочей чепухи для влюбленных остолопов. Что ж, он оказался не таким уж и недотрогой. — Серьезно? Он прямо так и сказал? — Ши Цинсюань хохочет и устремляет взгляд не на нуждающегося Хэ Сюаня, а куда-то в стену, пока нагло ему дрочит. И его ненаглядный Хэ-сюн только и может, что скулить от недостатка любви, внимания и довольствовать тем, что у него есть, однако Цинсюань не настолько жестокий. Он откровенно говоря подсматривает за чужой реакцией краем глаза, пока сам пытается адекватно разговаривать с человеком. Хэ Сюань нервничает, он раздражен, что в такое время Ши Цинсюань смеет обращать внимание на кого-то другого кроме него самого. Цинсюань как будто назло обхватывает основание члена и сводит там свои пальцы, пока остальными неумело ласкает ствол. Разговор слишком отвлекает. Или Хэ Сюань слишком его отвлекает от такой многогранной беседы. Наверное какие-то слухи или нелепые рассказы про персонажей из клуба или вуза. Черт, черт, черт. — Я в шоке… Слушай, давай ты мне распишешь все поподробнее в личку, а то я тут устраиваю, м-м, капитальный ремонт, — он расплывается в улыбке до ушей и очень рвано проводит ладонью по всей длине, — Да-да, давай, до связи! — еще некогда счастливый и веселый Цинсюань успевает только поставить беззвучный режим и откинуть этот кусок железа прежде чем накинуться на своего драгоценного Хэ Сюаня. Тот даже от неожиданности вскрикнул. Так нагло стянуть штаны мог только Ши Цинсюань. — Ты большой молодец, Хэ-сюн, тебе полагается награда. На пол летят ненужные никому тряпки — брюки, белье, веревка и рубашка. Хотелось бы облюбовать эту чертову рубашку, да слишком уж трудно будет удержаться и не порвать его в клочья прямо сейчас. Ши Цинсюань раздевается и сам до конца, позволяя увидеть фарфоровую кожу, которая совсем скоро будет украшена красными бутонами засосов. Он улыбается и примыкает ближе к Хэ Сюаню. Всегда такой яркий и солнечный — греет и душу, и тело. — Все хорошо, говори, что хочешь, — целует аккуратно и невесомо совсем в висок, на котором уже успела появиться испарина. Хэ Сюань ловит все на лету: обнимает его руками и ногами, почти весь сжимается на нем — отпускать точно не хочет, только не сейчас. — Поторопись. И оба загораются. Один от счастья, а второй от возбуждения готов просто разорваться на части. В целом, они оба, только вот Хэ Сюань меньше себя контролировал в этом плане, потому что ну заждался! Ши Цинсюань обрывает пачку презерватива и быстро раскатывает его на своем члене, после чего неловко, дрожащими пальцами разливает смазку на себя и на Хэ Сюаня. В подготовке, слава тебе господи, он не нуждался, потому что этот извращенец и сам с этим справляется. Подумать только: запирается в ванной, чтобы растянуть себя для своего ненаглядного. Ох, а как ему приходилось зажимать свой рот рукой, чтобы никто его не услышал. Даже жалко становится этого беднягу. Именно по этой причине Ши Цинсюань не медлит. Толкается без слов, уговоров и мольб — хватает лишь рваного дыхания любимого Хэ-сюна. Очаровательно. Он готов все что угодно отдать лишь бы он радовал его своим милым голоском, бездонными глазами и потрясающим телом. Он толкается медленно, пытается извести. А у Хэ Сюаня целый фейерверк эмоций взорвался на лице: раздражение сменилось удивлением, удивление — негой, и все по кругу. От боли дыхание сбилось ещё больше: теперь он ерзал, не зная, как справиться с жаром внизу. С его губ срывались стоны — сначала через раз, затем постоянно, с каждым движением Цинсюаня. Этого добивался его дорогой возлюбленный? Кадык дергается вверх-вниз, проходит этот путь слишком быстро, чтобы успеть насладиться этой картиной. Ши Цинсюань срывается на бессмысленно быстрые и рваные толчки, вторгаясь в тело под собой ну уж слишком беспардонно. Месть? Скорее ответный удар. Останавливается на мгновение ради любви. Целует он нежно, а ощущается интимнее чем поза, чем то, чем они сейчас занимаются. И черт возьми, будь у Цинсюаня возможность, он бы простоял так вечность. Клеймил своими поцелуями это невероятное тело, заставил на бледное коже расцвести яркие лепестки и загладил бы каждый шрам в попытке изгнать. Он дышит рвано, движется неожиданно плавно, не давая себе возможности в такой момент вновь сорваться на бешеный ритм. Он хочет еще немного нежности. Хочет еще немного любви. Ши Цинсюань слишком жаден до любви Хэ Сюаня. Ладони сами по себе растворяются на этом теле, разъезжаясь кто куда — одна стала опорой, чтобы не задавить любовника, а вторая наоборот стала изучать это бренное тело. Каждую мышцу, каждое ребро, оказывая особое внимание и возбуждению партнера. Рукой мажет так небрежно, но в ритм толчков, стараясь хоть как-то компенсировать возможный дискомфорт. И когда понимает, что воздуха в легких не хватает, то сжимает пальцы на простыне и замирает. Хэ Сюаня лихорадит от любви, он горит от прикосновений, став одной сплошной эрогенной зоной — его сердце обливалось кровью, отбивало бешеный ритм. Весь разгоряченный, обомлевший из-за представшего перед ним зрелищем, Сюань едва ли не сходил с ума. Он практически не моргал — пристально смотрел, не отводя взгляда и, кажется, забывал моргать время от времени. На ласки ладоней парень отвечает похожим жестом — дрожащие от напряжения пальцы проезжаются вдоль линии позвоночника, чуть надавливают на поясницу, заставляя выгнуться в спине и выбить из него ещё один томный вздох. Они оба как будто на иголках — оба дрожат от перевозбуждения, от получаемого удовольствия и готовы попросту расплавиться на месте из-за любви. Из-за жарких, горячих чувств, что способны растопить лед в сердце каждого. И ритм его ладони тоже замедляется, в какой-то момент становясь попросту неразборчивым, но искренне надеется что доведет Хэ Сюаня до пика. Ши Цинсюань успевает только в последний раз содрогнуться всем телом прежде чем толкнуться в последний раз и практически без сил упасть к любимому в объятия. И даже мерзкое ощущение влажности на животе не могло его оттолкнуть. Уходить не хотелось. Терять это блаженное тепло тоже не хотелось. Оба разнеженные, уставшие донельзя. Они хотят просто отдохнуть и поспать. А убраться и помыться как-нибудь потом. И не важны никакие последствия.