Futatsu no kodoku

      Мицури Канроджи – самая красивая женщина из всех, что встречал Обанай (вообще-то она в целом была первой женщиной, которую могучий Хеби-Хашира признавал и которой он действительно не боялся, но разве это не делало Мицури ещё особеннее?).       Мицури была необычайно сильна, и эта сила будоражила в Игуро всё. Она ощущалась ещё на подсознательном уровне, как странный свет, как мощная аура, как что-то, что притягивало к себе, как магнит. С этого начался тот ярчайший минутный интерес, который, стоило девушке оглянуться на будущего столпа, тут же перерос в самые неожиданные и самые сильные чувства.       С Канроджи всё на самом деле было чем-то новым: рядом с ней силы не покидали голову, мозг не затмевало воспоминаниями, а в груди что-то не ёкало предсмертно, булькаясь в желудок, чтобы стать поводом для ещё большей неуверенности. На Мицури хотелось смотреть, рядом с ней хотелось быть, ее присутствие постоянно хотелось ощутить. Она завораживала, притягивала к себе, одним своим появлением заставляя былое израненное сердце вдруг биться охотнее младенческого. И хотя ее круглое лицо (с вечно мягкой, очаровательной улыбкой!), необычайно сильные руки и милые изгибы кружили голову не одному только Игуро, главная прелесть Канроджи все ещё была не в них. Никто не сравнился бы с Мицури в той красоте, что она представляла всем своим духовным естеством.       Дыхание Любви действительно подходило ей, как никому другому. Оно не просто касалось ее меча и сражало демонов, оно по-настоящему было создано ею, трепетно выковано, как самый искусный клинок, который только можно найти в деревне Теччина Теччикавахары. Как самый искусный клинок, который только можно было себе представить. Никто другой не смог бы выковать его таким: Мицури сама дышала одной Любовью. Ее искренней доброте, невероятному обаянию и бесконечному состраданию мог позавидовать любой человек и, уж тем более, демон. Никто так не умел, никто не любил мир так, как она.       Казалось, одно её нежное слово могло залечить раны. Одна её мягкая улыбка могла прогнать с неба тучи. Одно её чуткое прикосновение могло исцелить душу. Такие, как она, – милость Аматэрасу, небесный подарок, луч света во тьме.       Обанай же был ничтожен и слаб с самого рождения.       Он был ошибкой в вековой истории своей семьи; он был частью клана, что столетиями служил демону; он был причиной смерти полусотни людей; он был уродом со слепым глазом другого цвета и отвратительными шрамами на лице. Обанай был порочен и некрасив, с какой стороны не погляди.       Ещё будучи замкнутым в клетке малышом, Игуро понял, насколько нечист был он сам, насколько нечист был и этот маленький мир вокруг него. Он не знал, что творится за стенами поместья, но ему и не хотелось этого знать: если даже в небольшом пространстве может уместиться такой концентрат блуда и мерзости, может ли быть лучше снаружи, где места ещё больше?       Как оказалось, всё работало не совсем не так.       Отречение, адреналин, боль, людские крики и кровь, обезглавленный труп собственной матери.       Наверное, это не та картинка, которая должна знакомить малыша с внешним миром, но, оглядываясь назад, Обанай не думал, что изменил бы своё решение о побеге.       Тот день был, наверное, одним из самых ярких воспоминаний в его жизни. Послужил ли тому виной пламенный стиль боя спасшего его Столпа или впервые увиденный мир вне стен поместья – а может и всё вместе – Обанай не знал. Тогда он думал только об адской какофонии из визгов родни, воплей демона и скрежета металла катаны, о слепящем белом круге сверху, мешающем открыть глаза, о резком запахе, внезапно ударившем в ноздри. Пахло кровью, потом и чем-то ещё. Игуро вспомнил: так веяло от матери, когда она, возвращаясь домой вечером, проходила мимо клетки сына, чтобы оставить мальчику еду (или, если настроение было гнусным, а от неё самой пахло совсем по-другому: резко и щекотно, подопнуть её). Похоже, это был запах того самого мира «снаружи». Это был запах свободы.       В тот день маленький Игуро понял, что за всё приходится платить свою цену, и за свободу она, увы, самая большая и беспощадная. Тогда же мальчик осознал, что обязан искупить накопившуюся за своими плечами вину лишь переродившись, лишь отжив эту жизнь с честью, стойко пожиная все наказания небес, все плоды греховности своего существа.       И если Мицури была подарком богов, то он – их отмщением.       Рядом с ней Обанай – плевок в душу. Грязное пятно на белоснежном хаори. Хвост тайяки, в котором никогда не было и не будет начинки. Такие, как он, не достойны подарков с небес. Такие, как он, не имеют права марать их собой.

***

      Глава организации позвал Канроджи на личный разговор.       Мицури не знала, были ли такие встречи у других столпов, и оттого становилось елейно-тревожно. Сама ведь тут впервые одна.       Странности продолжались и дальше: Убуяшики встретил девушку неожиданно на тропинке прямо подле дома. Хинака и Ничика стояли теперь лишь по левую его руку.       — Рада видеть Вас в добром здравии, Ояката-сама!       — Спасибо, что навестила меня, юная Канроджи, — приняв поклон, он, словно джонка, неспеша двинулся вдоль каменной дорожки, в приглашающем жесте обернувшись на девушку.       А сад при поместье Убуяшики был всё так же привычно прохладен и тих. Волшебно-спокойное по своей атмосфере место: даже дышалось тут легче. Казалось, что оно существует вне времени, вне мира, вне жизни, где-то за гранью простого человеческого. Там, откуда пространство было видно всецело и насквозь. Здесь всё будто замирало, ждало, как и Мицури сейчас, мудрого слова Достопочтенного Главы, ждало распоряжений, не смея своей вздорной вольностью портить эфемерный покой, что хранился в каждом углу имения.       — Милая Мицури, помнишь ли ты, что я сказал тебе при нашей первой встрече? — голос Главы чуть не сливался с приятной тишиной вокруг, словно баюкал нежно, так, что хотелось заслушиваться.       — Ояката-сама, тот день.. — девушка замерла, теряясь в воспоминаниях.       «Разве твоё лицо достойно слёз, юная Канроджи? Сила, что есть у тебя, дарована богами. Тебе стоит гордиться ею. Гордиться собой»       Ветер дул в спину, словно толкал вперед, подбадривая продолжить, но слова всё равно совсем не лезли из горла. Вырвался только тонкий «ик!», тут же прерванный поднесённой к губам рукой. Убуяшики кивнул с улыбкой, продолжив:       — Твое сердце преисполнено любовью, моя милая Мицури. Известно ли тебе о том, как это чудесно? Приютивший нас мир на самом деле тягуч и холоден, но люди, подобные тебе, согревают его, согревают других. Вы исцеляете сердца всех, кто окажется рядом. Вы помогаете всем одним только своим присутствием. Но у вашего дара есть и обратная сторона: едва ли вы подумаете о помощи себе. Твое сердце преисполнено любовью, моя милая Мицури, и, всё же, я чувствую, как оно, вместе с тем, прячет в себе горечь прошлого и печаль настоящего, как оно жаждет ответной любви. Как оно ищет кого-то. Могу ли я дать тебе совет?       — Ваши слова всегда очень ценны для меня, Достопочтенный Глава! — Мицури быстро наклонилась, пряча за челкой встревоженные глаза. Слухи об интуиции клана Убуяшики подтверждали себя изо дня в день, но как же сильно это играло на ситуации прямо сейчас. Казалось, Кагая представлял перед собой вовсе не девушку, а настежь открытую книгу с картинками.       — Посмотри же на меня, юная Канроджи, — голос Главы оставался мелодичен и спокоен, но слышно было, как слова звучали всё глубже, серьёзней, настойчивей. — Тот, о ком ты думаешь сейчас, тоже думает о тебе и желает любви так же сильно, как и ты. Я вижу, как вы оба боитесь собственных чувств, боитесь новых исходов. Предрассудки и переживания – то, что делает людей людьми. Но время всегда ускользает от нас так же стремительно, как рябь на воде. Уверен, будучи истребителем, ты понимаешь, как коротка и ценна жизнь. Дети мои, сами небеса уготовили вам быть вместе, — внезапно спокойный голос главы прервался сиплым вздохом. Он обернулся, вглядываясь в листья позади себя.       Обанай? Говорил ли господин Убуяшики об Обанае? Неужели Игуро думает так же? Неужели он тоже любит её? Её? С аппетитом кабана, руками медведя и глупыми розовыми волосами? Её? Такую нелепую и..       — Юная Канроджи, он не слеп и не игрив, — Глава повернулся, и их с Мицури взгляды встретились. Так всматриваться в его спокойные глаза казалось чем-то запретным, неправильным, впредь девушка ни за что не позволила бы себе такой дерзости...и всё же... Она продолжала смотреть в них, равно как и он продолжал смотреть точно в ее. Словно так Убуяшики хотел передать ей что-то важное, какую-то особенно тонкую мысль. — Он считает себя недостойным такого человека, как ты. Что я ему не скажи, а он не отступится от своего, — Кагая грустно улыбнулся. — Мой мальчик упрям в своих решениях и глубоко убежден, что его жизнь предопределена безлюдным концом. Поэтому я хотел поговорить именно с тобой, юная Канроджи. Он не поверил бы мне. Ты – Столп Любви, и пусть сражение с демоном-кодоку станет вашим с ним новым заданием.       Хинаки привычно заняла место подле правой руки отца.       — Береги себя, — Глава поднял взгляд и, в последний раз одарив девушку своей привычно-ровной, отцовской улыбкой, скрылся за дорожкой сада. Мицури осталась стоять на том же месте.       Мысли лезли в голову одна за другой, судорожно сбиваясь, ломая друг-друга, порождая новые.       — Вашим новым заданием… — рассуждать вслух было легче. — Демон-кодо…       — Госпожа Канроджи! — из размышлений пришлось срочно вылезти. Прямо на нее пикировала черная птица в знакомой трехлистной шапочке. От неожиданности девушка охнула.       — Урара?!       — Госпожа Канроджи! Задание! Сегодня ночью! В деревне Кавадзима! — ворона приземлилась на любезно подставленный ей локоть. — Госпожа Канроджи! В деревне поселилось с дюжину презлых демонов, и, кажется, один из них – молодая луна! Вас и господина Игуро ждут там как можно скорее!       — Игуро-сан?! Дюжина демонов?! Молодая луна!? — на лице столпа любви картинно поселилось видимое замешательство. Вороне даже показалось, что она слишком резко уведомила свою сюдзин о происходящем, так что она решила повторить вновь, с большей расстановкой.       — Совместная миссия, госпожа Канроджи! В деревне Кавадзима! С..!       — Нет, Урара, — Мицури смотрела на ворону горящими глазами. — Демоны! Наше общее задание! Вот что имел ввиду Глава, ну конечно!       Птица повернула голову, пытаясь рассмотреть свою хозяйку одним глазом. Ей совсем не было понятно, о чем та говорила. Тогда Мицури осторожно погладила пальцем у ее шеи.       — Спасибо тебе большое! Ты очень умная ворона, ты знала об этом? — за ходом мыслей девушки всё еще не удавалось поспевать, однако слышать о собственной сообразительности было очень приятно, Ураре вполне хватило и этого.       К Мицури вернулось прежнее боевое лицо с решительной улыбкой и сведёнными бровями:       — Нам нужно поспешить! Так много злых демонов собралось в одном месте, мы должны защитить людей!

***

      Несмотря на свое воронье происхождение, обычно Юан вёл себя сдержанно и отстранённо, будто копировал своего хозяина. Сегодня он изменился едва ли, и всё же свою радость скрывал крайне нестарательно. Игуро с первых секунд заметил отличия: в этот раз ворон подлетел с каким-то странно-оживлённым настроением. В вальсирующем движении птица опустилась на плечо Обаная и, ткнувшись после головой чуть ли не в самое его ухо, радостно вышептала новость, заставившую хозяина в нежной радости склонить голову, блаженно прикрыв глаза.       У них общая миссия.       — Деревня Кавадзима, значит. К северу от Йошивары.       — Точно так, господин Игуро, — Юан взмыл в небо.       — Похоже туда сбежали те горе-счастливчики, что жили в окрестностях блестяще разнесённого квартала, — Обанай смягчился, вспоминая о недавней победе Узуя. Иногда он и правда скучал по его громкой компании среди столпов. — Только вот не пойму, зачем же потребовалось двое столпов.       Ворон ещё раз щёлкнул клювом, а после опять заговорил, но по-старому, тихо и нарочито, как разведчик:       — Была замечена молодая луна, — Обанай нахмурился. Снова молодая луна? Так скоро? Злостные ублюдки.       — Вечереет. Поспешим.

***

      Кавадзима всё-таки была огромной. Неудивительно, что ночные дьяволы в конце концов сбежались сюда. У Обаная не было такого же превосходного и чуткого нюха, как у наглеца-Танджиро, и всё же на секунду ему показалось, что сейчас он по одному только запаху сможет найти каждую тварь, прятавшуюся среди построек: демонами буквально смердело.       Столп двинулся по улицам.       Атмосфера здесь стояла совсем подавляющая. Улицы тонули в вечернем мраке и странном тумане, лишь изредка на каменных оградах у дверей домов попадались лениво завёрнутые в абажуры из васи свечи. На каждом углу стояли странные, а иногда и вовсе уродливые, горшки и вазы. Ветер с режущим свистом бродил между ними, сдувал к ним листья, телепал бумажные укрытия свечей. В иной раз это приводило к тому, что тонкая васи вспыхивала от огня, раздутого резким воздухом, и догорала без остатка, ослепляя улицу ещё больше. На переулках людей почти не было видно, а те, что и встречались на пути, всё время хмурились и о чём-то нервно шептались. Игуро не был уверен, так ли тошно и тоскливо в деревне при свете солнца, но с его заходом тут точно становилось крайне печально. Впрочем, стоило ли удивляться такому в месте, кишащем демонами?       Околелый деревенский амбьянс в прах разрушил женский крик. Обанай ринулся на звук: началось.       Пространство впереди было заполнено серым дымом с едким рыбным запахом, на улице оглушающим гулом стояли низкие нечеловеческие завывания. Из дома в слезах выбегала женщина, одетая в порванную окровавленную юкату, а прямо за ней волочилось омерзительное существо. Его руки росли из его же ноздрей, а пасть открывалась где-то на затылке, размахивая скользким языком, как кнутом. Его тело словно не имело формы, всем своим видом напоминая рыбу-каплю. Демон бежал за женщиной на четвереньках, сопя и вереща.       До манёвра оставалась пара метров, катана уже окружалась дыханием, как…       — Дыхание любви: третья ката! Вальс милых котиков! — розовое сияние рассекло скопившийся дым, и в следующее мгновение перед Обанаем открывалась совсем другая картина: куски порубленного демона растворились в воздухе, подобно комкам пыли, а Мицури подхватывала под бок до смерти напуганную девушку. Мужчина поспешил к ним.       — Игуро-сан! Вы тоже только прибыли сюда? — Канроджи встретила его всё тем же полным любви взглядом. — Я так рада Вас видеть!       Обанаю пришлось наклонить голову, чтобы скрыть своё смущение: сейчас для него точно не время.       — Всё в порядке?       — Ох, мы добрались почти вовремя… Он успел укусить её! Я даже не представляю, как у Вас получилось сбежать при таких ранах, Мацумото-сама!       Иногда(всегда) Игуро поражало то, как быстро Канроджи удаётся знакомиться с людьми.       — Радует только, что это не демон-кодоку! — Мицури облегчённо выдыхает.       — Меня спас…мой пёс. Он отвлёк его и я.. смогла убежать, — Мицури подбадривающе сжала плечо женщины. — Мне так жаль. Если бы я не забыла закрыть дверь...       — Он был рад защитить Вас, Мацумото-сама! Вы выжили, а значит его старания не были напрасны. Вы сделали его счастливым, — женщина прижалась к Мицури, всхлипывая. Канроджи всхлипнула в ответ.       — Нужно промыть рану и наложить давящую повязку. В деревне есть врачи? — со странной эмоцией Обанай осматривал пострадавшую. Укус на ноге продолжал кровоточить.       — Через два дома отсюда живет господин Кенко. Я справлюсь, — женщина поклонилась в извиняющемся жесте.       Мицури воспрянула:       — Я донесу Вас, Мацумото-сама! Вы ранены!       — Запах человеческой крови скорее всего уже привлёк внимание уродцев. Я осмотрю местность, туман продолжает сгущаться…       Канроджи в азартном согласии ставит бровки домиком, уже собираясь подхватить женщину на руки.        — Постой, Мицури, то говорила о.. демоне-кодо..?       — ОЙ, Игуро-сан! — какой ужас, она совсем забыла о том, что… — Понимаете, я…       Смрадный дым по-прежнему собирался рядом, уплотнялся, заплывал в мозг, оседая там плесневелой плёнкой, словно тоже имел в себе кровожадные мотивы. Серая пелена застилала глаза, затыкала уши, мешая думать, мешая оценивать обстановку. Мешая рассмотреть гостя, разместившегося на крыше напротив дома госпожи Мацумото. Он тоже учуял запах лёгкой добычи.       — Д-д-два столпа? Чего ж так сразу? Проклятые истребители, никакого спасу от них! — вот чего-чего, а появление этих двоих точно не входило в планы Гёкко. Короткие ручки поджались в негодовании. — Меня никто не предупреждал о таком! Впрочем, эта деревня все равно не похожа на нужную, здесь и одного трудягу найти невозможно! Мне нечего терять, — чешуйчатое тело скрылось в горшке.       Пятая молодая луна всё же кое-чем отличалась от всех прочих из шестёрки.       Она не любила сложную добычу, не любила сложности в принципе. Тихо напасть исподтишка, застать врасплох, ударить в спину, а после так же тихо скрыться – вот, какой тактики придерживался Гёкко. Ему не была интересна грубая сила, как Аказе, им не вела жажда мести, как Гютаро или Кокушибо, он не желал особого внимания их прародителя, как Доума или Даки, и, вдобавок, почти не нуждался в еде, как любой другой демон.       Убийства для него не были особой формой наслаждения, они были частью его мира искусств, и подходить к ним Гёкко тоже был намерен особенно. Убивать столпов может и звучало весьма возвышенно и поэтично, но точно не когда их в одном месте как водомерок на луже! Не та экспрессия, не те чувства. Сейчас с двумя столпами будет слишком много неоправданной мороки.       — Если они заметят меня первыми, мне уже не сбежать. Убегу сейчас... — Но Гёкко не мог уйти просто так. Желание напоследок ослепить жалких муравьишек своей грацией, увидеть в чужих лицах искренний страх, исступление на грани паники было сильнее.       — Но сначала я великодушно позволю вам, бедолагам, узреть по-настоящему божественной красоты! — противный смех рассек гулкую тишину ночи, отвлекая от разговора трех стоящих внизу людей. Появившийся на крыше дома госпожи Мацумото демон сверкнул глазами, отогнав от себя скопившийся туман. Улыбки заиграли на его лице.       — Пятая… — от неожиданности подпрыгивают даже косички Мицури.       — Высшая… — Обанай, хмурясь, натянул повыше бинты у своего лица.       — Гёкко! Апогей красоты собственной персоной! Узрите же само совершенство и восхититесь моим естеством!       Даже с такого расстояния невозможно было не почувствовать вульгарную и эгоцентричную аура демона. Его до мурашек нелепый вид заставлял взгляд задерживаться на своей угреподобной фигуре. В груди Обаная неприятно кольнуло. Он так был похож на…       — Хей-хейо, очень рад был бы убить вас, недалёкие столпишки, но меня не очаровывает красота ни этого захолустья, ни вас самих. Не вижу смысла здесь задерживаться..!       — Дыхание змеи: вторая ката. Ядовитые клыки, — Игуро в момент переместился на крышу, лезвие блеснуло в свете растущей луны, с пронзительным визгом впившись в демона. Макушка Гёкко хлюпающим звуком приземлилась на крышу: он успел опуститься в чёртову вазу.       Демон вылез из горшка напротив дома.       — Хотя твоя чудная змейка... я бы хотел однажды забрать её к себе в коллекцию!       Из вазы рядом с Мацумото воплотилась невероятная дрянь. Сплав, напоминавший по форме тело палеолитической Венеры, был сделан из…всё еще живых змей, ящериц и непонятных рыбёшек. Госпожа Мацумото осела на землю. Отчаянно оттягивая от общей массы головы, существа продолжали шевелиться и пищать, словно всё ещё надеялись выбраться. Кабуромару замер, и Игуро руками спрятал его за свое плечо.       — Что ты себе позволяешь! Какое же зверство! — разбивая сосуды один за другим, Мицури стремительно приближалась к демону. — Не смей обижать моих товарищей, ты, п… п-подлец!       — Что позволяешь себе ТЫ?! Мои труды! — под возмущенный писк розоволосого столпа демон раздулся на размер в три раза больше прежнего. Его пронзительно-высокий голос теперь напротив звучал подобно высочайшему водопаду. — Что толку пустословить с такими, как вы?!       Луна скрылась из виду, и горшок, в который она улезла секундой ранее, разорвало словно тренировочный хётан. Осколки резанули только подоспевшей Канроджи по ногами. Кровь засверкала в сиянии луны.       — Мицури! — Кабуромару зашипел вместе с Игуро.       Сразу после гулкий треск пронёсся по всей округе: каждый горшок и ваза, что стояли тут, лопнули похожим образом. В деревне стало ещё темнее, воздух уплотнился до того, что и вовсе ощущался вязкой массой. Ещё через пару секунд людские крики стали доноситься из каждого дома и подворотни. Искать высшую молодую луну было некогда: люди находились в неизвестной опасности.       — Игуро-сан! Разделимся! — во мгновение ока Мицури подхватила госпожу Мацумото и ринулась вперёд, на бегу сообщая о плане. — Похоже, что все демоны вылезли разом! Я начну с северной части!

***

      Это была долгая ночь. Встретиться довелось лишь близ рассвета.       Демонов оказалось гораздо больше заявленной дюжины, а те горшки… Каждый из них породил своё бедствие: кто оставил после себя ловушку из непробиваемого пузыря, кто – существо омерзительной формы. Демоны без конца атаковали, стены домов крушились, люди попадали в беду с бешенной скоростью. Пусть высшая луна и лишила столпов возможности сразиться с собой, побегать с отчаянным адреналином всё равно пришлось. Тем не менее, работа двух сильнейших мечников говорила сама за себя: убитых людей не было совсем.       — Игуро-са-ан! Я так рада видеть Вас живым! — девушка бежала к Обанаю, радостно размахивая руками. — Мы справились! Правда моя катана…       Обанай неохотно отрывает взгляд от девичьего лица и смотрит вниз. Теперь клинок Мицури был такой же длины, что и самый обычный меч истребителя.       — Улицы были такими узкими, мне пришлось немного изменить технику… Теперь придётся навестить деревню кузнецов.       Скулы Обаная приподнялись – Канроджи научилась читать подобное – он улыбался.       — Как твои ноги?       — Держусь! А Вы не..!? — Внезапный шорох прервал приятную беседу.       За спиной прошмыгнула костлявая тень. Кажется, то был чудом уцелевший демон, что спешил скрыться от губящего солнца в тени дома. Не успев глотнуть воздуха ещё хоть раз, чёрт был повержен. Холодный послебоевой воздух рассёк звук катаны, и рогатая голова разоблачённого врага уже валялась на земле. Оба столпа стояли подле неё.       — Ч-что? Какого хрена? — голос демона походил на скрип большой ржавой пилы.       — Не сбежишь, ты, негодяй! — Мицури направила рукоять оставшейся катаны прямо на него. — Назови своё имя!       — Да что ты пристала? — продолжал плеваться обезглавленный чёрт. — Дрянная бабень! Все о тебе только и говорили! Не было тут никогда никакого демона-кодоАА..!       Обанай не дал грубияну договорить. От его пинка голова чудища отлетела прямо под испепеляющие лучи рассветного солнца. Игуро тут же очутился рядом, вдавливая в череп одну из своих дзори.       — Знай с-с-свое мес-сто, подонок, — злоба кипела в гортани адским варевом. Обанай шипел, подобно разъярённой кобре. Тихо, чтобы не услышала Мицури, но страшно и остервенело, занимая голосом все мысли иссыхающей головы. — Никто не пос-с-смеет безнаказанно пиздеть о Канроджи подобными словами. Думай с-с-с кем говоришь с-своей поганой пас-стью! — демон под бешенным давлением ноги закряхтел в последний раз и, провожаемый садистским взглядом Столпа Змеи, рассыпался прахом. Игуро оглянулся назад.       Глаза Мицури потемнели, руки повисли, словно ветви плакучей ивы, но всё ещё крепко сжимали цуку. Девушка продолжала рассуждать о чём-то своём:       — Н-никогда не было никакого демона-кодоку?       — Кодоку? Демона-одиночества? — Обанай подошёл ближе, ему очень хотелось наконец узнать причину такой встревоженности Мицури. Кабуромару ткнулся головой в женское плечо. — Я тоже спрашивал тварей о нем и…       — Одиночества… — девушка со странной зацикленностью повторила за ним. — Одино… Игуро-сан!       Обанай с замешательством смотрел на неё, в жесте готовности обхватив рукой яблоко катаны.       — Мы не нашли еще какого-то ублюдка?       — Я… — внезапно Мицури почувствовала себя до безобразного глупо. Стыд брызнул на щеки красными пятнами, вспыхнул на них, как демоническая кровь. Подумать только, господин Убуяшики доверил ей такую важную миссию, такую тайну, а она… А ей даже не хватило ума догадаться? — Игуро-сан! Мы должны… Я должна… Я хочу…       Мицури закрыла лицо руками. Ощущение собственного позора было выше её сил. Теперь стыдно было даже просто стоять перед Обанаем.       Слова прошлых женихов вдруг снова стали проигрываться в голове. С самой юности и до сего дня Мицури нечем было зацеплять мужчин. Она не была умна, не была красива, не была легка и беззащитна. Она словно и девушкой-то не была.

— Канроджи-сан, взять тебя в жены способен, пожалуй, только бык, кабан или медведь.

— Помилуйте, ока-сама, да она же ест за пятерых

голодных мужчин! Какая дикость, ещё и для юной девушки!

— Страшно даже представить, что этот…цвет передастся по наследству…

— Ты видел? Силища, как у чертового слона, да разве это девушка?

— Канроджи-сан, давайте забудем о том, что мы виделись.

      Мицури казалось, что она давно отпустила события «до-вступления-в-Истребители». Это же прожитый этап, просто история, просто опыт! Но слёзы, крупные, как виноградные ягоды, всё катились и катились по лицу, оставляя в уголках губ солоноватый вкус. Правда врезается в память больнее всего, не так-ли?

«И разве достоин Обанай такой недалёкой, как я?»

      — Канроджи, — и даже несмотря на всё то безобразие, что упорно копила в себе Мицури, он всё ещё был тут. — Что случилось? Это слова того выродка задели тебя? — он всегда был так добр к ней.       Отвечать было невыносимо тошно. Сейчас сильнее всего хотелось спрятаться. Спрятаться. Спрятаться от чужих глаз, от предстоящих оправданий, от самой себя. Мысли собирались одним большим чёрным клубком. Боль сожалений перемещалась по венам страшными импульсами, донимала изнемогающие ноги, отбивалась в висках. Собственное тело казалось теперь пыточной клеткой, двери из которой даже не существовало. Это нестерпимая фрустрация.       Спасение приходит само. Оттуда, откуда больше всего хотелось, но меньше всего ожидалось. Руки Обаная обхватывают дрожащие плечи, тянут на себя невесомо, так, что тело само вваливается в объятия. Так, что все мысли занимаются чужим теплом. Чужим дыханием. Игуро заботливо прижимает Мицури к груди, становясь одной большой неприступной стеной, её личной крепостью, закрывающей собою от всего мира.       Не отнимая от лица рук, Канроджи закрывает глаза, расслабляется совсем, вслушивается в чужое ровное сердцебиение и дышит-дышит-дышит. Пахло, терпко, своими и чужими потом и кровью, скошенной травой, взмокшей древесиной. Привычно. Спокойно. Объятия Игуро ровно такие, какими она себе их представляла. В последний раз Канроджи чувствовала себя так безмятежно, наверное, только в детстве, в руках любящих матери и отца.       Было так хорошо. Словно, наконец, всё идёт ровно так, как надо. Словно Мицури, наконец, по-настоящему на своем месте. Обанаю хотелось довериться без остатка: хотелось быть только его, желать только его, быть только с ним. Кажется, скитаниям Столпа Любви пришёл конец. Она всё поняла. Момент было жаль отпускать, и всё же… Они ещё не закончили.       Девушка смотрела на него, обнятая тёплыми пунцовыми лучами восходящего солнца. Утренний ветер трепал и без того взъерошенные косы. Зелёные глаза, глядевшие сквозь тонкие пальцы, завораживали чистотой своего блеска.       — Как стыдно-то... — Мицури утёрла слёзы рукавом, грустно ухмыльнувшись. — Игуро-сан, я должна изви-       — Ты такая красивая… — Обанай сам не понял, как что-то сказал. Он любовался, он наблюдал, он оберегал. Все мысли были заняты одной лишь Канроджи прямо у него в руках.       Девичье сердце воспылало с новой силой, щеки обдало жаром, но, теперь, не от стыда, а от приятного волнения.       — Игуро-сан, — он всё не сводил с неё блестящих глаз. — Я…       И мир погас.       Мицури отключилась.

***

      Когда Канроджи очнулась в поместье Бабочки, Обанай уже снова был на задании(такой сильный и усердный!). По словам милой Шинобу, то, что произошло с Мицури, было «аффективно-шоковой реакцией, не имеющей прямого отношения к физическому здоровью», хотя она всё равно настаивала на том, чтобы отлежаться ещё немного. Канроджи глубоко уважала Кочо, но никак не могла остаться: её миссия всё еще не была завершена. Им с Игуро нужно было поговорить. Обанай прямо сейчас старался, не покладая рук, и Мицури не намерена ему уступать! И так бесполезно провалялась без сознания непонятное количество времени.       Канроджи вместе с Урарой покинули поместье той же ночью.       — О личном ведь не поговоришь где-то в людном месте, да ведь? — Мицури перевела задумчивый взгляд на сидевшую рядом ворону. Та весело каркала ей в ответ:       — Вы правы, госпожа Канроджи!       — Нужна подходящая обстановка… Чтобы ничего не мешало… Уют и…       — У Вас в поместье довольно уютно, госпожа Канроджи!       Девушка в оцепенении посмотрела на ворону.       — Урара! Ну какая же ты умная птичка! — воображение сразу захватила приятная картинка их совместных посиделок. Да и в собственном, привычном доме вести диалог получится куда увереннее. — Я всё придумала! — Канроджи нырнула в осиире слева от себя и принялась что-то искать. Через пару секунд в её руках оказалась небольшая шкатулочка с листами ханси.       Мицури долго и увлечённо писала что-то, время от времени закрывая лицо руками, а после, завернув письмо, отдала его Ураре.       — Как же сердечко трепещет, передай его скорее!       Однако вылетев, ворона тут же заметила на горизонте знакомую тушу.       — Юан, какая встреча! — Они поняли друг друга без слов, и, на ходу обменявшись конвертами с пояснениями, развернулись в обратные стороны.       Юан боялся. В смысле, боялся вообще-то он всегда, но сейчас – особенно. Найденный господин не был непохож сам на себя: рвал и метал с необычайным раздражением.       Обанай был в бешенном беспокойстве: почти сразу, как он доставил Канроджи в поместье бабочки, его вновь отослали на миссию, и её состояние все ещё оставалось для Столпа Змеи секретом.       Обанай был зол. Он ничем не смог помочь ей ни тогда, ни сейчас.       Когда Мицури потеряла сознание, перед его глазами словно вся жизнь пронеслась. Это было так внезапно, так страшно, так...больно. Столп поймал её в момент, панически крепко прижимая к себе. Он почувствовал физически, как же сильно ему не хотелось её терять.       — ЮАН, ВРАЧ! — нет, только не умирай.       Попытки нащупать пульс не увенчивались успехом - дрожь собиралась в кончиках пальцев колючими узлами, отключая какие-либо осязательные возможности. Обанай сидел так, содрогаясь от поступавшего к горлу адреналина, пока наконец не услышал тихое дыхание около своего уха. <tab— Жи..жива...       — Господин Игуро, — наконец решается Юан.       Знакомое карканье немного отрезвило разум. Ворон щёлкнул клювом и, как из ниоткуда, вытащил совсем небольшой конверт. А после опять заговорил. - Госпожа Мицури просила передать, что хочет встретиться с Вами у себя в поместье!       — Ты видел Мицури? — вместе с этими словами в голову ворвался вопрос: а нормально ли ревновать человека к ворону? — С ней всё в порядке? — письмо уже давало понятие, что она, по крайней мере, пришла в себя, и всё же…       — Я встретил Урару, мы обменялись письмами ещё до встречи с госпожой Канроджи, — Обанай кивнул. На этом разговор был окончен. Всё-таки, он все ещё на миссии.       Мицури ждала. Ждала его… Да, они уже долго переписывались между собой, даже ходили вместе прогуляться и поесть, но до встречи в гостях прежде разговора не заходило совсем.       Столп спешил закончить. Хотелось успеть забежать в лавку или ятай, чтобы взять с собой что-то в подарок, вкусность, а, может быть, какую-нибудь милую вещицу. Например, заколку, что подойдёт к ее очаровательным волосам, или чудную фигурку Манэки-неко, или…

***

      Это… Было волнительно. От самОй идеи и до сейчашнего момента. Мицури никогда раньше не звала кого-то к себе домой: сначала, в общем-то, и некого было, а потом она обзавелась целью стать столпом и времени на что-то ещё попросту не оставалось.       Даже иронично: дела Столпа Любви в этой самой любви шли совсем не гладко. Чувства к Игуро-сану трепали сердце девушки уже очень долго, а посоветоваться всё время было не с кем: почти все в её окружении не имели отношений.       Тогда, и без того умеющий удивлять Узуй, выделялся даже слишком. Целых три жены! Новость об этом повергала в шок каждого, и Мицури не была исключением. Кажется, он точно много понимал в романтике, но не могла же Канроджи прийти за советом в такой смущающей теме к почти незнакомому, так ещё и замужнему(втройне!!!) мужчине. Это было бы очень неуважительно и неловко!       Ренгоку-сан был наставником Мицури ещё с самого её вступление в истребители, так что они проводили вместе очень много времени, да и в её сердце он поселился на правах самого любимого старшего брата, который у Канроджи мог бы быть только в мечтах, но… К нему идти тоже было стыдно. Он же тоже мужчи… Точно! Мицури нужен совет кого-то, кто находился бы на её берегу. Девушка! Совет девушки.       Они с Кочо как раз очень неплохо ладили, милая Шинобу всегда была готова подбодрить Канроджи или поддержать с ней беседу.       — У милой Шинобу, конечно, тоже нет отношений, но она очень умная. И ей можно доверять, в конце концов – мы же обе девочки!       Письмо было отписано в тот же день: «...и тогда сердце делает БУМ или бьётся часто-часто, и всё тело словно становится сделанным из данго, а в груди так сдавливает, что я иногда даже дышать не могу, понимаешь, Шинобу? Ох, я совсем не знаю, что же мне делать…»

А вслед за ним и ответ:

«…это очень похоже на аритмию, Канроджи-сан. Когда случается нарушение сердечной проводимости, изменяется и частота, ритмичность и регулярность сокращений сердечной мышцы. Сердце может биться быстрее или, наоборот, медленнее, или просто неритмично, вследствие чего возникает общая слабость, дискомфорт в груди или за грудиной, одышка и внезапные приступы учащённого сердцебиения. Хотя, знаешь, сейчас я подумала, ты упоминала о растерянности и ватности в мышцах, тогда это может быть нейроциркуляторная дистония. Это заболевание как раз проявляется сердечно-сосудистыми или дыхательными расстройствами, и появляется из-за плохой переносимости стрессов и физических нагрузок. У тебя не было проблем на тренировках? Но я слышала, что ты была цугуко Кёджиро-сана, он бы заметил, если бы что-то шло не так… Хм, твоя первая встреча с тем человеком тоже заставляет задуматься. Не могло ли в тот момент произойти ишемического инсульта? Он случается при нарушениях мозгового кровообращения с повреждением ткани мозга, нарушением его функций и, как следствие, затруднением или прекращением поступления крови к тому или иному отделу. После него вполне могла развиться ишемия. Классическими признаками ишемической болезни сердца являются жгучая, пульсирующая, давящая или сжимающая боль различной интенсивности за грудиной, отдающая под лопатку, в левую руку; одышка, ощущение нехватки воздуха; страх, выраженное беспокойство, волнение и изменение сердечного ритма. Да, ишемия, кажется, подходит под ситуацию больше всего. И, всё же, нельзя утверждать наверняка без осмотра. Может заглянешь ко мне в Поместье Бабочки?»

      Но Мицури не была больна (хотя всё же заглянула в поместье: слова Шинобу выглядели крайне устрашающе), а больше обратиться было не к кому.       С тех попыток поговорить прошло много времени, столько всего успело поменяться (в том числе и среди столпов: не стало сразу двоих и Мицури не могла вспоминать об этом без слёз), но одно присутствие Обаная неизменно вызывало в сердце девушки те же трепетные чувства. Они с Игуро действительно очень сблизились, но… Чувствовал ли Обанай то же самое? Стоило ли Мицури..? Безнадёжно. Ответов не было.       Ну, какой бы там по счёту надежда не умирала, в конце концов умереть ей всё же придётся, так ведь? Вот и Канроджи уже хотела смириться со своей участью, как вдруг Господин Убуяшики, сама Глава Истребителей, позвал Мицури поговорить о том, что терзало её всё это время. Можно ли назвать подобное знаком свыше? Господин Убуяшики был прав во всём, насчёт самой Мицури, значит описанные им чувства Обаная были чистой правдой. Чтож, у неё появился туз в рукаве. Осталось только подобрать нужные слова.       Стол с едой в седьмой раз был перепроверен (было очень трудно удержаться и не съесть парочку такояки), тарелки вновь переставлены, дзабутоны ещё раз похлопаны, а косы переплетены. Госпожа Канроджи знала, как сильно могла отталкивать мужчин её внешность, так что хотелось не ударить лицом в грязь хотя бы в роли безликой хозяйки.       Приготовить ужин оказалось одновременно и простой, и сложной задачей.       Игуро ел очень мало, даже в сравнении с любым другим человеком, помимо Мицури. Когда они трапезничали вместе, Обанай почти не притрагивался к еде, лишь составлял компанию, иногда наливая себе зелёный чай. Но однажды он, сделав заказ вместе с Мицури, внезапно, выбрал не только горячий напиток, но и… тарелку холодной собы. Восторг девушки был неописуем: Игуро будет кушать! Кушать! Вместе с ней! Канроджи чуть на затискала его в объятиях прямо там – гордости за него в ней было столько, сколько обычно бывает у матери за своего ребёнка.       В общем, вкусы Обаная в еде были очень кротки. Хозяйке дома даже, не без печали, казалось, что он стесняется есть на людях, и оттого сегодня она приготовила как можно больше разной еды, чтобы попасть наверняка, особую заботу всё же уделив выбранным Игуро ранее чаю и собе.       Время стремительно приближалось к назначенному часу, и, когда Мицури хотела в очередной раз осмотреть дом, раздался тихий стук.       — А, Игуро-сан! Ты получил мое письмо! — рука Мицури скользнула по дереву, и девушка радостно открыла дверь, пропуская гостя внутрь. — Урара сказала, что передала его твоему миленькому ворону, но, Вы знаете, обычно всем занималась она и потом возвращалась ко мне, чтобы рассказать, как всё прошло, а сейчас я просто сгорала от нетерпения!       Звонкий голос Канроджи захватывал сознание, как самая рискованная мысль, как самое приветливое сенрю, как самая ласковая фуэ. Мицури хотелось слушать, ей хотелось доверять, всецело отдаваться. То спокойствие и умиротворение, которое она дарила Обанаю одним своим присутствием, ни с чем нельзя было сравнить.       — Прости за вторжение, — Обанай тормозит на татаки, снимая обувь, пока Кабуромару возвышается над его головой, смотря точно вперед. Волосы столпа красиво ниспадают на плечи, закрывая лицо, и Мицури невольно заглядывается на них, взглядом провожая руку, что заправила смоляную прядь за ухо.       Здесь пахло ровно так, как и от самой Канроджи: приятно и ненавязчиво. Неприторной сладостью, сдобной выпечкой, теплым углем. Тепло и уютно, прямо как в доброй детской сэцуве.       — На самом деле это всё так волнительно, Игуро-сан! Вы ведь мой первый гость, представляете? Пойдёмте, пойдёмте в дом! — каждый шаг в сторону гостевой заставлял плечи напрягаться всё сильнее. Да, Мицури долго готовилась к этому вечеру, но представлять ситуацию в голове было гораздо проще, чем воплощать на самом деле. Скоро они сядут к столу, и история повторится вновь.       Разочарование, грубые слова, побег. Мицури видела неизменный сценарий кучу раз, словно вновь и вновь перечитывала одну и ту же страницу книги. Представлять, что могло быть по-другому просто не получалось: так никогда не было. Она никудышная жена. И, признаться, Мицури совсем не хотела столкнуться с ожидаемой реальностью. Только не сейчас, только не с ним. Она не хочет терять его.       Несмотря на приближающееся к вечеру время, гостевая дома Канроджи пребывала в приятном прозрачно-медовом свечении.       Огонь в камине довольно похрустывал дровами, наполняя тишину своим незатейливым треском. В центре комнаты умещался стол, радушно встречавший гостей. Он действительно выглядел, будто празднично, наполненным, но его совсем не получалось назвать приторно-перегруженным. Вспомнить, какие столы собирали его родственники… Блюд и закусок на них нагромождалось столько, что даже взгляд было некуда положить. Всё это никогда не доедали, бывало, оно прокисало и гнило прямо в тарелках, пока запах не становился слишком нестерпимым. Тогда всё прямо с посудой сгребалось в большие джутовые мешки и сбрасывалось в овраг неподалёку. Обанаю даже думать не хотелось о том, какой запах стоял там при жизни его клана.         Еда Мицури же была приготовлена с удивительным мастерством. Стол выглядел прилежнее, чем только что пошитая форма, искуснее, чем тонкий фарфоровый кувшин. От тарелок не пахло мерзко жиром или нагаром, готовое мясо не сочилось маслом, не травило запахом лишних специй. Но, что удивило больше, – обилие на столе традиционной, холодной еды и закусок. Сама Мицури предпочитала больше смешанную с европейской кухню: питательную, горячую, а сейчас стол больше походил на то, что охотнее бы съел сам Игуро... не значило.. не значило ли это… Что она старалась для него?       — Приятного аппетита! — девушка восторженно улыбается, отправляя в рот кусочек тофу. Игуро отвечает ей тем же. Уже давно рядом с Мицури желудок Обаная не сворачивался толстым узлом, требуя срочно достать все рядом находящиеся органы наружу, так что Столп даже мог съесть или выпить что-то, но теперь… Кажется, Игуро впервые ощутил, какого быть голодным.       На глаза попадается небольшая ваза с тайяки. Неожиданно для самого себя, Обанай берет одну из рыбок, обращая внимание на хитрый прищур хозяйки дома.       — Не терпится увидеть вашу реакцию! Я же всё делала сама, даже адзуки! — Мицури говорила об этом с потрясающим энтузиазмом. Похоже, готовка была одним из тех увлечений, которыми она по-настоящему гордилась. И Обанай гордился ею не меньше. — Вообще-то хвостик тайяки должен оставаться без начинки, но у меня осталось её чуть больше, чем нужно, так что одна из рыбок должна быть особенной!       В попытках откусить печенье, Игуро наклонился, закрывая лицо волосами, как темной стеной. Внезапно, он не испытывал смущения: Мицури не задавала лишних вопросов, и Обанай был невероятно благодарен ей за это.       — Ну, ну как Вам, Игуро-сан?       Обанай лишь странно смеётся в ответ. Рука с оставшимся туловищем рыбки опускается на стол.       — Та самая?! С первой попытки?! — Кабуромару охотно кивает ей в ответ. — Да Вы счастливчик!       Беседа затягивается ещё ненадолго.       — Как твое самочувствие сейчас, Мицури? Кочо упоминала обмороки при тревожно-шоковых состояниях. Ты переживала из-за пропажи демона-ко..?       — Игуро-сан, я..! — Канроджи подрывается с места и, чуть не опрокидывая тарелку с онигири, оказывается вдруг в опасной близости к нему самому. — То, что вы сказали ещё в Кавадзиме… Одиночество. Я гонялась за демонами в поисках того, чего даже нельзя было увидеть. Я не оправдала оказанного мне доверия.       — Не оправдала доверия? <tab— Я получила чуть ли не прямую подсказку, и даже так поняла всё неправильно. — Мицури сожалеюще улыбнулась, вспоминая о добром, напутствующем голосе Главы. — Игуро-сан, Вы знаете… Ведь до вступления в Истребители, я… Я совсем ничего из себя не представляла.       Мицури было страшно продолжать. Было страшно идти вперёд. Но Обанай сидел прямо перед ней, слушая внимательнее, чем когда-то её слушали родители. И один его взгляд подбадривал сильнее материнских объятий.       — Мое тело, мой цвет волос, моя наивность отпугивали других. У меня никогда не получалось сделать чего-то умного или полезного. Я скорее мешалась под ногами. Теперь у меня есть работа, цель, люди, которых я люблю и хочу защитить, но… Я ведь всё та же глупая простушка, — Мицури, густо краснея, продолжала. — Другие мужчины говорили мне, что меня не сможет стерпеть человек. Мне так не хотелось принимать их слов, так не хотелось смотреть правде в глаза.       От собственной злобы Обанай не знал, куда себя деть. То, что говорила Канроджи, казалось невозможным. Кому-то действительно хватало наглости так обходиться с ней. Ногти с вопиющей силой вжимались в тенары ладоней.       — Перед тобой никогда не стояло той правды, поэтому ты не смотрела ей в глаза. Никто из этих мужчин не заслуживал твоей любви. Они не смогли разглядеть и четверти тебя, — Игуро уныло фыркнул сам себе. Какие громкие слова. Будто бы он заслуживал. — Если бы им только хватило ума… Если бы они хоть что-то имели у себя за душой…       — Я врала себе, врала всем вокруг. И несмотря на всё это, Игуро-сан, Вы всегда были так добры ко мне. Никто никогда не смотрел на меня так, как вы, — в её глазах в момент скопилось столько любви, отчаянной нужды, что последние нити, сковывающие сердце Игуро, разрывались с жалобным треском.       В последнее время произошло слишком много непонятно-значимых событий. Мир Обаная, его принципы и убеждения, его жизненные опоры, теперь осыпались словно перегнившие сливы с вскормившей их ветви. Долгие годы он жил, не считая себя достойным даже данной ему жизни. Не считая себя достойным ни любви, ни сострадания, ни других человеческих ценностей. Он дитя грязной крови, наследник чревоугодных идеалов и смертонесущих поступков. Он гнусный лжец, пытающийся вымолить прощение у небес. Но сейчас он сидел здесь, в этом доме, не в силах отказать в сближении с тем человеком, ровней которому никогда не станет. Обанай окончательно запутался в том, что должен делать сам.       Хотя нет. Кое-что он всё-таки осознавал прекрасно. Он должен защищать её.       — Мицури, если бы ты только знала, насколько особенной являешься, — Обанай опустил голову, упираясь руками в собственные колени. — Я обещаю, никто больше не посмеет сказать тебе таких слов. Я сделаю всё.       В сердце Мицури вдруг обжигающе сильно кольнуло.       Это была надежда. Начало.       — Я знаю, как победить демона-кодоку, — Канроджи приближается совсем близко к чужому лицу, так, что кончики их носов почти соприкасаются, а сбитое дыхание приходится делить на двоих. — Только… Только позволите ли Вы мне… — девичьи ладони ловят чужие дрожащие руки, тонкие пальцы вплетаются в его, немного шершавые, но такие приветливо-тёплые, будто и не чужие вовсе. — Только хотите ли Вы быть со мной?       Последние нити, сковывающие сердце Обаная, лопнули.       Это было падение. Конец.       — Я так не хочу терять тебя. Я так хочу…быть ближе, — Обанай утыкается ей в шею, шумно выдает, заставляя девушку прикрыть глаза в томной истоме. — Мицури, можешь... Можешь закрыть глаза?       Просьба казалась слишком неожиданной и странной, но сейчас Канроджи не имела ничего против. Тем более раз просит он.       — Пожалуйста, не открывай их, пока я не скажу тебе, хорошо? — в ответ медленный кивок. Судя по облегчённому выдоху, Обанай был доволен таким ответом.       Потеря глаз заставила обостриться все оставшиеся органы чувств. Мицури невероятно полагалась на слух, пытаясь понять, что делает внезапно отодвинувшийся мужчина. Но было тихо.       Чужое тепло вернулось, только вот… Дыхание у шеи стало горячее, а после...       — Ах! — Канроджи сама не поняла, что взбудоражило её больше: внезапное касание губ до её руки или тот факт... То резкое осознание произошедшего... Он снял бинты.       Обанай же, вслед за звуком, застыл в этом положении и почти не дышал, словно ждал чего-то, к чему-то готовился. Он и сам понимал, что только что сделал и что только что им обоим пришлось осознать.       — Я не открою глаз, Игуро-сан, — руки Мицури сами находят его затылок. Чувствовать под пальцами чужую голову казалось сейчас самым приятным ощущением в мире. — Вы можете доверять мне.       И он доверял. Правда доверял. Он знал, что Мицури никогда не ударит в спину, никогда не накажет грубым словом или страшным безразличием. Но он… Не был достойным такого отношения. Увидеть сострадающую реакцию, казалось, даже страшнее, чем отвращение или гнев. Обаная не покидало чувство, что он делает что-то неправильное, обманывает её, тащит с собой на дно.       — Нет. Ты можешь посмотреть, — более он не имел права скрывать. — Ты должна знать, какой я на самом деле, — Обанай шумно выдохнул, переменно с Мицури закрывая глаза. Вот и всё. Сейчас она увидит его шрамы, узнает о чужой прогнившей душе, и их счастливая история подойдёт к концу.       Из-за тебя! Пятьдесят человек погибли из-за тебя! Из-за твоей гнилой эгоистичной душонки! Как ты посмел вернуться сюда? Ты был всего лишь жертвоприношением! Жалким уродливым тонкацу! Вместо них должен был умереть ты!       В ожидании чужой реакции, сознание заблудилось в собственных воспоминаниях. Обанай готовился к тем же словам. Но…       — Это...больно, Игуро-сан? — тёплые ладони обхватили лицо под желваками, большими пальцами осторожно касаясь загрубевших рубцов.       Девушка впервые видела такие раны у живого человека. Кажется, у пути Обаная была очень долгая история, которую Мицури не знала совсем.       — Мы можем поговорить о том, что было, если Вы согласитесь. Я бы... Если бы я могла разделить эту боль вместе с Вами...       — Больше не болит, — Игуро ластился к чужим рукам словно брошенный умирать кот, что, по каким-то причинам, всё ещё отчаянно хотел получить ласки от людей. — Это подарок, который мне оставила моя собственная кровь. Я заслужил его.       Мицури захватила волна негодования. Да разве можно было заслужить подобное? Тем более такому человеку, как он! Её руки сами ухватились крепче, словно боялись: стоит чуть ослабить хватку, как чужая голова рассыпется в них листьями майской сакуры.       Но, прежде чем она успела возразить, Обанай продолжил:       — Клан, в котором я родился, был родом бесчестных, жестоких людей, что сотни лет служили демону. Ради собственной выгоды они не жалели никого: ни стариков, ни детей, изо дня в день грабя народ и возлагая демону человечину в качестве подношений. Я тоже должен был стать не более, чем тушей на корм, но вместо этого… Вместо этого демон возжелал, чтобы я стал похожим на него. Я сидел в клетке, годами смотря на происходящий ужас, не пытаясь изменить хоть что-то. А после… Трусливо сбежал. Из-за этого демон разозлился настолько, что изрубил на куски всех тех, с кем я был породнён, — от стыда немели руки. — Мицури, во мне не просто течёт ужасающая кровь. Я не просто изуродованный с детства мечник. Я сам стал копией мерзкого гада.       Он всё говорил, а она всё слушала его, успокаивающе поглаживая по щекам большими пальцами. Слова подбирали себя сами, шли из самых потаённых мест души, оборачиваясь сотканным из страха полотном и вылезая наружу, прямо к внимательному сердцу напротив. Обанаю казалось, словно сейчас он стоял перед самим Богом, был на исповеди, словно искал прощения в чужих глазах. И Мицури готова была ему его дать.       — Вы говорите то, чего не должны. Ваши слова не имеют ничего общего с реальностью, Игуро-сан. Вы не выбирали своего клана, — теплые губы коснулись кожи у чужого лба. — Вы никогда не принимали его, — ещё раз, у неровно покрасневшей скулы. — Вы были другим человеком, не похожим не них. — снова касание, нежные пальцы мягко гладили у основания ушей. — Так почему же Вы думаете, что виноваты не в своих убеждениях?       Следующий поцелуй прямо туда. В, когда-то, уголок его губ, теперь же – отвратительный загрубевший шрам, тянущийся до самого уха. Мицури сделала это совсем сладко. Так чутко и тактично, будто прикасалась к чему-то невероятно важному и ценному. Словно это не было мерзким клеймом виновного, словно подарком неба сейчас была вовсе не она.       В её прикосновениях было столько трепета и любви, сколько Обанай не ощущал никогда. Это отзывалось в груди настоящим бедствием, словно лёгкие моментально переполнились воздухом и бунтующе закупорились, больше не имея желания дышать.       — К… — губы дрожали, раз за разом побуждая скорее пройтись языком по обветренным корочкам. Амбивалентность мыслей рвала дух.       Хотелось сильно-сильно зажмурить глаза, исчезнуть, просочиться сквозь татами, находящееся прямо под ними, да хоть убежать, пока совесть продолжала чеканить в висках: "это всё неправильно, паршивец, ты клялся, да разве ты заслужил?". И вместе же с этим невероятно хотелось остаться здесь, придвинуться ближе, впитать в себя как можно больше воспоминаний об этих неожиданных касаниях и ласках. Её ласках. В голове не унимались мысли об эфемерности всего происходящего: казалось, только выдохни громче, и всё вокруг рассыпется, как иссохший под палящим солнцем песочный замок.       — Канроджи, — голос Обаная рвет густую завесу из молчания и скромных вздохов, а его собственная ладонь пододвигается ближе к ее, теплой и изящной. Он останавливается в паре миллиметров от цели с точностью часов, всё ещё желая оставить девушке выбор, всё ещё боясь рушить границы их трепета. Нет, он ни в коем случае не будет настаивать, только сделает предложение, которое…       — Игуро-сан, — ответное касание. …которое она принимает.       — Ми.. — тело движется само, в глухом шорохе полотен и одежд, совсем не так, как в бою или на учениях. Будто это был не просто выпад, не продуманный ход, а яркое желание, наваждение, толкнувшее вперёд.       На собственные лопатки проливается тепло так, как порой происходит, когда Игуро забывается на одной из глициний поместья организации, спиной встречая предзакатные лучи жаркого солнца. Но сейчас он – в одной из комнат дома самой Мицури, время давно ушло за полночь и вокруг не хрустящая кора дерева и прохладный ветер, а... теплые женские руки. Мицури не просто обнимает: она заключает в объятия — мягкие и полные желания. Голову укладывает на плечо, ластится, прямо как кошка, и дышит-дышит-дышит.       — Так хорошо, Игуро-сан. Я словно.. Всю жизнь этого ждала. Ждала Вас.       И вслед за этими словами биение собственного сердца звучит ещё громче, да так, что в ушах отдает. Дыхание трепещет в костяной клетке из ребер, комкает чувства узлом где-то там же, заставляя содрогнуться крупно в любимых руках. Копившаяся в глазах влага, предательски щипая, побуждает даже не моргнуть, всего лишь быстро опустить веки и.. расплакаться. Обанай готов был прямо сейчас отсечь себе голову за такую низкую выходку, если бы не другое более важное обстоятельство. В комнате, помимо его жалкого вида, было кое-что ещё.       Кое-кто.       Мицури. Мицури, что плакала вместе с ним.       Внезапное осознание всплыло в голове, как яркая вспышка. Горькое бремя одиночества нёс на себе не только он.       Но Обанай сам решил оградить себя от мира. Ему никогда не хотелось быть частью этого общества – он и не был его достоин, он и не имел на него права. Мицури же день ото дня жила любовью к другим. Любовью, которую отвергали раз за разом, которую втаптывали в грязь, унижали и, точно, никогда не ценили. Но что тогда сейчас делал сам Обанай? Колеблясь перед ней, запирая собственные чувства, переубеждая её в своих. Его принципы, точно так же, как и слова тех мужчин, разрушали её. Разрушали его самого.       Плечи смыкаются сильнее, прижимая девушку к себе.       — Я… я хочу быть ещё ближе, Игуро-сан. Пожалуйста, давайте, — Мицури развязала бантик хира-оби. — Проведём эту ночь вместе! — её руки потянулись к воротнику исполосанного хаори. — Эту, завтрашнюю и все следующие тоже! — и распахнули его, сцепляясь в замок за его плечами. — Я так хочу почувствовать Вас, Игуро-сан.       — Я больше… Не сделаю тебе больно, — Обанай первым тянется за поцелуем. Он принял решение.       Канроджи отвечает с нескрываемым желанием. Ластится ближе, бёдрами осторожно потирается о его, до мурашек твердые и сильные. Теплыми губами целует чужие губы, шрамы, уши – на что только наткнётся, кончиками пальцев особенно чувственно щупает вдоль позвоночника. Игуро ведёт руками вверх по её мягким ляжкам, подцепляет юкату, почти обжигающе задевая кожу, и Мицури отзывается громким выдохом, выгибаясь чутким касаниям навстречу.       Его рот участливо оставляет горячие следы на чужих ключицах, шее, ложбинке между грудей, пока Канроджи поощрительно сминает его плечи, перебирает волосы, приятно оттягивая их у корней. Обанай движет руками выше, останавливаясь совсем близко к ягодице. Выжидающе смотрит за чужой реакцией, внимает, дескать, спрашивает: «Можно?», и в чужих глазах замечает нескрываемое счастье, от которого в груди трепетно саднит.       Мицури направляет его руки сама, целомудренно кивая, и удобнее устраивается на его коленях, вожделенно прикрывая ресницы.       Касаться Канроджи – восхитительно. Её кожа, тепло, запах, вес тела на ногах заставляли всё внутри Обаная замирать в томном ожидании, а сердце суетливо ворочаться, смущаясь. От его ласк Мицури сбивчиво дышит, тихо хнычет, лбом упирается в обанаеву грудь, сжимаясь, совсем как котёнок. Тогда вторая рука Игуро касается напряженных лопаток, гладит нежно, подбадривая.       Канроджи всегда была щедра на чувства и их проявление, реагировала на всё, никогда не оставаясь в стороне. Это трогало сердце Обаная вновь и вновь, но сейчас на душе становилось особенно приятно. Наверное, только сейчас он и понял, как на самом деле скучал по живому теплу, как давно и отчаянно в нем нуждался.       — Я хочу… Вас… — на вдохах произносит Мицури. Томная нега казалась слишком нестерпимой. О боги, и откуда только Обанай знал, как поступать?       — Уверена?       Пальцы покидают горячее лоно, и девушка сама поддаётся вперёд. Ее округлые, мягкие груди прижимаются к его груди близко-близко – Мицури сама вся до невозможного близко – он жадно обнимает её одной рукой, и всё еще оставшаяся ткань, зажатая между их телами, быстро становится горячей и влажной от пота. Игуро и подумать не смел, что хоть когда-то сможет быть с ней вот так: делить одну дрожь, одно дыхание, одни чувства.       От следующих касаний, горячий воздух в комнате рассекает единый шумный вдох, прореху от которого любезно заполнила собой тишина.       — Канроджи, как ты? — Обанай пальцами зачесывает налипавшую на женский лоб челку, успокаивающе поглаживая Мицури по дрожащему бедру.       — Возьмите меня за руку, Игуро-сан, — брови над закрытыми глазами нервно подрагивали от каждого смещения тела, пока слепое запястье блуждало по одеждам, в попытках найти желаемое. Змеиный Столп ловит его сам, сжимает пару раз особо крепко, словно уведомляя: «Я тут, я рядом», и целует выступающие костяшки.       — Ты молодец, — собственные бедра снова полностью соприкасаются с чужими, тонкая рука вцепляется в сильную мужскую, и Мицури облегчённо выдыхает в крепких объятиях.       Приятное потрескивание из камина скрылось за звуками, гораздо горячее теплившегося там пламени.

***

      Солнце неспешно поднималось из-за мутного горизонта, трогая облака слабыми спросонья руками. Среди деревьев засуетились первые птицы.       Две фигуры продолжали сидеть на дзабутонах, лениво пробрасываясь томными фразами.       Кабуромару подполз к опиравшемуся на стену Игуро, подталкивая небольшую коробочку. Точно, подарок. Незначительно отвернувшись, Обанай приоткрыл футляр, проверяя содержимое на сохранность. Аккуратная брошь по-прежнему лежала там, отсвечивая блеском голубых камней.       Форма хризантемы очень достойна в подарок дорогому человеку, молодой господин! В сочетании с благородной сапфировой крошкой, она вбирает в себя особый смысл, трактуемый любовью и счастьем, становится оберегом Вашего избранника.       — Мицури, я хотел отдать тебе… — Но ответило ему только мирное сопение: девушка спала, уютно устроившись под его боком. Обанай украдкой смахнул слёзы с её ресниц.        В голове была приятная пустота.       Игуро ощутил себя вдруг так легко: словно, впервые за жизнь, был понят всем миром. Словно весь мир его принял.       Ведь… Весь мир сейчас спал на его плече.