пропажа

Ровные ряды девятиэтажек разбавлялись парой новостроек, сияющих стеклянными фасадами и пугающих коренное население района своими масштабами. Двадцать с лишним этажей, многоуровневые крыши, лифты Отис и умные домофоны. У подножия этих скал — миленькие ухоженные клумбы, свежевыкрашенные скамейки, причем не в уродско-зеленый, а в благородный коричневый, и новейшие, будто бы высеченные из камня урны. Каким-то чудом они гармонично смотрелись на фоне облезлых и перекошенных баков, сорняков, закрывающих собой окна жителей первых этажей, и курящих на кортах ВДВшников, которые присаживались для своих интеллигентных бесед прям там — у падиков. Рассмотреть разнообразие жизни района, который оказался на стыке реновации и неубиваемых хрущевок, отлично получалось из окна второго этажа дома номер тринадцать, который располагался аккурат под новостройкой. Ян любил смотреть в свое немытое окно на жизнь, которая проходила где-то там, за пределами его крошечного мира. Мир действительно был крошечный — комната пятнадцать квадратов, в которой ютились надувной матрас, шкаф и стол, да ванна с кухней, в которой кроме него часто зависали тараканы и другая живность. Когда он не смотрел в окно, потягивая серый винстон, Ян сидел за столом. В окружении проводов, микрофона и медиаторов, с гитарой на коленях и открытой FLкой. Это нельзя было назвать оборудованием, при всем желании. Микрофон был настолько древним, что с его корпуса давным-давно стерлось название, а вместо шумоподавляющей подушки на него была натянута футболка. Ян не мог даже скачать для своей проги плагин, необходимый для наложения эффектов. Писать демки на диктофон было совсем уж плохо. Да, существовали конечно всякие навороченные телефоны со стерео динамиками, микрофонами повышенной чувствительности и прочими приколами, но у Яна такого не было. А с его недо-оборудованием можно было хотя бы раскидать звук по ушам. На этом, собственно, заканчивался его навык сведения музыки. Хорошо, что он вообще был. Впервые познакомившись с гитарой в двенадцать лет, Ян влюбился. Это была классическая развалюха то ли деда, то ли отца, которую он нашел на даче, когда помогал маме разбирать хлам. Со слезами на глазах он умолял ее разрешить увезти гитару в город. Стирая в кровь пальцы, не дожимая аккорды, потому что анкер был нещадно погнут то ли временем, то ли халатным обращением, Ян научился играть Звезду по имени Солнце. А на свое шестнадцатилетие получил в подарок от маминого жениха свою, по сей день единственную и неповторимую ямаху. Он играл дома, играл в переходах, даже на каких-то школьных мероприятиях. Оказалось, что он неплохо поет. Оказалось, что от репертуара напрямую зависит отношение публики. И когда в подземке он пел для и от души Кошку, которая Рычагов машин, денег в чехол ему кудали значительно меньше, чем когда какой-то алкаш потрепанного вида попросил его «забацать вахтерам». Ян начал развивать свою наслышанность, и кроме того, что нравится ему, слушал то, что нравится всем. Он не считал себя каким-то особенным, не таким как все, или упаси боже непонятым гением. Скорее наоборот, он думал, что с ним что-то не так. Он старался быть лояльным понимающим, своим в доску. Никого не осуждал, кроме разве что себя и производил впечатление ультра позитивчика. По правде говоря, когда-то именно таким он и был. В одиннадцатом классе смог влиться в школьный ансамбль. Сами себя они называли группой, ясен хуй, в семнадцать лет если нашел единомышленников — уже рок звезда. Но идти против системы и придерживаться культуры анархизма очень сложно, когда играть вы можете только в актовом зале на концертах ко дню учителя или восьмому марта. Перекладывали Нирвану и Сплина на школьные мотивы. Тупо да, но все равно ведь какой-никакой опыт. А после выпускного с другим таким же лохом, пистонющем соляки на акустике, Ян уехал в Питер. Дорога в серьезную музыку им была закрыта. По крайней мере пока. Не имея своих текстов, электрогитар, навыков написания песен, да и в конце концов нормального состава, они в свободное от учебы и работы время завоевывали признание улицы. В Питере что ни день — то новые лица, особенно летом, поэтому фанатов у них естественно не было, но их хотя бы перестали прогонять со «своих точек» другие музыканты. Ян все никак не мог привыкнуть к этой приставке «другие». Ему было сложно сравнивать себя с ними, потому что… Потому что они, в отличие от него, действительно музыканты. Кто-то где-то учился, кто-то где-то играл на постоянной основе, а кто-то когда-то даже разделил сцену с теми, кого Ян про себя величал профессионалами. Но так или иначе, за год жизни в Питере, Ян напару со своим товарищем обзавелся какой-никакой аудиторией. Чуть больше двухсот подписчиков в их «рабочей» инсте помогали Яну чувствовать себя увереннее. Регулярные приглашения на квартирники зимой и весной, а летом и осенью совместные сеты с питерскими. Он отрастил и осветлил волосы, как-то раз даже постригся в парикмахерской под маллет. Набил на правом предплечье летучих мышей. Периодически красил ногти в черный. Заклеил деку наклейками. Стал похож на того, кто либо станет рок звездой, либо сторчится под мостом от невыносимой душевной боли и нереализованного потенциала. Поменял струны, купил микрофон для уличных сетов, вложил немного денег в раскрутку их инсты. Начал бегать и заниматься чем-то вроде спорта. Начал откладывать часть денег. Записался на уроки вокала. Познакомился с барабанщиком. С ним же впервые поцеловался. Напился до беспамятства, стрельнул, как оказалось, косяк у каких-то панков. На чистом энтузиазме, борясь со смехом, признался в два часа ночи своему соседу, тому самому, с которым приехал в Питер, что они добьются такого небывалого успеха, что все просто ахуеют. Сходил на концерт Нойза. Потом еще на Порнофильмы, Йорш, Операцию пластилин и десяток других. Закрасил свои осветленные волосы синей краской. Понял, что влюбился снова, и не в инструмент. Снял новую квартиру. Перестал теряться в питерском метро. Начал разбираться в сигаретах и алкоголе. Начал считать себя музыкантом. Кажется, именно тогда впервые по-настоящему поверил в себя. И сидел теперь один в крошечной съемной квартире, перед открытым ноутбуком. В сотый раз редактировал текст песни, подставляя под строчки аккорды, чтобы завтра, на стрессе не ошибиться. Половина наклеек с гитары содралась, другая стерлась почти до бела. На самых кончиках волос остался голубоватый оттенок. Тени под глазами стали темнее. Комфортная громкость музыки, воющей из колонки JBL выше.