В объятиях Змеи

      — Чё бля?!       Голос Ромы прорвался сквозь шум класса, как нож сквозь бумагу - резко, неожиданно, оставляя после себя ледяную тишину. Его вопль ударил по ушам, словно порыв зимнего ветра, заставляя сердце, и без того колотившееся в бешеном ритме рок-н-ролла, сжаться в комок. Кровь ударила в виски, а в горле застрял ком. Этот безумец рявкнул матом при Светлане Николаевне. При новенькой учительнице, которая ещё даже толком не вникла в то, какое буйное стадо досталось ей в этом классе. Конечно, рано или поздно она бы поняла, с кем имеет дело. Но я-то надеялся, что это случится не сейчас. Не вот так - резко, грубо, на глазах у всех.       Я застыл, как парализованный, переводя взгляд с учительницы на Рому. Они сверлили друг друга глазами - она с холодной, почти профессиональной выдержкой, он же - с грубым, животным вызовом. И, судя по её лицу, она была готова к такому повороту. Готова, но недовольна. — Пятифанов, — её голос прозвучал чётко, как удар хлыста, — я сказала, что ты… — Я не буду стоять в паре с пиздализом!       Класс взорвался. Гул, смешки, перешёптывания - всё слилось в один грязный поток. Я чувствовал, как десятки глаз скользят по мне, будто обжигая кожу. Ноги подкосились, щёки вспыхнули, а в глазах заплясали тёмные пятна. Нужно было что-то сказать. Сейчас. Иначе все решат, что это правда. — Совсем уже?! — Пятифанов, — перебила меня Светлана Николаевна, и её голос, низкий и твёрдый, мгновенно подавил шёпот всех присутствующих, — за языком своим следи.       Мы начали говорить одновременно, но её слова прозвучали как приговор. — Будешь и дальше так разговаривать - получишь двойку.       Рома фыркнул, презрительно скривив губы. Предупреждение учительницы не произвело никакого эффекта. — Да плевать мне, хоть десять двоек ставьте.       Женщина нахмурилась, но голос её остался ровным, будто сталь, обёрнутая шёлком. — Видимо, двойками мы тут не обойдёмся. — Она медленно перевела взгляд на журнал. — Мне с Лилией Павловной стоит поговорить? Или сразу к директору пойдём?       Рома замолчал. Лишь едва заметно дёрнулась его бровь, выдав внутреннюю борьбу, несогласие. Он резко развернулся к выходу, швырнув на прощание взгляд в мою сторону. Что там было? Злость? Насмешка? Или что-то ещё? Я не успел разобрать. Но одно было ясно - оставаться здесь он не собирался. — «Да и я после такого не хочу...»       Дверь захлопнулась. — Ну что за дети пошли... — тихо выдохнула учительница, но почти сразу развернулась к классу, — так, ребят, по местам. Сейчас я быстренько разделю вас и мы начнём. — Светлана Николаевна, сходить за ним?.. — вклинился один из моих одноклассников, но она быстро отмахнулась от него. — Не нужно, только время впустую потратим, — она в очередной раз опустила взгляд в журнал, мысленно соединяя две новые фамилии. — Скачкова и Степенчук...       Пары формировались одна за другой. Я стоял рядом, бессмысленно наблюдая, как одноклассники переглядываются, перешёптываются, расходятся по двое. Весь наш боевой запал, вспыхнувший после объявления о работе в парах, испарился так же быстро, как и появился, оставив после себя лишь пустоту. Пустоту, прерываемую лишь голосом Светланы Николаевны.       Было ясно, к чему всё идёт. Она и станет моей парой для предстоящих упражнений. Обычно ребята стесняются заниматься с учителями, ибо считается чем-то позорным не найти себе партнёра. «Лишь неудачники остаются одни, не просто так ведь их никто не выбрал» - так думает большинство. Впрочем, после очередной шутки Ромы мне совсем не хотелось оставаться с кем-то один на один. — Ну вот и всё, — закончила она чиркать ручкой по листку, — Антон, ты будешь со мной. А теперь бегом все за ковриками.       Мне оставалось лишь кивнуть и направиться с остальными к тренерской, где и покоился наш спортинвентарь. — Антон, это правда?       Шёпот Юли раздался совсем рядом. Я тут же дёрнулся в сторону девушки, оказавшейся в такой внезапной близости с моей рукой. — Что ты имеешь ввиду?.. — То, что Пятифан сказал.       На губах девушки играла лёгкая полуулыбка, не предвещающая мне ничего хорошего. Как минимум, дальнейших расспросов мне точно не избежать... — И ты туда же?.. — обречённо выдохнул я, — не бери в голову, он чепуху несёт, как обычно... — Вот как? — лукаво продолжала она, прислоняясь ближе. — А почему же он- — Хорош уже, Юля, — внезапно уже рядом с Ковальчук оказалась Настя. Она дернула подругу в свою сторону, буквально отклеивая её от меня. — Хватит Петрову на мозг капать. Тебе ещё нести коврик. — Ты гадина...       Я специально замедлился, чтобы подружки Кати прошли вперёд. Сама же Смирнова со своей напарницей по несчастью были уже внутри. Они успели проскочить туда ещё до того, как у двери образовалась очередь, и прямо сейчас, видимо, выбирали себе коврик получше. Ну а мне оставалось лишь ждать неподалёку - Светлана Николаевна вряд ли пойдёт выбирать до того, как всем хватит, а мне подходить к другим хочется сейчас меньше всего.       Как и ожидалось, когда последние пары разошлись по своим местам, Светлана Николаевна достала оставшийся коврик — потрёпанный, с выцветшими краями, явно видавший лучшие дни. Он лежал на полу, как старый солдат после боя - самое то, чтобы идеально описать моё внутреннее состояние.       Мы разложились у стены и принялись за работу. Медленно и размеренно, никуда не торопясь. Светлана Николаевна, казалось, уже и забыла про Пятифанова, но мне было ясно, что это не так. Женщину беспокоил хулиган, его отношение к её уроку. Мне было жаль, что её работа здесь началась с такого трудного ученика, но я не мог в полной мере сосредоточиться на этом - мой взгляд сам собой то и дело сползал в сторону Кати и Полины, пытаясь понять, что происходит между ними. Утреннее происшествие у класса не оставляло сомнений - что-то определённо происходит. Что-то важное и тревожное, что было невозможно разобрать сквозь стену перешёптываний и смешков одноклассников. — Прости, Антон.       Голос женщины прозвучал так тихо, что я на секунду подумал, будто мне показалось. Но нет - она смотрела прямо на меня, и в её глазах читалось что-то вроде… вины? Я резко поднял голову, даже не думая над ответом. Не нужно быть гением, чтобы понять, о чём она. — Вы ни в чём не виноваты, Светлана Николаевна, — попытался я улыбнуться ободряюще, — просто Рома... Такой человек. Трудный. — И всё же, тебе было неловко, — она виновато опустила глаза. Продолжала говорить тихо, чтобы слышал только я. — Мне не стоило вот так самой по парам делить вас.       Я лишь замялся, не ожидав таких откровенностей от учительницы. В моём восприятии мира преподаватели не извинялись. Они могли сердиться, требовать, наказывать - но не признавать ошибки. А чтобы вот так просить за них прощение? Немыслимо. — Я думаю, это не так плохо... — промямлил я, опуская глаза. Подходящие слова никак не лезли в голову. — Нам ведь важно учиться работать со всеми... Не только с теми, кто нам нравится...       Моя попытка казаться рассудительным внезапно вызвала у неё улыбку - лёгкую, почти девичью. Такую, от которой сразу захотелось спрятаться. — Ты куда взрослее, чем кажешься, Антон, — её пальцы чуть сильнее сжали мои ладони, словно пытались передать мне всю серьёзность этой похвалы. — Прямо глоток свежего воздуха. — Д-да ладно вам… — я почувствовал, как кровь приливает к щекам. — Скажете тоже… — Я серьёзно, Антон, — её голос стал чуть твёрже. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы я вновь поднял на неё взгляд. — Я по работе много разных детей видела, так что есть с кем сравнить, поверь.       Она легонько улыбнулась, а следом невольно улыбнулся и я. — А насчёт того, что сказал Пятифанов - не переживай. Вы уже не в том возрасте, когда за такое дразнят.       И вот они - предательские искры жара на лице. Глаза вновь сами собой метнулись к стене, с вымученным интересом рассматривая трещинки в штукатурке. Ну вот надо было ей напоминать мне об этом?.. — Я постараюсь, Светлана Николаевна…

***

      Напряжение между людьми описывают по-разному. Кто-то видит в нём невидимые молнии, пронзающие воздух раскалёнными зигзагами. Кто-то ощущает его как густую, липкую субстанцию, которую можно сжать в кулаке до хруста или разрезать ножницами с тупым, противным скрежетом. Но ни молнии, ни воображаемая плотность не могли передать того, что творилось между двумя ученицами 9-го «В» - Катей Смирновой и Полиной Морозовой.       Они занимались молча. Не просто не разговаривали - девочки избегали даже случайного взгляда, будто между ними пролегла незримая стена, через которую не проникало ни звука, ни света. Даже когда упражнения вынуждали их встать лицом к лицу, их глаза скользили мимо - зелёные, как молодая зелень, теперь горели холодным раздражением, а голубые, обычно ясные, подобно летнему небу, оставались пустыми и отстранёнными. — Разведите ноги, возьмите друг друга за руки и выполняйте наклоны по очереди! — скомандовала Светлана Николаевна, и подростки неохотно подчинились, ощущая предстоящую неловкость.       Нехотя сцепившись руками, отличницы, согласно указаниям учительницы, сели друг напротив друга и развели ноги. Соприкоснувшись стопами, девочки принялись делать то же, что и все - наклоны вперёд и назад. Один человек тянул руки другого, заставляя его гнуться ниже, чем он смог бы сам. Для многих подобные задания вызывают трудности, и Катя с Полиной здесь не были исключением, но вовсе по другой причине. — Не соизволишь объясниться, Полина? — наконец прозвучал сдавленный шёпот Кати.       Её голос, обычно звонкий и насмешливый, сейчас был лишён привычной язвительности, ведь в разговоре со скрипачкой она не требовалась. В нём слышалось лишь напряжение - как у струны, которую вот-вот порвёт. — Что это было у раздевалки?       Но в ответ - тишина. Морозова даже бровью не повела. Её пальцы оставались холодными в хватке Смирновой, а взгляд ускользал куда-то в сторону, за пределы спортзала, за границы этого неприятного момента. — О чём ты говорила с Антоном? — очередной вопрос, но с большим нажимом в голосе. Катя потянула на себя одноклассницу сильнее, чем требовалось.       И снова мимо.       Полина даже не подняла взгляд. Её пальцы оставались расслабленными в Катиной хватке, словно та держала не живого человека, а холодную восковую куклу. Она лишь покорно вытянулась вперёд, подчиняясь механике движения, будто староста была просто частью упражнения - не более.       И это бесило.       Не просто злило - выворачивало наизнанку. Катя терпеть не могла безразличие. Оно обжигало её сильнее криков матери, било больнее насмешек старшеклассниц. Оно было оружием, против которого она оставалась беззащитной. Оно разъедало её изнутри, как кислота, медленно растворяющая даже самый прочный металл. И голубоглазая скрипачка знала это слишком хорошо. — Клянусь богом... — слова зеленоглазки вырвались сквозь стиснутые зубы, обжигая её губы подобно кипящему маслу. — Ты бесишь меня больше всех в этой проклятой школе...       Катя резко прогнулась вперёд, будто пыталась не столько выполнить упражнение, сколько врезаться в ненавистную «подругу», с которой её связала лишь слепая случайность. Даже сейчас, когда они остались один на один, без зрителей, без масок - Морозова продолжала играть свою роль. Безмолвную. Непробиваемую. — Строишь из себя чёрт знает кого, даже когда мы одни…       Голос старосты дрогнул - не от слабости, а от ярости, кипящей где-то глубоко внутри, под тонким слоем самоконтроля. Она закусила губу до боли, лишь бы не выкрикнуть всё, что накопилось за всё это время. Лишь бы не дать Полине ещё одну победу. Внутри всё бурлило, но дальше - молчание.       Бессилие.       Это было второе, чего Катя не выносила больше всего. И рядом с первой скрипкой оно ощущалось особенно остро - будто кто-то сжал её сердце в ледяном кулаке и не собирался отпускать. — Я отвечу на твой вопрос.       Голос голубоглазой прозвучал так тихо, но чётко, что Катя вздрогнула всем телом. Всего несколькими словами она развеяла ураган гнетущих чувств, оставляя в груди Смирновой лишь неприятный ком. Впервые за столько месяцев их глаза встретились. — ...Но только если ты ответишь на мой.       Сердце зеленоглазки замерло - будто пропустило удар, - а затем забилось чаще, яростнее, словно пытаясь вырваться из груди. Встречный вопрос.       Она не ожидала этого. Не здесь. Не сейчас.       Но пути назад уже не было. Осталось только принять правила игры.       Катя резко выдохнула, чувствуя, как тревога сжимает горло. Как что-то медленно растекается в груди, оседая противным холодом в животе. Страх? Нервы? Это не важно, она не отступит. Не перед ней точно. — Ты трахаешься с ним?       Приняв молчание за согласие, Полина озвучила то, что скрутило живот Кати пуще прежнего. По лицу разлился предательский румянец, жгучий и ненавистный, за который она готова была проклинать себя всю жизнь. Как и сердце, которое, не внимая разуму, заколотилось так сильно, что в ушах зазвенело.       Смирнова непроизвольно облизнула пересохшие губы, на мгновение опустив взгляд, но тут же впилась в её омуты снова. — Почему спрашиваешь?.. — Это уже второй вопрос, — деловым тоном заметила Морозова, — я отвечу лишь на первый. Если ответишь ты.       Гнев и унижение - знакомый дуэт безжалостно терзал старосту изнутри, переворачивая всё вверх дном. Всё сплелось в один тугой узел где-то под грудью, с тяжестью впиваясь в лёгкие. Но внешне - лишь слабая дрожь ресниц.       Полина. Эта мразь... — И что ты будешь делать, если да? — найдя в себе силы, Смирнова растянула губы в привычной язвительной ухмылке. — Понятно, значит нет.       Лёгкий, почти невесомый смешок, сорвавшийся с губ скрипачки, ударил Катю сильнее пощёчины. Челюсти сомкнулись так резко, что зубы скрипнули, будто перемалывая стекло. Она хотела вновь надеть маску. Хотела снова стать сильной и надменной перед ней, перед Морозовой, но эта улыбка выбивала почву из под ног. Заставляла чувствовать себя глупой, наивной девочкой. — Я не это сказала, — фыркнула она в ответ, — ловко ты переиначиваешь всё, как тебе удобно. Как всегда. — Мне было у кого учиться, — голубоглазка продолжала улыбаться, тон её звенел холодным торжеством. — Да и на что ты вообще рассчитывала со своим «если»?       Катя решила промолчать, хоть это и было невыносимо. Каждое слово Полины впивалось в кожу, как иглы, но отвечать было сопоставимо с тем, чтобы плясать под её дудку. А это точно не про Смирнову. Русоволосая глубоко вдохнула, пытаясь загнать ярость куда-то глубоко внутрь, но чувствовала, как она клокочет, желая прорваться наружу. Зеленоглазка слишком быстро теряла терпение в присутствии этой суки, и та слишком хорошо чувствовала это. — Ладно, хорошо, — наконец выдавила она, натягивая на лицо маску безразличия. Голос звучал нарочито легко, будто их разговор - всего лишь пустая болтовня. — Мы... не в таких отношениях. Но тебя это никак не касается.       Но напускное спокойствие Кати лишь подначивало Полину. В её глазах вспыхнул тот самый огонёк - острый, насмешливый, будто она только что разгадала чей-то жалкий секрет. — Не могу не спросить... почему «пиздализ»?       Грубое слово, произнесённое этими изящными губами, прозвучало настолько естественно, что у Кати перехватило дыхание. На мгновение ей показалось, что она ослышалась - эта фарфоровая кукла, эта "первая скрипка", никогда не позволяла себе подобного. А теперь с такой лёгкостью повторяет то, что озвучил Пятифанов. — Не знаю... — ответ вырвался сам собой, прежде чем Катя успела опомниться. И поняла она это слишком поздно, чтобы останавливаться. — Это Пятифанов так обозвал его. Спрашивай у него. — Понятно... — Так, девочки-мальчики, — учительница прервала общий гам своим громким голосом, — теперь отдыхаем, а потом тянем спинки.       Подростки разом развалились на ковриках, переводя дыхание. Зал наполнился некой лёгкостью, будто все вдруг вспомнили, что вот-вот закончится урок и можно будет пойти по домам. Завтра ведь суббота, завтра лёгкий день.       Но Полина и Катя продолжали сидеть, глядя друг другу в глаза. Стопы девушек по-прежнему упирались друг в друга, словно они и вовсе не заканчивали упражнение. Лишь руки, которыми они подпирали себя со спины, давали некий намёк на расслабленность - но он был фальшивым. Их тела напряжены, словно у хищников, притворяющихся спящими.       Капля пота медленно скатывалась по виску Кати, но она даже не пыталась стереть её. Всё существо Смирновой было сосредоточено на этом немом поединке взглядов. Зелёные глаза, яркие и опасные, потемнели и сузились, словно у кошки перед прыжком. Прыжком, который вытащит из этих бездонных голубых озёр хоть какие-то эмоции. — Он просил у меня прощение. — Прощение?..       Катя напряглась всеми фибрами души. Удивление было столь сильным, что девушка невольно поддалась вперёд, наклоняясь к Морозовой. Её взгляд искрился требованием узнать ответ. Она вгрызалась в холодные омуты скрипачки так, как не вгрызалась никогда. — Да, — Полина кивнула, довольная произведённым эффектом. Её ровный тон скрежетал сердце старосты своей уверенностью. — Между нами было кое-что, скажем так. В твой день рождения.       Девочка отвернулась в сторону Петрова. Парень беззаботно болтал со Светланой Николаевной, попутно перекидываясь фразами с Будаевым. Казалось, глупая выходка Ромы уже стёрлась из его памяти, как меловая надпись с доски после урока. Эмоции одна за другой скручивали всё внутри девушки, сплетаясь в один тугой, болезненный узел. В настоящий пожар, который нечем было потушить.       «Было кое-что».       Тупая, ненужная мысль, озвученная голосом скрипки, колола сердце снова и снова, медленно но уверенно выдавливая воздух из лёгких. И Кате оставалось лишь делать всё возможное, чтобы ухватиться за нить ускользающего контроля. — Кое-что?.. — она выдавила из себя смешок, всё ещё не глядя на собеседницу, — и что же это? Он взглянул в твою сторону и не скривился в отвращении?       Морозова едва заметно фыркнула, но улыбку сохранила неизменной. Лишь на мгновение в её голубых глазах вспыхнул холодный огонёк - словно далёкая молния на ночном горизонте - и тут же погас, оставив после себя только ледяное спокойствие. Плавным, почти кошачьим движением она свела ноги вместе и поднялась, отряхивая ладонью несуществующие пылинки с шорт. Её взгляд упал на бывшую подругу сверху вниз, и в нём читалось что-то между презрением и... странным удовлетворением. — Думаю, ты и сама сегодня всё видела, — голубоглазка невинно скрестила руки за спиной, покачиваясь на носочках. — Не просто же так он караулил меня у раздевалки... — Не мели чушь! — Катя выпрямилась, словно пружинка, едва последнее слово слетело с уст голубоглазки. — Караулил тебя? Да ты сама липнешь к нему, как банный лист! Всегда липла, с шестого класса! — Тебе обидно, Катя?       Голос Морозовой звенел, как хрустальный колокольчик, наполненный ядом. Её глаза сузились, превратившись в два ледяных осколка, а в уголках губ заплясали дьявольские ямочки. — Обидно?.. — Смирнова замерла на мгновение, чувствуя, как горячая волна подкатывает к горлу. — Ну а как же, — Полина мягко усмехнулась, медленно проводя языком по верхней губе, — ты так стараешься... а он всегда находит ещё одну юбку.       Катин живот сжался в тугой узел. Ногти впились в ладони, оставляя на нежной коже полумесяцы. Губы задрожали, но она быстро их закусила. — Брось, — её голос стал ледяным, — ты для него даже не "юбка", всего лишь навязчивая мушка.       Каждая фраза вылетала, как отточенная стрела. — "Антон, проводи! Антон, помоги!" — передразнивала зеленоглазка, повторяя голос скрипачки с такой точностью, что та невольно стискивала зубы. — А ему это зачем? Чтобы слушать твоё нытьё о том, какая ты несчастная? Как тебе тяжело? Как ты рисовала воздушные замки и свято верила?       Каждое слово, словно лезвие. Катя не скупилась на яд в своём тоне. Больше не было нужды в этих играх. Смирнова хотела лишь одного - надавить как можно сильнее, как можно больнее. Отомстить за противный ком в горле, за щиплющие глаза.       Но это не сработало. — Катя, ты такая... жалкая...       Голос Морозовой прозвучал тихо, почти шёпотом, но эти слова врезались в сознание глубже любого крика. Зрачки Смирновой расширились, словно перед ней распахнулась бездна. Пухлые губки сжались в тонкую линию, теряя свой природный алый цвет. — Ты и понятия не имеешь, о чём говоришь. Стоило лишь наступить тебе на хвост, и ты сразу завертелась, закрутилась. Лишь бы ужалить в ответ и скрыть, как тебя задело. — Ты- — А мы не обо мне. Это о тебе, — Морозова подошла ближе, не отрывая взгляд от зелёных глаз. — То, что было между мной и Антоном... тебе не доступно. Ты просто... не создана для этого.       Катя молчала. Секунды сменяли друг друга, а она не могла проронить ни слова. Её глаза искали что-то в холодных сапфирах, но не находили, не могли пробиться сквозь этот лёд. Полина смотрела на неё так, как не смотрела никогда. Катя не узнавала в ней ту, с кем однажды дружила. Что уж там, Катя не могла узнать себя. Мысли окончательно спутались, воздух спёрло. Грудь сдавило так, что хотелось согнуться. И этот противный ком в горле... Девочка готова была отдать всё, лишь бы бросить острую ответку. Лишь бы стереть эту... жалость, с которой на неё смотрели. — А жало, похоже, тебе надломали. Или ты сама его вырвала?       Слова черноволосой резали по живому. — Заткнись... — О, не заткнусь, — Полина фыркнула, будто ожидала именно такой реакции. Её губы растянулись в предвкушающей улыбке, обнажая ровные белые зубы. — Ты ведь так любишь эту игру, Катюш. На поверхности - королева, неприступная и гордая. Но стоит копнуть глубже... — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — и оказывается, что внутри ты вся - сплошная трещинка. Гнёшься, как тростинка, стоит только надавить по-настоящему.       Катя резко закусила нижнюю губу почти до крови. В глазах потемнело, пальцы впились в ткань футболки, растягивая её до предела. Она опустила голову, чувствуя, как предательские капли скатываются по щекам, оставляя горячие дорожки на коже. — Того глядишь, и Юля наставит тебе рожки, — продолжила Полина, мягко покачивая головой, будто размышляя вслух. — И что тогда достанется великой Кате Смирновой? — Д-да неужели?.. — голос Кати предательски сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Слёзы текли уже безостановочно, смывая последние остатки гордости. Она подняла дрожащие руки к лицу, но было уже поздно - всё предательское безобразие видели те самые голубые глаза, которые теперь светились холодным торжеством. — Ну и... ну. Ты... — дыхание перехватило, слова застряли внутри. — Ты та ещё мразь, Полина... — И это говоришь мне ты?       Катя не могла продолжать. Дискомфорт в горле стал невыносим, как и резь в глазах. Девочка резко развернулась и побежала к выходу из спортзала, наплевав на урок. Наплевав на взгляды одноклассников и одноклассниц в спину. После неё осталась лишь давящая тишина, рождённая хлопком двери. — Полина? Что случилось?       Светлана Николаевна не могла оставаться в неведении. Она направилась в сторону скрипачки, едва староста класса исчезла в дверном проёме. Брови её были сведены в беспокойной складке. — Ничего особенного, Светлана Николаевна, — Полина мгновенно преобразилась, её черты смягчились, а губы растянулись в той самой улыбке "примерной ученицы", которую она так мастерски отработала за годы. Длинные ресницы опустились, скрывая холодный блеск глаз. Её взгляд скользнул по встревоженному лицу Петрова, задержавшись на долю секунды дольше необходимого. — Это так... По женской части, понимаете?..       Последнюю часть она озвучила уже тише, чтобы лишь учительница могла услышать её. Женщина тут же облегчённо выдохнула и развернулась к навострившимся ребятам. — Так, последнее упражнение, ребята! Не расслабляемся!

***

      Остаток урока прошёл скомкано. С уходом Кати всё внутри перевернулось, но тут же вернулось на место, стоило лишь Светлане Николаевне вновь подойти ко мне. «У девочек так бывает. Ты мальчик взрослый уже, должен понимать» - единственное, что она ответила на мой неозвученный вопрос, прежде чем прислониться спиной к моей спине.       Как бы то ни было, вместе со звонком мы одной дружной массой поплелись из зала к раздевалкам. В этот раз усталость дала о себе знать неожиданно ярко - стоило мне лишь сесть на скамейку и откинуться на стену, как всё тело прошибли волны приятных покалываний. Все тревоги и вопросы улетучились на второй план, утонули в голосах окружающих меня людей, и холодный воздух из приоткрытого окна стал финальным штрихом к картине послетренировочного отдыха. Но всё сошло на нет с приходом одного человека. — Земля вызывает Тоху, — раздалось над ухом знакомое блеяние, — приём, на. Ты уснул? — Я думал, ты уже ушёл...       Удивление, как бы я ни пытался скрыть его, всё равно просочилось в мой тон. Вокруг и в самом деле никого не осталось. Я один всё ещё сидел на лавке, в белой футболке и спортивных штанах. — Да мне пить жесть как хотелось, а потом и срать, на...       Я поморщился от слов Игоря, но ничего не сказал на это. Вид у него был несколько озадаченный, даже настороженный. — Там это, Лилия Павловна тебя видеть хочет, на...       Грудь сдавило холодом, ладони тут же увлажнились. Сердце жалобно ускорилось, предвосхищая скорые проблемы. И мозг лишь усугублял положение дел, старательно рисуя варианты нашей предстоящей "беседы". — «Попал ты, Петров...» — невесело усмехнулся я открывающимся картинам перед глазами. — А чего она хочет?..       Всё казалось очевидным и понятным, ведь мама моей любимой Сплетницы странно поглядывала на меня сегодня, будто изучая. Будто я экспонат в стеклянной витрине, который нужно рассмотреть со всех сторон перед покупкой. И видимо теперь, когда вокруг практически не осталось свидетелей, она готова свершить экзекуцию. — Понятия не имею, — пробурчал Будаев, снимая с себя футболку, — мне Ленка сказала тебе передать. — Лена?..       Имя сероглазой задницы пусть и всплыло неожиданно, но расставило всё по своим местам: её просьба о помощи с раздевалкой, а после и понурый вид, с которым она прозанималась весь остаток урока. Не нужно быть Шерлоком, чтобы понять, что тут есть связь. И теперь, судя по всему, меня ждут какие-то детали, и я совсем не уверен, что хочу их знать. — Ладно, спасибо, что сказал...       Быстро переодевшись и собрав вещи, я попрощался с Игорем и двинул наверх, к нашему кабинету. Коридоры школы были ожидаемо пусты и непривычно широки. О присутствии людей можно было догадаться лишь по редким смешкам дежурных, доносившимся из приоткрытых кабинетов. Всё здание, как и полагается в конце учебного дня, спешно погружалось в глубокий сон, убаюкивая запахом мела и сырых полов оставшихся учеников, включая и меня самого.       Оказавшись у двери, я по привычке постучал и толкнулся внутрь, ожидая чего угодно. Будь то Янковская, или же мама Кати - мне оставалось с достоинствам принять любую заготовленную для меня участь.       Но не пришлось. Класс встретил меня звенящей тишиной. Парты не выровнены, стулья не выставлены. На доске неразобранное до конца предложение, а под ней - белые крошки. Дежурных здесь определённо не было, иначе за такое "дежурство" вызывали бы к директору.       Не раздумывая, я шагнул вглубь помещения. Портфель с глухим стуком упал на первую парту - ту самую, что стояла напротив стола Лилии Павловны. Мои пальцы непроизвольно сжались, когда перед глазами всплыли воспоминания. Именно здесь, в этом кабинете, в тишине этих стен, произошло то, что навсегда зачеркнуло для меня дорогу назад. — «Стол, за которым мы с Катей...» — А вот и ты...       Знакомый голос девушки выдернул меня обратно в реальность, ноги тут же развернулись на сто восемьдесят градусов. В дверном проёме стояла Янковская, но без привычной полуулыбки на губах. Она расстроена и даже не пытается это скрыть. — Ну и что происходит? — Поговорить нам надо, — в тон мне ответила она, закрывая за собой дверь. — Мне... нужна твоя помощь...       Глаза на мгновение раскрылись шире сами собой. У Лены немало друзей и подруг - весёлых, надёжных, проверенных. Почему именно я? — Что случилось?       Вопрос выскочил наружу быстрее, чем я успел обдумать его. Янковская тут же встрепенулась, как кошка под дождём, и вновь подняла на меня взгляд, возвращаясь из своих размышлений в наш мир. — Ты ведёшь себя странно... — продолжил я, подходя ближе к ней, но Лена не спешила с пояснениями. — Что-то произошло в раздевалке? — Всё... прошло не так, как я ожидала...       Наконец, рвано выдохнув, девушка начала рассказывать, двигаясь мимо меня в сторону ближайшей парты - соседней от учительского стола. Оказавшись там, она запрыгнула на неё и скрестила ноги. — Твоя помощь прошла впустую, я сходила зазря.       Голос её звенел, как натянутая струна - в нём смешались претензия и детская обида, эта раздражающая комбинация, от которой сводило зубы. Мои пальцы сами собой впились в предплечья, когда я скрестил руки - защитный жест, сдерживающий нарастающее раздражение. — Вот как? — вопрос прозвучал неестественно ровно. — Очень жаль. Но это исключительно твоя проблема.       Я сознательно сделал паузу, давая словам осесть, как осадку на дне стакана. — Я свою часть выполнил. Остальное... — уголок губ непроизвольно дёрнулся, — меня не волнует.       Лена нервно закусила нижнюю губу, оставив на нежной коже белесый след от зубов. Её широко распахнутые глаза неестественно блестели - в них плескалась странная смесь сомнений, страха и какой-то болезненной надежды. — Ты не понял, Антон... — её голос, вкрадчивый и тихий, заставил подойти ближе. Она инстинктивно наклонилась вперёд, будто боясь, что нас подслушают даже в пустом классе. Пальцы девушки беспокойно затеребили край школьной юбки. — Давай новую сделку?.. — Новую?.. — моё дыхание на мгновение перехватило, будто кто-то сжал грудную клетку холодными пальцами. — Да, — быстро кивнула она, — помоги мне, и я отплачу тебе тем же. Окажи мне услугу...       Под лопатками неприятно защекотало. Помощь за помощь, услуга за услугу - в этом не было ничего плохого. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Но что-то в происходящем казалось мне неправильным и даже отталкивающим. Она слишком нервничала, слишком торопилась. — Не знаю, Лен... — теперь и я опустил взгляд в пол, — я ведь уже отплатил тебе... — Это совсем другое, — покачала она головой, поднимая глаза на меня. — Помнишь ведь, как ты просил меня помочь с Катей? В ту самую ночь, ещё перед Новым Годом... — Ну помню, — не юлил я, прекрасно понимая, к чему ведёт эта девчонка. — Ну так теперь я сама в таком положении.       Я тяжело выдохнул. Противный липкий холод неустанно сжимал живот, но мне оставалось лишь игнорировать это. Должен ли я помочь Лене? Стоит ли протянуть руку, когда она просит об этом? Помнится, воспитывали меня именно так. «Помогать всегда и всем нуждающимся». Да и пусть в этом и стыдно признаваться даже самому себе, но Лена одна из немногих, кого я мог бы назвать другом. А может и вовсе единственная, ведь Катя для меня на совсем другом уровне, а с Игорем пока ничего не ясно.       Ещё в седьмом классе, когда весь школьный коллектив смотрел на меня как на прокажённого после сплетен Кати, Лена была одной из немногих, кто не боялся бросать хотя бы пару слов в мою сторону, несмотря на то, что сама лишь недавно оказалась здесь. На фоне всеобщего остракизма её обычное "Привет" звучало как глоток свежего воздуха в затхлом подвале. Я до сих пор помню, как она, невзирая на косые взгляды одноклассников, запросто могла подсесть ко мне на перемене, болтая о каких-то пустяках. Эти незначительные, казалось бы, моменты стали теми спасательными кругами, которые не дали мне окончательно уйти на дно. Именно благодаря её непринуждённому, безоценочному отношению я по крупицам восстанавливал свою репутацию, снова учился существовать в этом школьном микрокосме. И теперь, глядя на её напряжённое лицо, на эти беспокойные пальцы, я понимал - просто так отвернуться не выйдет. Долг, пусть и неозвученный, висел между нами тяжёлым грузом. Настолько тяжёлым, что закрыть глаза на её просьбу я бы не смог, даже сильно захотев. — Ладно, давай так... — глубокий вдох наполнил лёгкие, словно я готовился нырнуть в мутные воды неизвестности. Наши взгляды снова встретились - её глаза, обычно такие насмешливые, сейчас казались почти бездонными. — Я выслушаю тебя, а помогать или нет... решу потом. — Пауза. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Всё зависит от того, что тебе нужно... — Хорошо, — уголки её губ дрогнули, возвращая ту самую едва уловимую ухмылку, которую я знал слишком хорошо. Лёгкий кивок - не больше, чем формальность, но в нём читалось что-то похожее на благодарность. — Тогда созвонимся сегодня вечером. Я тебе всё расскажу. — «Созвонимся?» — только и удивился я. До последнего момента мой мозг был уверен, что такие темы обсуждаются тет-а-тет, а Янковская тут выкидывает такое.       Прежде чем я успел спросить, почему же телефонный разговор будет предпочтительнее, Лена успела выпорхнуть из кабинета, бросив напоследок нечто похожее на прощание. И практически сразу в дверном проёме показались лица одноклассников, наших опоздавших дежурных. — Антон? Пришёл нам помочь с уборкой? — Нет уж, — ухмыльнулся я, откладывая до вечера оставшиеся вопросы, — не могу лишать вас такого удовольствия...

***

      Я вывалился в коридор, как выброшенная волной на берег рыба - резко, с хриплым вдохом, будто до этого минуту не дышал вовсе. Воздух здесь был гуще, чем в классе: пахло старым лаком с пола, моющими средствами, дешёвым мылом из туалетов и чем-то ещё - сладковатым, затхлым, как запах залежалых учебников. Голова завертелась по сторонам, словно пытаясь найти что-то. Часть меня хотела увидеть знакомую шевелюру каштанового цвета, но другая часть была по-настоящему рада, что Янковская уже спустилась вниз. Торчать с ней вместе в гардеробе и переодеваться после этого разговора не хотелось совершенно. Впрочем, так же сильно не хотелось и стоять у кабинета с громыхающими партами за спиной.       Я двинулся к уборной, даже не решив, а просто подчинившись телу: ноги понесли сами, будто там, за дверью с отколотой краской, меня ждало спасение. Хотелось ледяной воды. Хотелось, чтобы она смыла с висков этот липкий жар, этот осадок от сегодняшнего дня. Хотелось забыть про предстоящий звонок одноклассницы, про экзекуцию в исполнении классной руководительницы. Про Пятифанова. Про всё.       И я забыл, не успев пройти и половины коридора. Забыл о Лене, о перепалке с Ромой. О Лилии Павловне, с которой меня ждал серьёзный разговор. Забыл и про Игоря, который мельком упомянул, что подождёт меня у ворот. На задний план ушло вообще всё, едва глаза зацепились за такие знакомые русые волосы.       Тело двинулось само, будто знало дорогу лучше сознания. В этот тупичок - старый закоулок, пропитанный духами, запахом книг, сдобных булочек и чего-то затхлого, будто здесь годами выдыхали тайны. Место, где старшеклассники сплетничали, целовались, прятались от учителей - жили по другим правилам, недоступным в душных кабинетах.       Сейчас любимый всеми уголок тонул во мраке, и только одна лампа у туалета, прикрытая решёткой, лила на линолеум бледный, почти больничный свет. Он дрожал, как будто вот-вот погаснет, и в отблесках его мерцающих лучей сидела она. — «Катя...»       Я замер у прохода, будто наткнулся на что-то хрупкое - на птицу с подбитым крылом, на стеклянный шар, который вот-вот скатится и разобьётся. Она сидела у стены на полу, прижав колени к груди, обхватив их руками - так плотно, будто пыталась сжаться в комок и исчезнуть. Её русые волосы, обычно такие яркие и блестящие, будто сотканные из солнечных бликов, сейчас казались тусклыми, растрёпанными. Они падали на её плечи неровными прядями, делая её непривычно хрупкой. Даже пугающе.       Я не заметил, как подошёл ближе и опустился рядом. Колени предательски хрустнули, выдавая моё присутствие. Нос тут же поймал её запах - клубника, цитрус. Немного мяты. И что-то особенное, принадлежащее лишь ей. — «Хочу коснуться её...»       Просто провести пальцем по локтю. По плечу. По щеке. Чтобы убедиться, что она настоящая... — Антон?..       Моё имя на её губах ударило током по спине. Мурашки побежали вниз, к пояснице, а потом обратно, к горлу. Её голос был тише шелеста страниц, с лёгкой дрожью, будто она говорила сквозь что-то гложущее её изнутри. А её глаза...       Боже, эти глаза...       Зелёные, как мох после дождя, с мокрыми ресницами, слипшимися в длинные чёрные стрелочки. Они смотрели на меня, и я чувствовал, как что-то внутри сжимается - будто кто-то взял мою уверенность, все эти жалкие её остатки, и выжал, как тряпку. — Ты чего домой не идёшь?..       Я открыл рот, но голос звучал чужим, грубым, будто его выскребли из горла наждачкой. Она плакала. И узнаю я об этом лишь сейчас... — Не хочу домой... — сиплый ответ с трудом вырвался наружу. — Катя, ты чего тут делаешь?..       Она фыркнула, и в этом звуке было что-то надтреснутое. — А на что это похоже? — ехидная ухмылка скользнула по её губам, но не добралась до глаз. Она даже не стала вытирать щёки - просто дёрнула подбородком, указывая на своё сидячее положение. Голос её был едким, но в уголках губ дрожала та самая слабина, которую она так ненавидела показывать. — На будущий нагоняй от Лилии Павловны за испачканную юбку?       Я пытался шутить. Глупо, неуклюже, лишь бы увидеть, как её уста дрогнут в улыбке. Хоть на миллиметр. Хоть на секунду. Будь то тупая шутка, или скорченная рожица - что угодно, лишь бы эти изумруды снова засветились.       И это сработало.       Как будто кто-то щёлкнул выключателем - её лицо вспыхнуло. Не ярко, не ослепительно, а так, как загорается уличный фонарь в сумерках: мягко, неровно, но достаточно, чтобы разогнать тьму вокруг. Зелёные глаза, ещё секунду назад потухшие, ожили, сверкнув влажным блеском. И я почувствовал, как что-то внутри меня расправляется - будто сжатые до крови кулаки наконец разжали пальцы. Сердце, до этого глухо стучавшее где-то в районе горла, вдруг сорвалось в галоп. Оно билось так сильно, что я почти слышал его в висках - тук-тук-тук, как будто пыталось вырваться наружу и прыгнуть к её ногам. — Пытаешься мне настроение поднять, Петров? — её голос прозвучал уже твёрже, но всё ещё тихо, словно она боялась спугнуть эту хрупкую передышку между слезами. Изумруды её глаз блеснули хитринкой, ловя отблеск бледного света. — Это работает?       Она слабо кивнула, опустив взгляд на свои туфли. — Немного... — голос уже не дрожал. Но в нём всё ещё оставалась усталость - та самая, что оседает в человеке после долгого плача. — Извини, что так убежала с урока...       Я осторожно перевёл дух. Теперь главное - не сорваться и не спугнуть этот хрупкий момент. — Это из-за Полины?.. — мои пальцы непроизвольно сжались, впиваясь в колени. Я следил за каждым движением её ресниц, за малейшей тенью на лице. — Я видел, что между вами всё было... довольно напряжённо.       Катя усмехнулась, но в этом звуке не было ни капли веселья. Он звучал горько, как полынь. — Мягко сказано...       Всё ведь было ясно, как день, включая то, как она ушла с урока физкультуры. Резко и небрежно, прям как я со своими вопросами....       Тишина снова опустилась между нами, густая, как туман. Издалека доносились обрывки смеха - дежурные, задержавшиеся ученики, чьи-то шаги. Но здесь, в этом углу, время будто застыло. Пятница. Опять пятница. Каждая из них была похожа на предыдущую - та же меланхолия, те же тени под глазами у тех, кто оставался после уроков. Только сегодня в этой тени сидела она.       Я должен что-то сделать. Не просто отвлечь. Не просто утешить. Я хочу, чтобы она забыла про всё. Про Морозову, Пятифанова. Про что угодно, если это ранит её. Хотя бы до вечера. Хотя бы до той секунды, когда её голова упадёт на подушку, а одеяло накроет её, как щит. — Эй, — я наклонился чуть ближе, чтобы поймать её взгляд. — Давай так... Ты сейчас скажешь мне, чего тебе хочется. Мороженое? Громко орать под плохую музыку? Закидать снежками окно Морозовой? Выбирай. Я всё исполню.       Губы Кати дрогнули. — Всё? — в её голосе появились нотки интереса. — Всё, — твёрдо пообещал я. — Хоть луну с неба.       И вот оно - слабый, но настоящий смешок. Как первый лучик солнца после долгого дождя. Моё сердце сделало сальто, знакомый жар защекотал рёбра изнутри. — Какой же ты дурак, Тоша...       Это слово, нежное и колючее одновременно, стало последней каплей. Я, не раздумывая, осторожно обвил её плечи рукой, чувствуя, как тонкая ткань её рубашки пропускает тепло тела. Катя вздрогнула - лёгкое, почти птичье движение, - и я уже готов был отстраниться, испугавшись собственной смелости, но...       Она прильнула.       Всё тело Кати обмякло, её голова нашла место на моём плече, будто всегда там и была. В тот же миг по мне разлилась странная слабость - томная, сладкая, сковывающая колени дрожью. Мурашки посыпались вниз по позвоночнику, сплетаясь в тугой узел где-то под рёбрами, и я сглотнул, внезапно осознав, насколько близко мы сейчас. — Расскажешь, что случилось?.. — мой голос звучал неожиданно хрипло. Ладонь сама собой скользнула по её предплечью, ощущая под тканью нежную девичью кожу. — Я не знаю всего, что между вами, но... — остановившись на мгновение, я наклонился немного ближе к ней, — может, я смогу помочь?.. — Я так не думаю, Тоша... — её голос сорвался на полуслове. — Просто... Полина... — она сжала кулачки, и я почувствовал, как напряглись хрупкие плечи под моей рукой. — Она специально пыталась вывести меня из себя. И у нее получилось... — «Вывести из себя?.. О чём она?..»       Последние слова прозвучали как признание в чем-то постыдном. Я почувствовал, как во рту пересохло, а в горле застрял невысказанный вопрос, тяжелый, как камень. Мы оба знали, какие у них с Полиной отношения - этот холодный фронт, висящий между ними уже не первый месяц. Но раньше это были лишь колкие взгляды и натянутое молчание... — Она сказала... — Катя облизнула пересохшие губы, и я увидел, как дрожит её подбородок. — Что между вами что-то было. В мой день рождения...       Мир вокруг на секунду замер. Где-то вдалеке звонко упал металлический совок, но звук этот будто доносился сквозь толщу воды. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяное онемение. — Она... что? — слова вырвались хриплым шепотом. Зеленоглазка лишь едва кивнула, не поднимая глаз, и в этом крошечном движении было столько боли, что у меня свело живот.       Тишина повисла между нами густым, тяжёлым полотном. Я выдохнул - медленно, с усилием, будто выталкивал из лёгких не воздух, а остатки той злости, что ещё недавно клокотала во мне. Осталось лишь разочарование.       Мне действительно жаль. Жаль, что я так высказался о Полине, пусть она и повела себя не самым лучшим образом. Мне казалось, что это можно было понять, ведь Морозова и Смирнова так долго не общались, и сейчас эта скрипка совсем не знает, каким человеком стала Катя. Каким человеком стал я. И что же сделала Полина после извинений? Ударила в спину. И не ножом, а колом. — А я ещё перед ней извинялся... — свободная рука сама потянулась к очкам, снимая их с переносицы. В груди - пустота. Не холодная, не острая, а тлеющая, как пепел после костра. — Почему?.. — Катя повернула ко мне лицо, и я почувствовал её взгляд - лёгкий, но цепкий, будто она касалась моего лица кончиками пальцев. — Почему...       Горло сжалось. Признаться было стыдно. Не потому, что нагрубил однокласснице - чёрт, она этого заслуживала. А потому, что извинился. Потому, что потом ещё и переживал из-за этого, как последний идиот.       Катя не отворачивалась. Её взгляд скользил по моему профилю, изучая каждую черту, каждый мускул, дрогнувший в попытке скрыть правду. А потом... наши глаза встретились. И я сломался. — В твой день рождения... — начал я осторожно, возвращая очки обратно, чтобы сжать её ладонь в своей. Она была такой маленькой, такой хрупкой в моей руке, что захватывало дух. — Когда ты оставила нас в гардеробе, мы вдвоём пошли за мелом...       Голос дрогнул. Рассказывать всё подробно казалось невозможным - не сейчас, когда она смотрела на меня так, будто видела насквозь. Будто читала каждую мысль, каждую тень на моём лице. — И когда мы поднялись на этаж, она... — я глотнул. Во рту стало сухо, словно в пустыне. — В общем, мы повздорили.       Катя не моргнула. — И... Мне было противно от того, что она говорила про тебя... — слова вырывались рвано, с хрипом. — В порыве злости я... Оскорбил её. — Оскорбил? — её брови поползли вверх, а в глазах вспыхнул огонёк - не осуждение, нет. Интерес. Почти веселье. — ...Сравнил с крысой.       Тишина.       И вдруг -       Катя засмеялась. Не сдержанно, не тихо - звонко, от души, так, что её тело содрогнулось, а лоб упёрся в моё плечо. Её смех заполнил всё вокруг, смывая напряжение. А моё сердце... Оно трепетало, как птица в клетке, бешено, бестолково, и я не мог сдержать улыбку - глупую, широкую до ушей.       Катя была не от мира сего.       Я знал это с самого первого дня, когда увидел её в школьном коридоре - сияющую, будто она несла в себе частицу солнца, случайно затерявшуюся среди серых стен и потёртых парт. Она ослепляла. Не просто привлекала внимание - жгла сетчатку, оставляя после себя пятна света даже когда закрываешь глаза.       Раньше я не понимал, почему.       Почему сначала бежал от неё, как от вспышки - зажмурившись, отворачиваясь, прячась в тени, и почему теперь так отчаянно нуждаюсь в ней.       Но сейчас всё стало ясно.       Её свет.       Тот самый, что когда-то резал меня ледяными лучами, пронзал насквозь, оставляя в груди осколки холода. Я боялся его - боялся, что он выжжет всё внутри, оставив лишь пустую оболочку. Но теперь...       Теперь это было совсем другое солнце.       Тёплое. Мягкое. То, что не слепит, а окутывает; не жжёт, а согревает изнутри. Оно грело мои ладони, когда я держал её руки; отражалось в её смехе, когда она прижималась ко мне; жило в каждом её вздохе, в каждом взгляде этих безумных изумрудных глаз. И мне захотелось прижать его к груди. Навсегда.       Я наклонился - не думая, не решая, просто повинуясь тому, что всё это время копилось где-то под рёбрами. Катя не отстранилась. Она смотрела мне в глаза - спокойно и доверчиво, будто уже знала, что должно случиться. Её губы дрогнули в лёгкой улыбке, и она приподняла голову, разрешая. Позволяя нашим губам встретиться.       Нежно. Невесомо. Будто не мы сами, а целая вселенная хотела этого.       Её уста - мягкие, чуть прохладные, с едва уловимым вкусом малины от блеска, что она так любила.       Её дыхание - лёгкое, прерывистое, смешивающееся с моим.       Её тепло - нежное, согревающее, перетекающее в меня, как солнечный свет сквозь кожу.       Время остановилось. Мы не двигались - просто существовали в этом мгновении, в этой точке вечности, где не было ничего, кроме нас. Ни школы. Ни Полины. Ни всех тех глупых обид, что ещё час назад казались такими важными.       Была только она.       Только это.       Только сейчас. — Повезло тебе, что ты такой милый…       Её шёпот обжёг мои губы - нежно, почти неосязаемо, будто она провела по ним кончиком пера, оставив после себя лёгкое покалывание. Я замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение. — Я уж думала тебе допрос с пристрастием устроить…       В её голосе сквозила игривая угроза, но я лишь рассмеялся - тихо, сдавленно, и мой смешок растворился в новом поцелуе.       Катя больше не стеснялась. Её губы двигались увереннее, уже без прежней робости, исследуя, пробуя, запоминая. Её пальцы коснулись моей щеки - лёгкие, как дуновение ветра, - а затем поднялись выше, в волосы, запутавшись в них с небрежной нежностью. — Не хочешь подробностей?..       Она оторвалась на секунду, её дыхание сбивчивое, горячее, прерываемое только частым стуком сердца. — Х-хочу, просто… не уверен, уместно ли спрашивать…       Мой голос предательски дрогнул. Каждое её движение плавило меня изнутри. Пальцы в волосах, лёгкие почёсывания ноготками - я терял дар речи, словно она вытягивала из меня все мысли, оставляя только ощущения. И она чувствовала это - тихо хихикнула, вновь роняя лоб на моё плечо. Так нежно и невинно, что всё остальное перестало существовать. — Знал бы ты, как тяжело мне в такие моменты не дразнить тебя...       Её слова скользнули по коже, лёгкие, как солнечные зайчики, но внутри всё сжалось - будто кто-то натянул невидимую струну от горла до самого низа живота. Туго, до дрожи. Воздух стал густым, сладким, как мёд, и каждый вдох обжигал лёгкие. Сердце гулко трясло, но не от страха, нет. От того, как её голос играет где-то у самого виска, как её дыхание смешивается с моим.       Я не ответил. Даже не пошевелился. Здесь, в этом узком углу, где стены впитали в себя шёпоты и тайны поколений, слова казались лишними. Ненужными. В другом месте я бы, наверное, рассмеялся - от неловкости, от переизбытка чувств. Но не сейчас.       Сейчас я держал её. Моё сокровище. Моё солнце.       Её тепло растекалось по мне, как вино, опьяняя, усыпляя разум. Где-то далеко - за пределами нашего маленького мира - звучали голоса, шаги, смех. Кто-то уходил домой, кто-то торопился, кто-то жил своей жизнью. А мы - застряли во времени. И только эти обрывки реальности - голоса за стенами - не давали мне утонуть окончательно. — Давно мы с ней так не разговаривали...       Её голос вернул меня. Мягко, но неумолимо, как прилив, смывающий грезы. — И этот поганый урок, с этим поганым придурком... Ещё и расписание теперь такое поганое, видел?..       Я слабо улыбнулся. Её негодования очаровательны, как и всегда. — Да... вокруг полно поганок... — Ага... Полина даже выглядит похоже...       Мы тихо засмеялись - стыдливо, будто боялись, что нас услышат эти старые стены, помнящие слишком много. Но в этом смехе было что-то особенное. Что-то, от чего щекотало под рёбрами. Теперь тяжело было осознавать, что раньше мы воевали друг с другом. Каждый день. Каждую минуту. Как кошка с собакой. А теперь...       Теперь мы сидели здесь, в полутьме, плечом к плечу, как будто так и должно было быть. Как будто само мироздание наконец расставило всё на свои места. Меня не волновало ничего. Ни грязный пол, на котором мы сидели, стирая своими брюками и юбкой школьную пыль. Ни странный разговор с Леной, который ждал меня дома, как письмо без ответа. Даже шум засыпающей школы теперь казался далёким, словно доносился из другого измерения. Но одна мысль, внезапно всплывшая в голове, требовала действий. — Кать, а вчера... — я сглотнул ком сомнений, поворачиваясь к ней. Голос предательски дрогнул. — Что сделала Лилия Павловна?..       Она подняла на меня взгляд - удивлённый, растерянный, - а потом мгновенно покраснела и снова уткнулась лицом в мою рубашку, будто пытаясь скрыться от стыда. — Ох, не напоминай... — Поругала?.. — тихо спросил я, на что получил лишь тихое "угу". — Ещё бы не поругала... — она вздохнула, и её дыхание обожгло кожу сквозь ткань. Потом подняла глаза - изумрудные, искрящиеся, - и я увидел в них что-то смущённое, но тёплое. — За «полуночные разговоры» она мне лекций ещё не читала... — П-понятно... — я притянул её ещё немного ближе. — Прости, я не хотел, чтобы из-за меня она...       Но договорить мне не дали. Её глаза вспыхнули - хитрые, игривые, - а пухлые губки растянулись в той самой улыбке, лишающей всех слов. — Ох, Петров, ты даже не представляешь, что тебя ждёт... — Т-ты же не серьёзно?..       Улыбка девушки стала ещё шире. В ней читалось всё её Смирновское естество - озорное, непредсказуемое, обожающее дразнить. — Кто знает?.. — К-Катя!..       На мольбу в моём тоне эта засранка звонко рассмеялась, мягко шлёпая меня ладонью по колену. Столь внезапное касание скрутило всё вверх дном внутри меня, забирая из лёгких последний воздух. Но произошедшее в следующий момент едва не лишило меня сознания.       Катя вальяжно сдвинулась вперёд, отрываясь от стены. Рука, державшая её всё это время, глухо шлёпнулась на пол и тут же поднялась в попытке ухватиться за её запястье, но зеленоглазка лишь хихикнула, дразняще отталкивая мою ладонь. Она грациозно опёрлась на колено, поставив его вплотную к моему бедру, и так же грациозно перекинула через меня ногу, полностью оседлав в мгновение ока. — Попал ты, Петров...       Её пальцы - ловкие и наглые - сняли с меня очки без спроса, будто это было её неоспоримым правом. Они скользнули по вискам, коснулись переносицы, и мир расплылся в мягких пятнах, прежде чем линзы жалобно звякнули где-то на полу. — К... Катя...       Мой шёпот растворился в её дыхании - горячем, сладком, с нотками мяты и чем-то ещё, что сводило с ума. Она сидела на мне. Как и тогда. Её бёдра прижались к моим, обжигая даже сквозь ткань. Руки обвили мою шею - легко, ненавязчиво, но с такой уверенностью, что сомнений не оставалось: Она знала, что делает.       А её глаза...       Блестящие изумруды смотрели прямо в душу - дерзко, вызывающе, будто говорили: «Ну что, струсил?»       И я принял вызов, даже не успев подумать. Руки сами нашли её талию - узкую, гибкую. Они впились в ткань рубашки, будто боялись, что она исчезнет. Её волосы - мягкие, ароматные - щекотали кожу, рассыпались по запястьям, цеплялись за пальцы, как будто не хотели отпускать.       А запах...       Он врывался в ноздри, взрывал сознание, возвращал вчерашнее дежурство - каждое прикосновение, каждый стон, каждую дрожь. Мурашки побежали от поясницы вниз, к копчику, а потом вспыхнули внизу живота, перетекая в набухающую плоть.       Стало жарко. Тесно. Невыносимо.       Мозг отключился, сдался, растворился всего в одном ощущении - её горячая промежность давила на мой член. Я больше не мог думать. — Ну что?.. Будем и дальше играть в гляделки?.. — игриво прошептала Катя, наклоняясь ближе ко мне. Она продолжала баловаться с моими волосами, щекоча ноготками кожу.       Горячее дыхание на моих губах стало последней каплей. Последним гвоздём в крышку гроба моего самоконтроля. Тон девушки, как и действия, подбивали быть смелее, а я...       Я больше не мог сопротивляться.       Повинуясь животному порыву внутри, я впился в её губы. Жарко и дерзко, желая отомстить за этот безумный коктейль эмоций. Язык скользнул внутрь и тут же столкнулся с её языком.       Нагло. Грязно. Без намёков на игры.       Руки неустанно тянули её ближе в нелепой попытке соприкоснуться гениталиями, в отчаянном стремлении слиться воедино, и я даже не пытался их остановить. Голова кружилась, уши купались во влажных чмоках и стонах Кати. Член изнывал от напряжения и адского желания, заставляя меня мычать ей в ответ. Секунды сплелись в сплошную линию, позволяя утонуть нам в этом моменте, забывая про всё.       Наконец, когда её пальцы впились мне в грудь с пламенной хваткой, мы оторвались друг от друга.       Тяжело дыша. Глаза в глаза.       Её изумруды сверкали под пеленой похоти, искрились желанием, умоляли продолжить. И я чувствовал то же самое. Катя была как клубничное вино - опьяняющая, сладкая, с терпким послевкусием. Она заставляла хотеть её сильнее, безумнее. До потери рассудка. — Ты... съешь меня так... Тоша...       Её голос донёсся сквозь звон в ушах. Я едва понял смысл, но отчётливо расслышал её смешок - игривый, кроткий, совершенно невинный на фоне того, что происходило. Её палец провёл по моим влажным губам - нежно, медленно, словно стирая следы нашего безумия. Я бессознательно схватил её руку, ощутив, какая она холодная по сравнению с моей. — Прости... — Не извиняйся... — она улыбнулась. Вкрадчиво и дерзко, сплетая наши пальцы. Её другая рука тем временем скользнула вниз по моей груди, игриво обводя каждую пуговку рубашки. — Мне это нравится...       Я тонул в этих чувствах, плохо улавливая суть. Что именно ей нравится? То, как я её «ем»? Или то, как натянулась ткань моих брюк под её весом? Ясно было лишь одно - на этом мы не остановимся. — Ты ведь помнишь, что обещал мне по телефону, да?.. — словно прочитав мои мысли, Катя наклонилась ближе к моему уху.       Меня пробила мелкая дрожь. Я с трудом сглотнул, пытаясь справиться с рвущимся наружу сердцем. Она близко. Её дыхание, запах, тепло и неземная мягкость тела просто невыносимы. Слишком невероятны, чтобы быть правдой. Чтобы сохранять голову на плечах. — «Время загадать ей желание...» — Помню...       Попытка глубоко вздохнуть закончилась провалом. Аромат тела девушки, пьянящий своей пряной сладостью, никак не мог заполнить лёгкие. — Тогда... Скажи мне, чего ты хочешь?.. — нежно прошептала она, мягко касаясь губами моей мочки.       Это дико.       Непозволительно безумно для нас, простых девятиклассников. И тем не менее, слишком сладко, чтобы остановиться сейчас. — Не двигайся...       Слова, озвученные на грани слышимости, утонули в стенах тупичка. Дрожащие руки сами собой с неприсущей им дерзостью сжались на ягодицах Кати, и я не смел им противиться. Даже не пытался.       Она выгнулась вперёд, приподнялась на коленях - словно приглашая, давая мне больше свободы. Её рваный вздох - не то стон, не то всхлип - вонзился мне в мозг, яркой вспышкой зажигая нервы. Пальцы сами впились в упругую плоть под тонким нейлоном, сжимая сильнее, грубее, будто боясь, что она исчезнет. Зеленоглазка горячо выдохнула - дыхание обожгло шею, рассыпалось мурашками, покалываниями, сладостью, от которой зубы сами стиснулись, выдавливая последние крохи самоконтроля. Сердце колотилось в висках. Тело тряслось изнутри. Член - набухший, пульсирующий - вжимался в её ногу, натягивая ткань брюк до мучительного предела. В этой тишине, похотливой и густой от неозвученных желаний, ощущалось лишь одно из множества.       Грязное. Необходимое. То, ради которого я отдал бы всё.       И Катя чувствовала это. Её руки - трясущиеся, как и мои - бесстыже впились в рубашку, сминая ткань, цепляясь, будто боясь отпустить. Касания сводили с ума. Запах кружил голову сильнее любого алкоголя. Мир сузился до неё. Только она. Её тяжёлое дыхание на моих губах. Её тихие, обжигающие стоны. Секунды сплетались в нить без начала, без конца. Мятный вкус поцелуя сменился солоноватым оттенком её кожи на моём языке. Я поздно осознал, как её руки прижимают меня ближе. Как она откинула голову назад, открываясь мне полностью.       Безумие. Но такое необходимое, что я отдался ему целиком.       Я хочу быть с ней. Чувствовать её. Слышать её вздохи. Вдыхать её аромат. Прижимать к себе. Ласкать руками ягодицы, о которых другие не смеют даже мечтать. Пробовать её снова и снова, ощущая, как она прижимается ближе, запрокидывая голову для меня.       Руки, сжимавшие её прелести, наконец, поддались моему зову. Но лишь для того, чтобы совершить нечто ещё более безрассудное. Не думая ни секунды, я позволил пальцам скользнуть по нейлону между ягодиц Кати - с нажимом, с намерением, заставляя зеленоглазку вздрогнуть всем телом. Они тут же напряглись - упругие, сжатые, будто застигнутые врасплох. Она замерла на полувздохе, застыла, словно возвращаясь в реальность на миг, и я остановился тоже, боясь сделать лишнее движение. Но стоило мне ощутить, как её мышцы покорно расслабляются под моей ладонью, как пелена похоти окутала меня ещё плотнее. Дыхание спёрло окончательно. Низ живота сжало так, что заныло. И она лишь выгнулась навстречу моей руке, разрешая продолжить то, что я начал.       Это казалось сном. Слишком нереальным. Слишком волшебным.       Мысли не строились в цепочки, образы расплывались. Мозг отказался работать, оставив только ощущения. Тепло её тела на моих пальцах нарастало, становилось всё ярче, пока не превратилось в настоящий пожар. — «Это оно...»       Единственная мысль, выловленная из коктейля безумия. Жалобный стон заставил меня сглотнуть, прижимаясь пальцами плотнее к её промежности. Руки Кати обвились вокруг меня сильнее, пытаясь прижать ещё ближе, и мой язык, ласкавший её шею от ушка до ключицы, замер на сонной артерии, позволяя губам прочувствовать её пульс - частый, нервный, как у напуганной птички.       Это оно. То самое место. — «Её киска...»       Слово казалось запретным даже в собственной голове. Сочетание жара и мягкости под тонким бельём дразняще обжигало кожу, выдавливая из сознания все оставшиеся нормы приличия. Сам не понимая, что творю, я поддался внутреннему зову, неторопливо скользя пальцами между её ног. Каждое движение заставляло девушку ёрзать, вздрагивать, даря мне сладкие стоны прямо в ухо. Член беспомощно пульсировал, норовя вырваться наружу и ощутить, наконец, то, что я ласкал с такой наглостью.       Её дыхание ускорялось - поверхностное, частое, прерываемое лишь её сладким голоском. Рука жила своей жизнью, играясь с её промежностью так, будто завтра не наступит.       Так, словно она моя. — Т...Тоша!..       Собственное имя прогремело резко, словно гром. Я вздрогнул всем телом, испуганно отдёргивая руку. Тяжело дыша, мы дрожали в объятиях друг друга, словно осенние листья на ветру - хрупкие, беззащитные, потерянные. — Д-дурак...       Единственное слово, сорвавшееся с её губ, прозвучало тише шелеста листьев, но отозвалось во мне громким эхом. Оно было мёдом - тёплым, липким, сладким - разлившимся по моим ушам, по нервам, по крови. Знакомые с детства изумруды - те самые, что смеялись надо мной на переменах, - теперь горели взрослым, неприличным желанием, светясь в полумраке коридора, как два заблудившихся светлячка. — Прости... — Дурак... Дура-а-ак... — её голос дрожал, переливаясь от упрёка к ласке, от испуга к нежности. — Извини...       Она не отпускала меня. Её пальцы впились в мою рубашку так крепко, будто боялись, что я исчезну, растворюсь в воздухе. — Т-ты... не предупредил...       Я сделал всё возможное, чтобы вытянуть из себя улыбку, но ничего не вышло. На пальцах всё ещё теплилась мягкость её самого интимного места. — Хотел удивить тебя... — Дурак... — она прошептала так мягко, что у меня перехватило дыхание. Мир замер. Она прильнула ближе, и наши лбы соприкоснулись - горячие, влажные. Мы будто слились в одно, и лишь сейчас я осознал, как сильно вспотел. — У тебя получилось, Петров... — Прости... — Не прощу... — её усмешка прозвучала тихо, но так отчётливо, что в груди всё затрепетало. — В последнее время... ты слишком уж смелый... — Не без твоей помощи...       Мы замолчали, погружённые в гулкую тишину, что опустилась между нами, тяжёлая и сладкая, как плотный сироп. Катя расслабленно сидела на моих коленях, её пальчики перебирали мои волосы, запутывались в них, будто ища опоры в этом хаосе. Я же, прикрыв глаза, держался за её талию, словно она была единственным якорем в этом бушующем океане безумия, хотя знал, что всё ровно наоборот.       Именно она разожгла этот пожар. Именно её руки бросили искру в пороховую бочку моего терпения. И только она могла потушить его - своим прикосновением, своим шёпотом, своим взглядом, который проникал прямо в душу и лечил всё, что я чувствовал прямо сейчас. — Ты не думаешь, что... пропустил что-то важное?.. — М?.. — тон девушки, полный заговорщических ноток, дёрнул что-то внутри меня. — О чём ты?.. — ...О том, что ты пропустил, глупый... — зеленоглазка мягко потянула меня за волосы. Своего рода наказание, ни разу не похожее на оное. — Столько раз уже... лапал меня, целовал... — Да... — мне оставалось лишь согласиться. — А сегодня ещё и шею всю заклеймил, паршивец... — Прости... — Это не то, что я хочу сейчас слышать!       Она дёрнула за волосы сильнее, заставляя меня задрать голову выше. Тянущая боль приятной волной окатила затылок, вырывая из меня сдавленное шипение. Перед взглядом вновь предстали её зелёные омуты - глубокие, бездонные, излучающие не просьбу, не предложение, а чистой воды требование. — Ни разу не позвал меня даже погулять... — И правда... — я едва заметно кивнул, чувствуя, как угли стыда тлеют где-то глубоко внутри. Но вид её - взъерошенной, с румянцем, залившим щёки яркой краской, - вызывал не раскаяние, а нежность, острую и одновременно сладкую. Она пыталась вернуть контроль, строила из себя строгую, но получалось это так наивно, так очаровательно, что сердце сжималось от восторга. — И правда не звал... — Исправляйся. Сейчас же... — Катя закусила губу - алую, слегка припухшую от поцелуев, - и осторожно, почти виновато отпустила мои волосы, будто внезапно осознав, что это больно. — Хорошо... — я не смог сдержать улыбку. То, с какой нежностью она начала перебирать мои пряди, растопило бы любое сердце. — Хочешь погулять, Катя?... — ...Не зли меня, Петров... — Ладно, ладно... Прости... — едва заметно усмехнулся я, стоило Кате лишь попытаться нахмуриться - с этой краской на щеках подобное зрелище было настоящей усладой для глаз. — Катя, пойдёшь со мной... на свидание?..

***

      Улица встретила меня холодным порывом ветра, даже не одним. Ватные ноги всё ещё потрясывало от пережитого там, наверху, но я не смел задерживаться. Я пошёл вперёд. Без цели, без маршрута - шагал, куда глаза глядят. А в голове бардак. Мысли накладывались друг на друга, вытесняя собой то одно, то другое, то третье. Рука шебуршала пакетом в кармане, другая же теребила ключ.       Свидание.       Я иду с Катей на свидание. Завтра. После уроков.       Сама мысль пугала. Никогда прежде у меня подобного не было. Конечно, парни моего возраста часто гуляют с девочками. Даже я иногда с Леной хожу куда-нибудь, да и с Полиной раньше ходил. Но всё же... Никто и никогда не преподносил это так. Ведь одно дело гулять, как друзья, и совсем другое идти на свидание. На свидание идут лишь люди, заинтересованные друг в друге в романтическом плане.       Я заинтересован в Кате.       И... Она, получается, заинтересована мной...       Даже думать об этом стыдно. И глупо, как ни посмотри. Конечно заинтересована, придурок. После всего, что вы сделали там...       Сбегая от самого себя, я и не понял, как оказался на крыльце «Бочки Рустама». Мышечная память, мать её... Впрочем, это неплохой повод купить продуктов. Помнится, мама говорила за завтраком, что хлеба мало, сметаны тоже. Да и молоко почти всё. Можно и Оле печенье взять, её любимые орешки со сгущёнкой.       Хозяин быстро появился на горизонте, как и всегда, со своей добродушной улыбкой. Расспросив меня о том, как дела в семье, дядя Рустам принёс названные мною продукты, принял деньги и ушёл, попрощавшись, оставляя меня наедине с собственными волнениями и покупками, которые теперь предстояло впихнуть в забитый портфель. — Ну здравствуй, Петров.       Мир перевернулся с ног на голову. Знакомый до боли голос сдавил своей строгостью лёгкие, прерывая меня на полувздохе и заставляя медленно обернуться в его сторону. — Л-Лилия Павловна?.. — я попытался выдавить из себя улыбку, прекрасно понимая, что не сумею. — Здравствуйте...       Классная руководительница предстала предо мной во всей своей строгости - чёрная шуба, норковая шапка, кожаные рукавицы с такими же кожаными сапогами, и в довершение - дорогая дамская сумка. Её глаза скользнули с моего лица к целлофановому пакету печенья в моих руках. Орешки со сгущёнкой, которые я не успел убрать в портфель. — Нравятся «орешки»? — Моей сестре... — Забавно, — уголки её губ едва заметно поднялись, — моя Катюша тоже без ума от них. — В-вот как?.. Не знал...       Мы замолчали. Я не пересилил себя и стыдливо отвёл взгляд в сторону, к окну, прикрытому решёткой снаружи, в которое слабо светил старый уличный фонарь.       Она знает? Катя рассказала ей?..       Мы не обсуждали случившееся после "ночёвки" у Лены. Я не спрашивал, ведь это семейные тонкости, в которые не принято совать нос. Но вдруг на самом деле Лилия Павловна всё уже знает? Вдруг моя сплетница всё же рассказала про... наше утро?... — Говорит, попробовала на ночёвке у Лены Янковской.       Я закусил щёку изнутри. Ночёвка у Лены? Ночёвка у меня? Как мне вести себя сейчас с ней? Желудок умолял выбрать хоть что-то, ибо давление становилось невыносимым, и сердце вторило ему. Но вот мозг кричал об обратном. — Давай пройдёмся.       Не предложение, практически команда. Она бросила на меня взгляд через плечо и закрыла дверь, явно намекая, что будет ждать. — «Блять...»       Дрожащие руки сложили продукты в портфель. Я отдышался, собрался с мыслями и, попрощавшись в очередной раз с дядей Рустамом, покинул его магазин, тут же встречая перед собой ожидающую классную руководительницу. Мы без слов поравнялись и двинулись по дороге вдоль закутанных тенью домиков по блестящему покрывалу. Улицы опустели, лишь свет в окнах и отдалённый лай собак разряжали обстановку между нами. — Как Оля? — Лилия Павловна сдалась первой. — Старается, — слегка опешив, я ответил, сохранив тон ровным. — В отличницы метит вот... — Ну, у неё безусловно есть достойный пример для подражания.       Комплимент, но сомнительный. На такое не стоит реагировать бурно. — Спасибо, я тоже стараюсь. — И это приносит плоды, — кивнула она, — ты всегда в лучшую сторону отличался от остальных мальчиков, Антон. Да простит меня профессиональная этика.       Она слабо улыбнулась своей же шутке. Улыбнулся и я, но лишь вежливости ради. Лилия Павловна - не та женщина, которая будет вести милую беседу просто так. — И мне стыдно признать, но я даже и не заметила, как ты обскакал многих. — ...Меня с детства учили ехать тише, чтобы быть дальше...       Она рассмеялась. Искренне и звонко, словно позабыв про свой образ строгой учительницы. Сейчас Лилия Павловна слабо напоминала ту, кого я знал всё это время. Начиная с шестого класса и по сей день, эта женщина держала меня в ежовых рукавицах одним лишь своим строгим взглядом, и её очки добавляли лишь большей остроты. А что сейчас?.. — Но пропустила я не только это...       Мы остановились у знакомой развилки, не сговариваясь. Мой дом по левой стороне, Катин же с правой. Мы часто задерживались здесь, возвращаясь со школы вместе. В какой-то момент это даже стало ритуалом - выйти, дойти до сюда и болтать у этого пенька, пока не почувствуем, что уже темнеет. — Антон, что у вас с Катей?       Я напрягся. Этого стоило ожидать, но я был совершенно не готов, как обычно. — Мы общаемся... — замялся я, отворачиваясь от пристального материнского взора. — Как и все в классе... — Как и все в классе... — повторила она за мной, заставляя нервно сглотнуть. — Мне не известно, как у всех, но Катя не звонит никому так поздно. Тем более мальчикам.       Сердце упало в ботинки. Меня загнали в угол, и я не мог выйти из него. Хотелось испариться, провалиться под снег. Да что угодно, лишь бы не чувствовать этот взгляд на себе. — Лилия Павловна... — краснея, я всё же поднял на неё взгляд. — Простите...       На мою просьбу, даже практически мольбу, женщина лишь устало выдохнула и покачала головой. — Петров, я ведь тоже когда-то в девятом классе была, — её тон лишился прежней строгости. Она говорила просто, без холода в голосе. — И я прекрасно понимаю, что к чему.       Я лишь кивнул. Даже кинуть в ответ "угу" не получилось. — Я в ваши дела лезть не буду. Вы взрослеете, я понимаю,  — кивнула она самой себе, — но об одном попрошу: не обижай мою дочку. Она куда ранимее, чем люди думают.       Я замер, услышав просьбу. Признание женщины выбивало землю из под ног. Я ожидал чего угодно, но не этого. — Я бы не посмел...       Слова тихо озвучили мои искренние чувства. Я осознал это лишь увидев улыбку на лице мамы Кати. — Хорошо, — кивнула она снова, — и я надеюсь, ты не из тех, кто бегает за двумя юбками сразу, Петров. Поверь, это всегда плохо заканчивается. — Я... н-не бегаю!..       Я густо залился краской, чем рассмешил её ещё раз. Голос предательски дрогнул в самый неподходящий момент, как и всегда. — Ладно, Петров, беги домой, — бросила она, разворачиваясь в свою сторону. — И передай маме, что может не приходить на родительское собрание на следующей неделе. Мы будем только учёбу обсуждать, у меня нареканий к тебе нет. — Х-хорошо... До свидания...

***

      Остаток пути я пробрёл словно в бреду. В себя пришёл лишь когда колючий ветер, грызущий щёки сквозь шарф, сменился домашним теплом. На кухне уже во всю хозяйничала мама, напевая себе что-то под нос. Оля сидела за столом и с хмурым видом черкала ручкой в тетради - неправильно решённая задача, судя по всему. Отца же в прямой видимости не было. Он либо на работе, либо в гараже - у него всегда одно из двух.       Коротко поздоровавшись со всеми и выложив продукты, я быстро скинул одежду, ботинки и поплёлся наверх, отказываясь от предложения поужинать.       Ужинать...       Как мне настроиться на еду после всего случившегося? Мыслями я был где угодно, но не на кухне. Даже комната, встретившая меня одиноко горящей настольной лампой, не выкинула из памяти вкус её губ. Её запах, тепло, всё ещё дрожавшее на моих руках. И сладкий голос, пускающий мурашки по спине...       Катя умудрялась сводить с ума даже сейчас, когда всё, казалось бы, осталось в стенах тупичка. И это пугало.       Решая вернуть под контроль свои же мысли, я решительно сел за стол, размашисто доставая тетради и учебники. Пальцы привычным образом схватились за ручку, и я принялся решать, убегая от своего грязного воображения. Очнулся лишь когда дом замолчал. Всюду тишина, не считая отцовского храпа. Взгляд сам собой поднялся на часы - стрелка перевалила за двенадцать. — Какой я... сказочный молодец... — буркнув самому себе под нос, я откинулся на стуле, потягивая спину. Пора спать. Но хочется есть. А ещё сильнее хочется встать и размять ноги.       Сказано - сделано. Хотя в моём случае и говорить не нужно было. Быстро поднявшись, я под свои же кряхтения доковылял до кухни и залил воду в чайник. Но поставить не успел - зазвонил телефон. — «Лена...»       Я действительно успел напрочь забыть и о ней, и о нашем разговоре. Катя своими губами вытеснила всю окружающую действительность, и мне оставалось лишь корить себя за несдержанность. Неужели меня так легко одурманить?.. — Слушаю внимательно... — борясь с собственным негодованием, я поднял трубку дребезжащего устройства. — Ну привет, Антошка, — знакомый голос заставил нахмуриться своими нотками задора, но поздно было идти назад, раз уж начал разговор. — Не замёрз там? Похолодало под вечер.       Её слова повисли в воздухе, сладкие, как патока, и такие же липкие. Я сжал пальцы вокруг телефонного провода, чувствуя, как он впивается в кожу. — Лен, давай ближе к делу…       Мне не нужны были эти фальшивые любезности. Мы знали друг друга слишком хорошо, чтобы тратить время на пустые формальности. За окном уже давно мрак, а я собирался спать - или хотя бы притвориться, что сплю, чтобы не думать ни о чём.       Но в ответ - тишина.       Тягучая, густая, как смола. Она заполнила пространство между нами, и мой желудок сжался в тугой узел. Рука сама собой начала теребить провод, накручивая его на палец, пока кожа не побелела от давления. — Слушай, если ты хотела что-то - говори. Иначе я бросаю трубку. — Голос прозвучал жёстко, почти как ультиматум. Но где-то глубоко внутри, под слоем раздражения, копошился червячок тревоги. Янковская никогда не ходила вокруг да около. Если молчит - значит, что-то не так. — Мне нужна помощь…       Три слова. Три простых, сдавленных слова, вырванных будто с мясом. Её голос дрогнул, и я невольно представил, как она сжимает трубку так же крепко, как и я. — Я и так понял это, — хмуро фыркнув в ответ, я уселся на пол. Ноги лениво вытянулись вперёд сами собой, стоило лишь откинуться спиной на дверцу тумбочки. Прохладная деревянная поверхность приятно обняла лопатки и плечи. — Давай больше конкретики.       Сероглазая вновь стихла, но я уже не видел смысла давить на неё. Вся нетерпеливость испарилась в тот момент, когда я развалился у телефона, словно и не было её. Взгляд лениво скользнул по полу, поднялся на кухонный стол, укрытый блеском лунного света, а после и на старую поблекшую люстру. Почему-то перед глазами сверкнули образы знакомых мне людей, что сидели со мной там, за этим столом. Катя, Полина и даже Рома с Игорем. Но не Лена. Как же так вышло, что здесь был Пятифанов, но не она?.. — Знаешь, Антон… — её голос, неуверенный, почти шёпот, вырвал меня из воспоминаний. Я опустил голову, уткнувшись взглядом в собственные носки. — Мне… мне нравится Полина.       Ступор врезался в сознание быстрее, чем сумел уловить суть её слов. Сказанное казалось очевидным, но в тоне девушки чувствовались нотки тревоги. — Так ведь... вы же подруги... — я и сам не заметил, как на мгновение задержал дыхание, — вполне нормально, что она тебе... — Нет, ты не понимаешь, — тут же перебила она меня. Сквозь провод я практически ощутил, как девушка замотала головой в отрицании. — Мне нравится Полина...       Осознание шандарахнуло меня по голове. Рот раскрылся в немом вопросе, который я не смел озвучить сейчас. Сердце тревожнее заколотилось о рёбра. Ещё никогда мне не доводилось слышать о подобном в реальной жизни. В моей старой школе, хотя даже во всей Москве порицали за любые намёки на проявление однополой любви. Слово «педик» было едва ли не худшим оскорблением для парней, а девочек клеймили лесбиянками, стоило им лишь дольше положенного задержаться в объятиях. Всё это пусть и не находило отклика во мне, но укоренилось глубоко в сознании. — П-понятно... — собравшись с мыслями, я судорожно поправил сползшие очки. Голос предательски дрогнул в самый неподходящий момент. — И давно?.. — С первого дня в этой школе... — ответ Янковской прозвучал с тяжёлым вздохом, будто она выдохнула что-то, что годами давило на лёгкие. — С ней мы быстро поладили, много болтали и… так я и втюрилась...       Я хотел ответить. Хотел сказать хоть что-нибудь, но наружу вырвалось лишь пресловутое «угу». Что между нами будет теперь, после такого откровения? Нам вообще можно говорить о таком?.. — Ты... отреагировал не так, как я ожидала... — Д-да я и сам... просто не знаю, что сказать... — зажмурился я, решая всё же снять спадающие окуляры.       Было ли это заметно? Мог ли я догадаться раньше? Все те месяцы, что они общались, казались мне ничем не примечательным. Лена и Полина, обычные подружки-старшеклассницы, с одной из которых я в принципе неплохо ладил. И вот сюрприз, она тайно сохла всё это время по своей соседке по парте... — Ладно… — я встряхнулся, проводя ладонью по лицу. Потом схватил себя за волосы, будто пытаясь вырвать из головы навязчивые мысли. — Зачем ты рассказываешь об этом?.. — Дело в том, что… — она замолчала, подбирая слова, — …она начала теплеть к Пятифанову. — К нему? — я чуть не поперхнулся. — Почему ты так думаешь? — Последнее время она часто смотрит на него. Спрашивает про него… — голос Лены стал резче, будто каждое слово резало ей горло. — А недавно я узнала, что они созваниваются почти каждый вечер. — Зачем?.. — Да хуй знает, зачем! — девушка на мгновение вспыхнула. Её выпад резкий, хлёсткий, подобно удару. Словно барьер, сдерживающий все её эмоции, вот-вот лопнет, и она пыталась хоть немного сбросить напряжение. — Говорит, домашку объясняет ему. С её слов... — Но всё же... — я сглотнул, подбирая слова. В голове не укладывалась новая реальность, в которой эти люди висели на проводе каждый день после школы. — С такой успеваемостью он не попадёт в десятый класс... — В этом и проблема! — на другом конце раздался резкий хлопок, будто она ударила кулаком по столу. — Он собирается в десятый! Исправляет оценки, берёт допы!       Каждое её слово било по сознанию, как молот. Я не знал ничего из этого. Но пазл складывался: его четвёрка по русскому, которую он вырвал у Лилии Павловны. Его спор с учителем из-за контрольной по физике… — Ебать... — едва слышный комментарий, полно описывающий всю ситуацию, без разрешения сорвался с моих губ. И Лена тут же подхватила его. — Вот именно! Ебать! Теперь он и от имени школы хочет в соревнованиях спортивных участвовать! — никак не могла она сбавить обороты, — «респектабельность школы» поднимать!       На последних словах Янковская явно передразнила кого-то, и этот «кто-то», я почти уверен, сам Пятифанов. Последнее время лишь он так часто использовал новомодное английское словечко. — Похоже, Полина действительно важна ему... — слова мои звучали неуверенно. Я не знал, как Лена отреагирует на них после всего этого. Но и ей должно быть понятно, что это правда. — Вряд ли он стал бы в ином случае так из кожи лезть ради кого-то... — Похуй.       Безапелляционно выплюнутое девушкой слово пустило скоп холодных мурашек по моей спине. Между нами повисло молчание, но она тут же пришибла его. — У меня есть план... — «План?..» — мелькнуло в голове, прежде чем она продолжила. — Антон, как ты думаешь... — ее голос стал тише, но каждое слово вонзалось как игла, — было бы здорово, если бы в десятый класс мы перешли без всяких отбросов?.. — «Что она имеет в виду?..» — вопрос завис в воздухе, не находя выхода. Мне не хотелось даже думать в этом направлении. Она не может всерьез... — Ты же не хочешь сказать, что... — конец фразы застрял в горле, перекрывая дыхание. — Именно это я и хочу сказать, Антон, — ее голос зазвенел холодной сталью. В глазах поплыло от этой интонации. — Так будет лучше для всех, согласись... — Ты слышишь себя вообще?.. — Антон, давай уберем его?.. — она произнесла то, чего я боялся услышать. Живот скрутило тошнотворной спазмой. — Нет Ромы - нет и его шавок. Всех псин одним выстрелом... — Ты больная, — мой голос неожиданно зазвучал металлом. Констатация очевидного. — Как ты вообще это себе представляешь?.. — Я пока продумываю детали, — она явно не хотела вдаваться в подробности, а я не был уверен, что хочу их знать. — Просто... протяни мне руку, когда понадобится... — Лен... — Антон, пожалуйста...       Я замер, услышав в её голосе неожиданную мольбу. Никогда раньше Лена не звучала так... беззащитно. Хоть вся эта ситуация и была мерзкой, вызывающей физическое отвращение при одной только мысли о соучастии, но что-то внутри больно закололо.       Пятифанов никогда мне не нравился. Даже раньше, когда я только оказался в посёлке и когда только знакомился с новым окружением, я понимал, что с Ромой водиться не нужно. Он кинул своего дружка - Семёна - по щелчку пальцев, когда тот не оправдал ожиданий. Так же кинул и Игоря, когда он перестал творить безумства вместе с ним в унисон. Он настоящая мразь, полный отморозок, который держит людей рядом лишь до тех пор, пока они слушаются. Так было, есть и будет всегда, ибо в его голове он Король, а не вожак "стаи", как думают многие. А люди вокруг, они так... Слуги, если не меньше. Но с другой стороны, кто я такой, чтобы вершить его судьбу? Я всего лишь парень, переехавший волей случая из города сюда. Мне просто не повезло стать его одноклассником. Или повезло?.. В конце концов, Катя тоже в этом классе... — «Как я могу участвовать в исключении кого-то?..» — Это же сродни соучастию в преступлении... — Захватывающе, да?       Я чертыхнулся, осознав, что проговорился вслух. Последние слова не должны были сорваться. И больше всего сейчас я ненавидел себя за то, что Лена уловила в них интерес. — Почему я?..       Глупый вопрос. Из всех, у кого были проблемы с Пятифановым, она выбрала именно меня. И я знал ответ... — Потому что... — она протянула с явной ухмылкой в голосе, — у нас обоих есть мотив, не так ли? — Мотив... — эхом отозвался я. Что-то внутри поддакивало ей, и я изо всех сил сопротивлялся этому. — Ты же знаешь, как он и его шавки достают Катю. Разве тебе это нравится?..       На вопрос, такой простой и прямой, я мог дать соответствующий ответ, если бы не осознавал происходящее в полной мере. — Это не значит, что я могу согласиться на это...  — переступая через себя, я с тяжёлым вздохом вылупился в обшарпанный потолок над собой. Неприятные всполохи в груди терзали душу сомнениями. Взгляд более не мотался по сторонам, я полностью сконцентрировался на мыслях, хоть подсознание и кричало о необходимости завершить разговор. — Катя бы не одобрила такое. Даже если это ради неё... — А ты уверен? — Что ты имеешь в виду?.. — ее слова кольнули, заставив насторожиться. — Катя... своеобразна, скажем так, — Лена подбирала слова. — Она точно знает, что ради цели... иногда нужно идти на крайние меры. — Это здесь вообще не к месту! — неожиданно для самого себя я вспыхнул, да с такой силой, что заткнул собеседницу. Контекст был столь грязным, что упоминание Кати не воспринималось никак иначе, кроме как попытка очернить её. — Быть может раньше, в прошлом... ТА Смирнова и была способна на это, но не сейчас! Просто, блять, заткнись и не говори про неё!       Мой гневный выплеск окунул нас в тишину, в которой сквозь стук собственного сердца слышалось лишь неровное дыхание девушки по ту сторону. Она на это точно не рассчитывала, как и я. На мгновение мне стало даже стыдно за несдержанность, но я и не думал извиняться. Она перешла черту. — Ты любишь её... — Волновать тебя не должно... — Антон... — её голос вдруг стал мягким, что вызвало оторопь. — Я не враг тебе. Прости за это... Я сказала лишнее...       Брови поползли вверх сами собой. Лена не из тех, кто легко извиняется. — И тогда, в школе... И сейчас... — она продолжала тихо, каждое слово гасило мой гнев. — Прости меня... — ...Ладно, проехали... — я махнул рукой, хоть она этого и не видела. Злиться больше не получалось. — Я люблю Полину, Антон. А ты любишь Катю... — её слова не требовали ответа, но в очередной раз подтвердили мои чувства. Одно дело - думать о своей влюбленности, и совсем другое - слышать подтверждение со стороны. — И нам всем мешает всего один человек...       Лена не отступит. Для её счастья Рома - помеха. Нет, даже хуже - угроза. И, зная эту девушку, она сделает всё, чтобы быть с Полиной. А ведь сама Морозова и не знает, частью чего становится... — Я буду бороться за свое счастье. — Ты хочешь построить его через чужое несчастье...       Слова сорвались шепотом, но она их услышала - это подтвердил её тяжелый вздох. — Я просто вынесу мусор, Антон. Просто подержи мне дверь... — её голос сделался пустым, безжизненным. — А теперь прости, я устала. Спокойной ночи.       Щелчок. Тишина.       Я сидел, прижавшись к тумбочке, и чувствовал, как по спине стекает липкий пот.       Исключить Рому?       Ради "общего блага"?       Где-то в глубине души шевельнулось что-то тёмное. Что-то, что понимало Лену. Но...       Что бы сказала Катя?..