За что?

На улице рассыпался мирный, но не яркий утренний рассвет. Весеннее солнце давно раскачалось и топило залежавшийся снег. Коты, пушистые и рыжие, расхаживали по деревне, словно хозяева. На улице наверняка всё ещё было холодно. На улице наверняка всё ещё был апрель. Надеюсь, что сердце больше не стучит. Надеюсь, что язык отсохнет и отвалится. Надеюсь, что утро никогда не наступит. —Тобирама, просыпайся! Ээй, Тора. Ну же, уже утро. Ты так завтрак проспишь. Энергичный голос брата отдался эхом по стене. Так ему казалось. Голова была пуста и забита одновременно. Тело было отделено от сознания и перемешанные мысли обволакивали кожу тонким слоем, словно это был солнцезащитный крем. Жирный, мерзкий, заставляющий кожу отвратительно зудеть. Тобирама совершенно не выспался. Если говорить на чистоту, то он уже и не надеялся на покой. Да и заслужил ли он его? Слишком иллюзорно это звучало: покой. Уставший мужчина мало что ассоциировал с этим словом. Уставший мозг мало что мог удержать в себе. Всё же ноги медленно опустились на скрипучий пол. Скрипнули те же половицы, что и всегда. Как будто ничего и не менялось. Изо дня в день. Из месяца в месяц. Из года в год. Время уже не имело смысла. Чем больше оно утекало - тем более обрывистыми становились мысли. Думать становилось сложнее. Как давно в моей руке вилка? Неприятное ощущение в голове. Что сейчас говорит брат? Почему он так удивлённо на меня смотрит? Он только что спросил что то важное? Я ведь смотрел прямо на него, почему я не могу вспомнить его слов? —Прости, задумался. Что ты только что сказал? —Нет, так точно не может продолжаться.. - как-то тихо, неестественно для себя произнёс мужчина и приложил ладонь к своим губам, не отрывая взгляда от брата. И непонятно было: то ли в его широко открытых глазах читался испуг, то ли слёзы застыли и не могли вылиться наружу. Сердце кольнуло, но на большее пепельноволосого, увы, не хватило. Хотелось разозлиться на брата, просто встать и заорать. «Мне не нужна твоя жалось, ублюдок! Мне не нужно твоё сожаление!» —Мы обсуждали это. Столовый прибор глухо ударился о деревянную поверхность стола. —Значит обсуждение не закончилось. Тобирама, ты должен поменять своё мнение. Ну почему ты такой упёртый? Стул со скрипом пошатнулся и упал. Боль в голове от громкого удара. —Не теряй равновесие. Я не собираюсь глотать отраву. —Да ты сам себя травишь посильнее любой отравы! —Тебе ли не знать. Голос шатена затих. Как будто в преддверии замаха косы от самой смерти, что аж кровь стынет в жилах. Связь на уровне инстинков. «Я не могу дышать?» —Тобира.. Дверь закрылась раньше. Он отравлен самим собой. Пожираемая по частям изо дня в день совесть, мерзость. Зависимость душит своими цепями. Нельзя такое лечить. Нельзя вырезать как аппендикс. Оно срослось с плотью, с кожей. Да и разве он не заслужил? «Я заслужил» Холод собственных ладоней. Город живёт. Одним большим глазом смотрит прямо на Тобираму. Молча смотрит, душит. Сенджу не выбирал свой ошейник. «Главное не потерять равновесие» Прелый запах резиденции. Запах прелой резиденции. Запах горелых бумаг и чего-то, о чём лучше не знать. О чём, казалось, лучше даже не думать. Запах пиздежа. Запах удушения. Запах.. Сегодня он пришёл не работать. Сегодня было завтра. У него нет сегодня, у него нет завтра. У него только вчера. Единственное, чем дорожит поломанный мозг. Всё, что помнит. Сколько бы не утекло воды. Он зависим от бы́ли. Белизна так же жжёт. Жжёт и разъедает кожу на фалангах пальцах. Затекает под грязные ногти, втекает в кровоток. Становится единым беспокойным потоком. Некогда великий воин носит ярлык больного. Ещё вчера богатый, - уже сегодня собирает мелочь. Время не мелочится на рассказы. Они пишутся длинными. Словно белые ресницы, попавшие в высохшие в пустыню без слёз глаза. На периферии появился персонаж. Давно ли он стоит и смотрит на картину? Сколько времени нужно человеку, чтобы увидеть каждый мазок? Лёгкую дрожь в руке у художника, ненависть, вдохновение. Сколько жизней потребуется на одну такую картину? Художники - коты, что тратят по девять жизней на один сто́ящий мазок, а воспевающие царствие художеств во истину мыслят и видят аки собаки. Всё не как у людей. —Смотреть гадко, во что ты себя превратил. Всё правишь и травишь. Долго ещё будешь цепляться за них? —Сколько надо, Учиха. Лучше в себе разберись. Скрежет ногтей отдался болью. Сломал ноготь, бедный. Аж с мясом оторвал. «Не терять равновесие» —Что ты творишь?! —Вон отсюда! Но тяжёлая рука сжала истощённое плечо. Никто никуда не ушёл. Стало теплее. Запах гари.. —Тобирама, просто послушай! —Нет. Нет, хватит. Я наслушался. Всю ночь и весь день. Всегда в этом бесконечном вчера. Ты себе такое и представить не можешь. Ты не знал их! Не знал испуга за кого то ещё. Не чувствовал первородного ужаса, когда заглядывал в глаза, полные пустой надежды. И крики.. Пауза. Глубокая и настолько иллюзорная, что переплюнула саму реальность. Отколола кусочек штукатурки от стены под номером четыре. —Нихуя ты не знаешь, Мадара. Точка в разговоре. Точка в правдивых мыслях. Но не в кровавом отсчёте. И капля за каплей. Капля за каплей.. Ноготь начал болеть. Лишь при спаде адреналина боль стала яснее. Зависимость. Лицо оппонента опять исказилось непонятной эмоцией. До чего же злит. Всегда злит то, чего не можешь понять..разве я же думал об этом когда то ранее? Мадара отходил, но вернулся с бинтом. Его спина согнулась, и показалось на мгновение, словно сама гора Фудзияма пришла к нему. Не во сне, а в реальности. А чёрные погорелые локоны спадали с горы, образуя разные реки и течения. И аж больно от того, что засмотреться хочется до дыр. Прорезать лишние дыры в чужих глазницах. Просто попытаться избавиться от бесконечного напоминания своей бесконечной вины. Кот отказался от ошейника, а пёс скалит зубы. Скалит, а потом тычется холодным носом в мягкую человеческую ногу. Очередной ярлык. От этого и страшно, и весело.