Нирвана

Мимо проходили огни города, вывески так и завлекали зайти внутрь, спустить деньги на безвкусную еду и алкоголь, а затем пожалеть о растратах. Фута изредка отрывался от телефона, чтоб посмотреть на пестрящие оранжевым прилавки и бумажные фонари, около которых толпились счастливые люди. В последнее время чужая радость так злила, а громкий гогот заглушал собственные мысли. Иногда Фута думал, не над ним ли смеялись? Не его ли обсуждали идущие позади, тыкали пальцем и обвиняли во всех смертных грехах? Он прятался от осуждения за маской: за ней не видно, улыбается он, скалится или кусает губы. Чего он боялся? Никто же не знал, что Фута виноват в случившемся. Он сам не уверен, что виноват. Здравый рассудок подсказывал, что не ему стоило беспокоиться. Не ему стоило ныть и укорять себя в смерти той девочки, ибо слезами горю не поможешь. Чего он хотел добиться? Показать, кто сильнее? Самоутвердиться? Сейчас «справедливость», некогда такая желанная и далёкая, вместе с тем ощущаемая на кончиках пальцев, заставляющая млеть и закипать от восторга, пугает и отталкивает Футу. Верно, можно убить, если это на благо справедливости. Сделать мир чище. Но получится ли очистить себя, когда уже испачкал руки в крови? Он отказывался верить. Отказывался верить, что довёл человека до самоубийства. Не хотел даже думать о том, что продолжает спокойно жить, ходить на учёбу и общаться с друзьями в то время, как родители почившей школьницы убиваются горем. Но ведь это она наложила на себя руки. Фута здесь не причём, верно? Ещё долго он будет видеть во сне потухшие детские глаза и синюшную колючую проволоку на шее с кровоподтёками; просыпаться посреди ночи и судорожно лезть в Твиттер, надеясь, что всё произошедшее только приснилось. От тягостной мысли дрогнули руки, и он чуть не уронил телефон на асфальт. Как же порой хотелось от него избавиться. Может, тогда Фута перестанет вредить людям? Ежедневно он добирался до дома через Китайский квартал. Ходили слухи, что здесь можно «раствориться», и тебя больше никогда не найдут; неизвестно, куда пропадают несчастные, но известно, что один раз погрузившись в пучину веселья и разврата здесь, не сможешь выбраться и начать жизнь заново. Раньше подобные слухи отзывались усмешкой на лице, но сейчас Фута глядел в тёмный переулок, куда боялись сунуться даже бродячие кошки; только доживающие свой век лампочки и лёгкий джаз, играющий на соседних улицах, наполняли закоулок жизнью. Раствориться... Что, если он исчезнет в один день? Просто пропадёт ни с того ни с сего, оборвёт все связи с семьёй и друзьями? Чем дольше он всматривался во мрак, тем тяжелее становился воздух в груди; Футу тянуло повернуть назад, пойти «безопасным» путём, но каждый день он выбирал именно причудливую улочку, где редко встретишь хоть одну живую душу. Со временем научился не обращать внимание на шум, проходил через эту подворотню с включенным телефоном. Притворялся, что пишет или созванивается, чтоб на него никто не напал. Хотя порой возникала мысль: «Было бы прекрасно, если бы от меня избавились». Нет, Фута не желал помирать — всего лишь интересно, как бы к его смерти или пропаже отнеслись близкие. Как бы его искали, хоронили, ждали бы домой? Идея собственной смерти будоражила, ни много ни мало дарила ему хоть какой-то привкус жизни, пусть и дрянной, гнилой и червивой. Глупость. Он ведь не ребёнок, чтоб из-за пустяков бросаться в крайности и представлять, как его изживают с белого света. И тем не менее Фута часто об этом думал. Не получалось отринуть ужасные мысли. Как бы он ни хотел, чтоб всё оказалось сном, как бы он ни хотел, чтоб всё обошлось, и с его плеч спал груз... Это несбыточная мечта. Горькая и правдивая. Запах дыма. Отвратного сигаретного дыма. Фута бросил взгляд на лампочку, что еле сводила концы с концами; если бы не вонь, он вряд ли бы заметил свет в пустынном переулке, — всё время глядел в телефон, глаза привыкли к экрану и полной темноте вокруг, потому взявшаяся из ниоткуда лампа ослепила Футу и заставила проморгаться. Вроде бы до этого крыльцо не освещалось. — Эй-эй, парень. — Следующим он разглядел человека, чьё лицо было невозможно разобрать из-за темени и облаков от сигареты; сияние и грубая пыль под фонарём сильно искажали силуэт. Фута хотел снова уставиться в экран и пойти дальше, приняв незнакомца за обычного в таких местах пьяницу, но в тот же миг парень налегке спустился со ступеней и преградил путь. — Ну постой... Можно позвонить? Фута не выносил курящих людей ни в каком виде и ни с кем разговаривать не собирался. Однако промолчать и пройти мимо не удалось, ибо незнакомец расставил руки, так и говоря, что дальше без ответа выхода нет. — Я не отниму больше минуты. — Попроси кого-нибудь другого. Неожиданно нашёл смелости отказать. Человеку на полголовы выше. И явно посильнее комнатного сыча, который ничего тяжелее рюкзака не таскал. Под тенью от чёлки сложно разглядеть, хмурился парень или пытался состроить обиду на лице, виднелась только неловкая улыбка и отблеск в глазах.  — Зачем так грубо-то? День не задался, что ли? — «Я ведь ничего такого не сказал». Тот неловко почесал затылок, показывая, что действительно влип и ему вот прямо сейчас нужно дозвониться, и последний человек, на которого можно понадеяться, отказал. Даже немного стыдно стало. Капельку. Фута не назвал бы его типичным алкашом или маргиналом; похоже, парень вправду попал впросак. — Не люблю запах сигарет. — Незнакомец, не задумываясь, смял бычок в руке; от одного только вида всё внутри съёжилось — так спокойно скомкать горящую сигарету и затем, как ни в чём не бывало, кинуть в мусорку... У курящих свои причуды. — Чёрт, ладно. Только быстро. И так понятно, что при всём желании его отсюда не выпустят. Обстоятельства не в его пользу. Фута неохотно передал телефон, внимательно наблюдая за действиями незнакомца. Вот всё в нём располагало: безупречная укладка окрашенных волос, золотые кольца с гравировкой, — уж точно не признак бедности, — белоснежная рубашка с нелепым рисунком из подсолнухов. Единственное, что выбивалось — торчащий край этой самой рубашки.  — Если тебя что-то беспокоит, можем это обсудить, — набрав номер, он невзначай обратился к Футе. — Тебе, кажется, грустно? — Тебя не касается. — Ну-ну, братец, — видимо, по ту сторону телефона ответили и парень отвлёкся от разговора. «Какой я тебе братец? Мы даже не знакомы». Хотя, надо признать, на душе стало чуть свободнее от вскользь брошенного «братца» — Футу никогда так не называли, даже от сестры он не получал такую кличку; это странное обращение сбавило волнение в холодеющих руках и словно приблизило его к незнакомцу. К тому же у него такой хрупкий, как стекло, голос — нельзя сказать, что прокуренный или пропитый, говорил размеренно и чётко, с уст будто песня льётся. Хотелось бы ещё раз услышать. Но напрямую просить неудобно. —...Да, в четверг. Ни раньше, ни позже. — «Нормально, что я подслушиваю?» — Спасибо за помощь. — Спустя минуту он вернул телефон, но всё ещё не собирался уходить. — Слушай, не хочешь зайти? — Нет. Мне нужно домой. — Что-то срочное? Подбросить тебя? — На этот раз незнакомец остановил его, взяв за плечи и твёрдо посмотрев в глаза. — Я не желаю тебе плохого. Но если напугал, извини. «Напугал» — не то слово. На миг Фута вправду подумал, что на него нападут; он почти задержал дыхание — как бы ненароком не разозлить и не сделать себе же хуже. Смелости хватало лишь поднять взгляд на шею и блестящую цепочку чуть ниже. — Мы договаривались только на звонок. Денег по барам ходить у меня нет. Недавно размышлял, как было бы прекрасно исчезнуть, но оказавшись загнанным в угол, Фута молился всем Богам, каких знает: «Только бы меня отпустили». Никогда бы не подумал, что его приструнят в подворотне, повёлся на «позвонить», хотя, удивительно, его не обокрали, а ведь незнакомец мог стащить телефон и сбежать. Он бы всё равно не согласился — никогда не чувствовал тяги к выпивке. Однако... Иногда действительно хотелось, как говорят, «кайфануть» и расслабиться, послать всё к чёрту и залить в себя бокал-другой; почему-то многим это нравилось — напиваться до беспамятства и потом ныть, как же трещит голова, и всё равно на следующие выходные повторять «ритуал». Фута хорошо знал про эту привычку пьющих, потому что отец выпивал довольно часто и в прошлом пытался приучить маленького сына к яичнице с водкой. Спасибо за сестру, единственного вменяемого человека в этом доме. — Ничего страшного, я оплачу. Друзьям ведь нужно помогать. «Друзьям»?

***

Голова раскалывалась. Сколько он не спал? Сутки? Двое? Пялился в стену, пытаясь прийти в себя и вспомнить, что случилось днями ранее; осматривал плакаты, линии и цвета на которых не складывались в общий рисунок. Всё такое чужое. Будто и не его комната вовсе. Постель насквозь промокла потом. Кислый запах витал вокруг, и он явно не от старых банок энергетиков. Фута не находит сил встать, пошевелить рукой, даже пальцем. Он словно иссох за два бессонных дня, тело казалось ватным; не слышно ни биения сердца, ни урчания в животе, хотя во рту маковой росинки не было. Только тик-так настенных часов. Тик-так. Кошмар... Фута с трудом дотянулся до телефона. Девять утра. И девять пропущенных от «Микото».