Лисья больничка

Эндрю уже в который раз до красноты натирал руки с мылом, чтобы опустить их в горячую, обжигающую воду в предоперационной. Наверное, впервые в жизни парень чувствовал себя здесь настолько чужим. Перед глазами за плотным, до блеска начищенным стеклом операционной мелькали медсестры, готовящие пострадавшего интерна к операции. У парня подкожная эмфизема и черт знает, что ещё выявит лапаротомия. Состояние ухудшалось, и откладывать хирургическое вмешательство было нельзя. Ситуацию осложнял тот факт, что этого молодого человека знали многие медсестры, и этот фактор – того, что человек под ножом тебе не чужой – существенно влиял на состояние медперсонала. В таких случаях, лучшим успокоительным являлся сам Доктор Миньярд. Всем, кто находится в операционной, было достаточно просто столкнуться с, как всегда, профессионально - холодным взглядом карих глаз, услышать дежурную фразу "скальпель на 10", сказанную ровным, будто бы роботизированным голосом, увидеть умелые, ловкие движения без всякой суеты, и всё волнение, как рукой снимало. Но сегодня Эндрю, как никогда точно понимал, что не сможет стать для своих людей тем оплотом спокойствия, который они ищут. Не тогда, когда у него в душе нарывают болючие язвы от осознания того, что он даже не знает, где сейчас находится его любимый человек. Может, ему самому нужна помощь, может, он не может самостоятельно добраться до Эндрю, может, ему больно, может... Блондин смеживает веки, сжимает челюсти и прерывисто выдыхает сквозь сомкнутые зубы. А помнится на свадьбе он говорил, что никуда его больше не отпустит, не позволит больше своему кролику бегать от него... Слева возникла медсестра со стерильными перчатками в руках. Эндрю ничего не оставалось, кроме как механической куклой вытянуть руки вперёд и позволить себя подготовить. Он должен быть в форме сейчас. Глупо будет позволить человеку умереть от абдоминальной трамвы. Он справится. Даже с чужим анестезиологом на интубации. Внезапно металлическая дверь с лязгом распахивается, и в неё влетает рыжий ураган, в одноразовой шапочке, надетой набекрень так, что сбоку торчит клок огненных волос, в операционном костюме и маске, над которой выглядывают полыхающие синим пламенем селена глаза. И Эндрю перестаёт чувствовать своё тело. Нил, видимо, что-то читает в его взгляде, хотя сам выглядит не менее дезоориентировано, но у него есть преимущество: его руки ещё не вымыты, и он может коснуться. Может, но пока не делает этого, в два шага оказывается напротив Эндрю почти вплотную к нему. Медсестра предпочитает тактично зайти в операционную, и парни остаются наедине, хотя бы на хрупкое минутное свидание. – Эндрю, я здесь. Всё хорошо. Со мной всё в порядке, – Тараторит Нил, и сам себя одергивает. Он от волнения сказал в одном предложении почти все фразы-триггеры мужа. Не хватает только добавить "пожалуйста". Видя, как остекленели любимые глаза, Нил продолжает. – Эндрю, я вышел из больницы до того, как всё произошло. Задержался из-за пьяной драки в пабе напротив комбини. Там один мужик пробил другому голову о бордюр. Я с ним провозился до приезда скорой... Блондин не шелохнулся, не сделал ни единого движения даже бровью. Он просто смотрел в одну точку – на лицо Нила, и осознание того, что его муж живой, стоит здесь, рядом с ним, из плоти и крови не хотело укладываться в светлой голове. – Эндрю... Любимый... – Нил не удержался и крепко сжал пальцами шею Эндрю сзади, как любил делать сам блондин, когда хотел привести Нила в чувства. – Всё хорошо. Я уже обещал тебе, что не сбегу, и теперь моё обещание имеет юридическую силу. Да что там юридическую, я перед Богом поклялся, что не оставлю тебя. Как ты мог поверить, что меня не будет рядом. Чего ты... Скажи мне что-нибудь, Дрю. Скажи, что ты тоже со мной... Эндрю медленно прикрывает глаза и глубоко вдыхает, словно до этого мгновения его лёгкие перестали работать на те секунды, что Нил произносил свою речь. Вместе с длинным выдохом напряжение немного отпускает, и он уже сам прижимается своим холодным, влажным лбом к такому же влажному, но тёплому лбу Джостена. – Не смей больше теряться, придурок. Я и так уже несколько месяцев, как мечтаю посадить тебя на цепь, а другой конец примотать к своему запястью, – выдыхает хрипло и ломанно. Но так правильно, по-настоящему, искренне. Он рядом. А всё остальное уже можно пережить. Вечерняя Каролина решила, наконец, смилостивиться над своими жителями и к 4-м часам пополудни, выпустила первый тонкий, несмелый лучик солнца, сквозь начинающие бледнеть и испаряться синие тучи. А, может, то постаралась Хина Амано, героиня популярного аниме? Эндрю задумчиво выпускал клубы едкого, горючего дыма в свежий, кристаллически прозрачный воздух, даже не замечая холода на открытом балконе больницы, единственном, где сотрудникам иногда можно было курить. Эндрю скривился от мысли о том, что сегодня, как раз тот случай. Этот день ещё не скоро сотрется из памяти всех очевидцев и участников событий, а сам блондин запомнит этот день, как символ своего поражения перед лицом смерти. Ему, к счастью, удалось спасти бедного интерна от верной гибели, и даже долгие месяцы реабилитации для него не сравнятся с тем горем, какое могло постигнуть его семью, умри он на рабочем месте. Мужчине с осколком в груди повезло меньше. Он так и не дождался своей операции, но, справедливости ради, Эндрю мог сказать, что с травматической аневризмой не справился бы никто. Однако, всё равно чувство упущенного времени разрывало печенку изнутри, и доктор Миньярд глушил уже третью сигарету, пытаясь запаять эту дыру внутри никотином. Позади хлопает дверь балкона, но светлая макушка даже не шевелится, а карие глаза продолжают равнодушно взирать на блики крыш соседних, более низких зданий, да лениво пролетающих мимо птиц. Плечи укутывает тёплая куртка. Надо же, до этого момента он даже не обращал внимание, насколько сильно замерз, ведь сразу после последней на сегодня плановой операции выбежал на балкон, в чем был: медицинской робе и белом халате сверху. Чужая рука опирается на широкий парапет, и, скосив взгляд, блондин видит следы многолетних следов от прикуривателя, почти не удивляясь импульсивному желанию согнуться и поцеловать каждый шрамик. Нил рядышком молчит, и Эндрю тоже нечего сказать. Они уже давно находятся на том этапе отношений, когда молчать вдвоём тоже комфортно, и не нужно заполнять пустоту нелепыми смолл токами о погоде и прочей белиберде. Однако, молчания его супруга надолго не хватает. – Как думаешь, наш кот уже сгрыз твои любимые гантели до стержня от голода? Эндрю перестаёт вдыхать сигаретный дым и сначала даже не понимает, о каком коте речь, но, когда до него доходит, то, поразмышляв пару секунд, отвечает: – Думаю он откусил Ваймаку пальцы, когда тот приезжал насыпать ему корма. Нил хмурится и кривит губы в порицание: – Эндрю, то, что он твой сын, не значит, что он будет вести себя с людьми, как ты это делаешь. Эндрю выпускает длинную струйку дыма, которую быстро сносит откуда ни возьмись взявшийся ветер и тянет задумчиво, невольно кривя уголок губ в подобии полуулыбки: – Кто тебе сказал, что он мне сын? – поднимает бровь, будто бы недовольно, а после выдаёт. – Может, она моя дочь. Не помню, чтобы мы проверяли её пол. Нил несколько секунд, не моргая смотрит на мужа перед собой, а после к горлу подступает какой внезапный, истерический хохот. Только подумать, грозный Эндрю Миньярд не только не отрицает факт наличия у них в доме "ребёнка", но ещё и размышляет над его полом без предупреждений из разряда "он нам никто", " как вернёмся, отдадим его в приют", и всё такое прочее. Нил хочет его поцеловать. Изо всех сил хочет, но не знает позволено ли, но Эндрю внезапно тушит бычок о, и без того, пострадавшую поверхность и приникает к губам рыжего в мягком поцелуе, цепляя нижнюю губу и чуть оттягивая, отстраняясь, после чего сразу идёт ко входу в больницу, но на полпути роняет, встав к Нилу вполоборота: – И на будущее: когда ты хочешь целоваться, перестань приоткрывать рот, как Белла Свон из "Сумерек" или, как та блондинка из "Очень страшного кино", бесишь. Нил в возмущении поднимает брови и спешит следом за Миньярдом, провоцируя: – Кто сказал, что я хотел с тобой целоваться. Твои губы после сигарет ощущаются, как общая пепельница на балконе грязного многоэтажного дома. Кому вообще захочется касаться этого своим языком? – Ты только что касался... – Да пошёл ты... Их перепалка продолжалась до самой ординаторской и закончилась только тогда, когда уставший от этой зудящей под ухом лисицы Миньярд, припер своего любимого к столу, затыкая этот ненавистный рот своим, получившим столько негативных рецензий языком. Но, судя по нежному стону под его напором, его только что повысили в рейтинге. Под конец рабочего дня Кевин сидел в своём кабинете с чугунной головой. Столько звонков из разных ведомств ему не поступало, наверное, никогда. И со всеми пришлось поговорить, всем доступно объяснить ситуацию, а где-то даже пришлось оправдываться, что в том, что в больницу въехал фургон с неадекватным водителем нет никакой вины этой самой больницы. Дэй чувствовал себя вымотанным, как физически, так и морально. Хотелось только одного: чтобы этот день получил благополучное завершение, и всё это поскорее забылось, как страшный сон. Солнце пустило свой пугливый лучик через сетчатые жалюзи прямо в лицо Кевину, и зелёные глаза зажмурились от этого вторжения. Главврач не стал сразу открывать глаза, нежась под тёплым касанием, словно чья-то ладонь легла на глаза и, кажется, даже немного уменьшилась мигрень. Перед глазами темнеет, и Дэй в непонимании распахивает ресницы, наталкиваясь на полы белого халата и бледные кисти, покоящиеся в обеих карманах одеяния. – Аарон? – молвит будто заспанно. А, может, он и вправду на пару секунд задремал, раз не услышал вторжения в свой кабинет. – Ты как, малыш? – шепчет любимый голос, а карие глаза заглядывают прямо в душу, и Кевин решает не лгать. Не сейчас. Не в таком состоянии, когда переизбыток стресса сделал его уязвимым. – Не очень. Хочу домой, принять душ и забыться. У нас есть дома чем залить тоску? Кевин пытается мысленно перебрать в памяти содержимое холодильника, но алкоголь у них никогда не задерживался надолго. Вспоминая, что, вроде как, он покупал небольшую, карманную бутылочку коньяка к кофе, мужчина слышит голос Аарона: – Кевин, как ты смотришь на то, что я сделаю тебе массаж? Дэй замирает,подозрительно глядя на Миньярда. Чтобы Ар, да не в контексте интимной близости, предложил такой тесный контакт? Да быть не может! Это Кевин у них в паре проявляет чудеса тактильности. Миньярду это всё, как будто бы и не нужно вовсе. – Ладно, – медленно цедит Кевин. – В чем подвох? Я опять должен буду выпрашивать что-то для твоего отделения? Или должен буду неделю спать на диване, чтобы моей королеве было удобно? Выкладывай сразу все свои условия! Аарон смеётся, но делает это не как обычно – язвительно, а так, что у Кевина все поджилки трясутся от этой улыбки. Такая она... тёплая. – Придурошный Кевин, – продолжает потешаться блондин, нависая над креслом Дэя, цепляя указательным пальцем подбородок шатена, подтягивая его наверх. – Всё-то тебе всегда надо говорить словами. Неужели сам не поймёшь или делаешь вид, что не понимаешь? – Аарон наклоняет своё лицо ближе к чужому, практически соприкасаясь носами, чтобы прошептать. – Я люблю тебя, Кевин, мать его, Дэй. И иногда, очень редко мне хочется делать тебе приятно просто так. Кевин несколько раз моргает, и Миньярд, пользуясь моментом, оставляет звонкий чмок на остром носике, специально ерошит оливковые локоны, которые сегодня и так находятся в творческом беспорядке, и, уже покидая кабинет, предупреждает: – В 17:30 машина будет ждать у входа. Опоздаешь хоть на минуту, я уезжаю и отменяю все твои привилегии. Это ясно? Кевин усмехается и снисходительно кивает в ответ на вопрос. – Предельно, доктор Миньярд. – Ну, и отлично! – на веснушчатом лице расцветает язвительная ухмылка. – Иногда бываешь такой сладкой запеканочкой. Так бы и съел тебя! Хлопает входная дверь, и в проеме Кевин успевает заметить охреневшее лицо секретарши. Кажется, последнюю фразу она, все-таки, слышала. Кевин поднимает глаза к потолку и несколько раз крутится на своём офисном стуле. Ему ещё никогда в жизни не было так похуй на чужое мнение.