Нирвана

— Сегодня, получается, второе...? Фута каждый день видит календарь на телефоне, но такое ощущение, будто только вчера выбрался из пещеры и получил на руки невероятное изобретение человечества, которое умеет показывать время. Второе декабря. Они переехали сюда довольно давно, может, в конце октября, Фута не помнит точно; однако ему казалось, что ноябрь ещё не кончился. — Во времени потерялся? Второе декабря, суббота. Получается, он где-то тридцатого ноября ходил в квартал. Точно? В ночь со среды на четверг? Значит, со вторника на среду... Боже, он уже совсем запутался. Или он этой ночью туда ходил? Воспоминания почему-то смазаны. Фута лишь сегодня задумался об этом: он не смог вспомнить дорогу до того места, не смог вспомнить лиц тех ребят, которых встретил в переулке. Не помнил и толпы проходящих мимо людей — они все отпечатались в мыслях тёмными размытыми пятнами. Говорят, наркоманы часто теряются во времени и не запоминают даты, но Фута уверен, что ему ещё далеко до провалов в памяти. Пусть и тревожные звоночки проскальзывают, но это, скорее, не пробелы в воспоминаниях — всего лишь беспричинный страх и плохое самочувствие. Никогда не любил готовить, сейчас не любит, однако доверить кухню Микото значит попрощаться с кухней навсегда. Он только сегодня вызвался помочь и облегчить «тяжёлый труд» Футы (нарезку овощей), но вместо дела только пиздит без умолку и мешается под рукой. Так он сам попадёт в суп быстрее, чем овощи. — Если б мне завтра выделили выходной, то было бы лучше. — Но выходной ему не выделили, так что думать об этом поздно. Фута не вслушивается в его слова, для него они проходят фоном, как и бульканье бульона, шум старого холодильника. Всё кажется бессмысленным. — Уже спину ломит с такими работниками. Одни жалобы. От него вообще есть какая-нибудь польза? На глаза Футе попалась ещё целая морковь, и он быстро подсунул её на доску Микото, чтоб не расслаблялся. Надоело выслушивать его нытьё. Может, это и не совсем правильно, надо ведь поддерживать любимого человека во всём, но это не значит, что от него нельзя устать. Фута в целом устаёт от всего. Готовить вдвоём оказалось сложнее. Футе гораздо проще сделать всё самостоятельно, конечно, иногда это выматывает, но так хотя бы никто не мешается. Если б Микото научился готовить, было бы легче, однако ему банально некогда сидеть за кулинарными книгами; да и кто знает, научится ли он готовить по книжкам или опять приготовит зловещее варево, способное убить не один десяток людей. Сколько они тут живут, он всего пару раз подходил к плите, так что Фута окончательно убедился: у Микото не всё в порядке с головой. Хотя чего ждать от человека, который любит пиццу с ананасами. Микото даже морковь доверить нельзя. Фута и то ровнее нарезает, а он вообще-то слепой на один глаз. Вроде бы и посоветовать надо, как лучше, потому что на это банально больно смотреть, а вроде бы Микото и не любит, когда его критикуют. А как тут без критики, если у него руки под хуй заточены? — Ну кто так режет? Перфекционизм победил. Фута отобрал у него нож и очень «любезно» показал как правильно, а ведь в его обязанности учить готовить не входит. Микото молча наблюдал за ним, скорее всего, каждый совет он пропускает мимо ушей. Или нарочно бесит Футу и притворяется криворуким, чёрт знает. — Вот так надо. Режь мелко. Понял? Фута посмотрел на него и столкнулся с очень неоднозначным взглядом. Как будто бы даже... Игривым? Микото явно не заинтересован в готовке, в нарезке овощей и прочей требухе — иначе бы наблюдал за руками. — Я нарочно так режу. Вот оно что. Он просто притворяется тупым. И ради чего? Только время тратит и переводит продукты своей неумелой нарезкой. Фута не будет даже ругаться, не видит смысла, да и сил нет ему что-то объяснять. Прекрасно знает, что следует за таким игривым взглядом — успевает вовремя отвернуться и всучить нож обратно. Но и такой холодный ответ не отталкивает Микото; он всё равно целует в висок и ластится, будто вообще напрочь забыл, где они находятся и зачем. — На кухне нужно готовить, а не страдать хернёй. — Извини. Наверное, ответил слишком грубо. Он же вправду не желает — и не желал — Футе ничего плохого. В отношениях ничего не изменилось: Микото до сих пор лезет к нему по поводу и без, говорит о работе и бессмысленных мелочах, заботится, когда нужно. Но Футе всё равно стыдно. О его «предательстве» даже не подозревают, он не даёт поводов подозревать, и всё-таки совесть грызёт и дожирает остатки здравого сознания. И откуда после всего, что случилось, у Футы всё ещё находятся стыд и совесть? Он точно такой же ублюдок, ничем не лучше, но пытается себя отчаянно убедить, что опустился не настолько низко и просто пару раз ошибся; он-то обычный человек, не связанный с криминалом, его заставили, обманули, унизили. Фута чист и невиновен. — Тебе неприятно? Микото не обиделся — пока что — на его «безразличие». Тяжело ему объяснить, в чём дело. Фута же не может прямо сказать, что всё в порядке, просто он чувствует, что не заслуживает никакой любви и вообще в шаге от кокаиновой зависимости, что он нарушил обещание, ходил туда, куда не следовало ходить. «Дело не в тебе, мне всего лишь стыдно тебе в глаза смотреть, ибо я наркоман конченый, с тобой всё нормально». — Нет. Ну, я... Не против. И чтоб доказать это, Фута потянулся за поцелуем сам. Он действительно не против — вот только от себя гадко становится, как бы он ни пытался избавиться от навязчивой совести. Его всё ещё смущает вся эта романтика и слащавость, он же до этого никогда не был в отношениях. Нет, конечно, Фута привык к знакам внимания и близости, больше они не кажутся мерзкими, но порой бывает тяжело решиться даже на банальный поцелуй. Ему просто нужно немного личного пространства, тогда он сам всё захочет и сам подойдёт, когда совсем изголодается. — Люблю тебя. Микото повторяет это из раза в раз. Для него эти слова вообще хоть что-нибудь значат? Их действительно можно говорить настолько свободно, к месту и не к месту? Обычно любовь выражается не словами, да и иногда это не к месту. Фута бы таким не раскидывался. — Тоже. — Что «тоже»? По глазам видно, что он хочет услышать «признание в любви» напрямую, ждёт, когда Фута наберётся смелости произнести это вслух. Или притворится глухим и продолжит нарезать овощи на суп. Второй вариант звучит не так уж и плохо... — Тоже люблю тебя. Звучит неубедительно, пусть Фута и ни капли не врёт. Если бы не любил, то не оказался бы здесь и не променял семью на эти отношения, что вынесли больше мозгов, чем сестра с её косметичкой. Правда ли ему это так нужно? За это время он успел разочароваться в себе, в отношениях, а Микото будто никогда и не очаровывался. Но стоит ему лишь подумать, что он уйдёт отсюда или сбежит, то сознание проваливается в ледяной омут. Фута попросту не вынесет одиночества, да и будто бы больше не найдёт идеального человека. Может, и вовсе никогда не полюбит. Последние дни голова безумно раскалывалась, и Футе всегда на помощь приходили «чудесные» таблетки. Как и обычно, посреди ночи выполз из объятий Микото и добрался до ванной, чтоб выпить лекарства и вернуться в кровать со свежей головой. Однако пару дней назад помогать перестало: то в жар кидает, то в мороз, держится постоянная температура и никак не хочет спадать. Из-за больного глаза у Футы заметно упало зрение. С повязкой ещё терпимо, но стоит её снять — всё расплывается. Неудобно, мягко говоря. Нет, жить можно, правда, Фута нередко собирает все углы в доме, а глаза скоро устают от такой нагрузки, но он же нигде пока не убился. Даже в зеркало смотреться тошно; этот полуслепой зрачок, который полностью не расширяется, но и не сужается, как же он раздражает. Для Футы загадка, почему Микото до сих пор не смотрит на него с отвращением. Сострадание, сочувствие, или что бы там ни было — Фута бы не смог оставаться с инвалидом. Пусть это и инвалидность на один глаз. Пытается отыскать в ванных шкафчиках ящик, доверху набитый жаропонижающими и обезболом. Фута вечно напоминает, что надо купить градусник, пластырей и бинтов, но двое вскоре благополучно об этом забывают; Микото не видит нужды «тратиться на такую хрень», они ведь всё равно уедут с этой убитой квартиры, вот так этот ящик и простаивает, а лекарства в нём постепенно заканчиваются. Ладно, в следующий раз Фута убедит его взять хотя бы жалкий градусник, но надо будет переложить его куда-нибудь подальше от кривых рук Микото. Здесь нет, тут тоже... И куда этот придурок дел аптечку? У Футы уже всё плывёт перед глазами, руки трясутся и с трудом держатся за раковину. Если он не найдёт тут нужные таблетки, то точно упадёт в обморок, а то и разобьётся обо что-нибудь. Наркотики выжали из него всё и в первый, и во второй раз, третий лишь закрепил мрачный и изматывающий опыт. Головная боль и температура — в целом не худшие последствия, да и вообще не могут называться «последствиями»; просто тело изо всех сил выталкивает и отторгает токсины, как и при любой болезни, совершенно естественное явление. Но почему сам Фута должен от этого мучиться? Почему эта хрень не может убраться по-тихому, не заставляя его страдать? Осталось потерпеть ещё чуть-чуть. Первые недели две — тяжело. За месяц постепенно сойдёт. Пресловутой «силы воли» не существует, да и Фута на грани, чтоб сдаться и начать колоть себе амфетамины, но пока ведь не сдался, верно? Ему очень повезло с «окружением», точнее, с человеком, что мог приглядеть за ним, на кого Фута мог положиться. Святого в Микото, конечно, мало, но вряд ли он будет молча наблюдать за тем, как Фута разрушает себя изнутри и превращается в тень. Это всецело его вина. Наконец-то нашёл чёртову коробку, единственное спасение от боли, но только прикоснулся к ней, как в голове вновь раздался звон. Микото наверняка проснулся от грохота: Фута перевернул ящик и свалился сам, еле успел подставить руки. Не слышал ничего, кроме звона, скрежета в голове, будто что-то скребёт в черепе, рвётся наружу, затихает на секунду, и снова — шорохи, рокот, рычание дикого зверя. Хочется позвать на помощь, хоть раз проявить слабость, и всё же Фута молчит, будто вовсе не может ничего сказать. Пальцев не чувствует. Готов волосы на себе рвать, лишь бы это кончилось, лишь бы он перестал видеть в зеркале гадкое чудовище. Таблетки, таблетки. Рыщет на полу, среди кучи других лекарств; не может прочитать ни одной надписи — они отчётливы, но чёрт пойми, на каком языке составлены, что за лекарство перед ним. Воздуха не хватает, а руки совсем скоро перестают слушаться, ищут не то, ищут ли — непонятно; только стирают ногти о кафель. Фута точно трогает таблетки, точно вытаскивает первые попавшиеся из упаковки, но не чувствует этого на кончиках пальцев — чернеющих, уже почти отмерших. Сердце скоро не выдержит. Не помнит, когда оно билось в последний раз, не понимает, бьётся ли сейчас, но оно точно его душит. Хватит, хватит. Это всё бред. Фута надеется на это, пусть и видит, как тело гниёт заживо, как оно крошится в пыль, как на руках открываются крупные язвы. Мир вокруг темнеет, или это темнеет в глазах? Уже не различает перед собой ни таблеток, ни собственных слёз, ни крови — это всё лишь чёрная густая масса, без единого проблеска жизни. Миг — и человека по имени Каджияма Фута больше не существует. Конец? Выдыхает. Не успел принять таблетки, как всё вернулось на круги своя: та же ванная с мигающей лампочкой, точно в морге, коробка с разбросанными рядом блистерами, а главное — целые руки. Целые, бледные и очень слабые. Из носа опять льётся кровь, которую Фута невольно слизывает и морщится от кислого привкуса. Белая футболка, чистый кафель — всё заляпано в крови. Да и одежда будто пропиталась потом. Снова приступ, да сколько можно? Уже и не понимает, как отличать галлюцинации от действительности, оттого и страшно: рано или поздно он потеряет себя. С какой же радостью Фута прощупывает тело, проверяет, жив ли вообще, бьётся ли сердце, а дышать может? Всё на месте, всё хорошо. Сидит на коленях в ванной комнате и улыбается, как сумасшедший, так, словно поймал мефедроновый приход. Пусть таблетки больше и не нужны, он всё равно находит среди кучи блистеров нужный и закидывается парой штук. Вроде бы уже легче, уже не болит. Что, правда, делать с одеждой? Фута не придумал ничего умнее, чем бросить всё в стирку и запустить её. Прямо посреди ночи. Хотя мог просто оставить грязные вещи в корзине... Стащил с сушилки первую же футболку — неудивительно, футболку Микото — и накинул на ходу. Своё чистое уже постепенно заканчивается, у Футы в целом почти нет своей одежды, так что имеет право «подворовывать» чужую. Ну и что, что не по размеру? Зато свободно. — Ты поставил стирку? Всё-таки Микото проснулся. Фута тихо залез к нему под одеяло и устроился под боком, словно ничего и не было. — Да. Утром развешаю. Сейчас не хочется думать ни о стирке, ни о других бытовых заботах. Ему тепло, по-домашнему тепло, и от этого клонит в сон; Фута совершенно обессилен, и с одной стороны эта слабость пугает, с другой — ему так безмятежно рядом с Микото, наверное, ни одному человеку он бы не смог настолько глубоко довериться. — Ты такой хозяйственный. Люблю тебя. Завтра он точно отправится в квартал и вернёт то, что забрал, либо избавится другим путём.

***

Фута так и не смог заснуть из-за стиралки, только под утро начало вырубать, даже будильники не услышал. Проснулся от того, что Микото растрепал его волосы, замусолил как плюшевую игрушку, и то — не было сил встать и проводить его до двери. «Надо что-то делать», — с такой мыслью он проснулся ближе к вечеру. Точнее, в пять часов — не так уж и поздно, но можно было потратить это время на уборку, готовку, в конце концов, развесить чистую одежду. От таблеток действительно полегчало: голова не болела, ноги не подкашивались; Фута почти воспрял духом. Не надолго, правда — ещё около часа отлёживался в кровати и ленился. Затем развесил постиранное (как хорошо всё-таки отстиралась кровь!), откопал в холодильнике вчерашний суп (пожалуй, единственная еда, не испорченная распиздяйскими навыками Микото). Собирался сегодня вернуть кокаин «законному» владельцу. И он вернёт, но сначала по-человечески доест суп и оклемается после ночных галлюцинаций. Это правда от наркотиков так плющит, или Фута сам по себе в двадцать лет начал с ума сходить? Раньше такого не было — раньше, до злополучной встречи с Микото. Наивно надеяться, что полный отказ от веществ избавит его от приходов; тут как повезёт. Повезёт, если он хотя бы откажется — этим сделает шаг в призрачную и недостижимую светлую жизнь. Микото ничего не скажет. Умалчивать не хорошо, как и врать, тем более они условились говорить начистоту, однако это далеко не то, что можно свободно выразить словами. Фута доверяет, но недостаточно; ему нужно прощупать почву, только затем в чём-либо сердечно признаваться. Он и себе-то прямо сказать не в состоянии, что стал наркоманом. Да, он — кто бы мог подумать — зависим от наркоты, даже если не принимает добровольно, организм всё равно рвёт и мечет из-за ломки. Дай, дай, дай! Нельзя. Хватит. Около девяти вечера. За час успеет всё сделать. Задумался, что можно ведь и не возвращать наркотики продавцу, а просто выбросить куда-нибудь в реку (только не в мусорку), никто же этот пакет не найдёт. Звучит проще, чем искать тех ребят по всему кварталу и в итоге не найти. Пошёл известной дорогой. На улицах, как всегда, людно, а на зданиях до сих пор висят печатные объявления. Но одно изменилось — снег. Начало декабря, что ещё ожидать, да и можно подумать, что снег Фута никогда раньше не видел. Видел, конечно, но в Токио; Нара ощущается иначе, особенно после прожитых здесь дней — более спокойная, умиротворённая. Фута бы хотел, пока есть возможность, походить по известным местам, посмотреть на оленей в парке; почему-то большинство фотографий из Нары — это обязательно олени. Олени на любой вкус и цвет: лежачие, стоячие, на траве, в снегу. Надо уж ради приличия посмотреть на них вживую и притащить туда Микото. Пока ещё на улице не холодно. Фута прячется в шарф, который тоже вообще-то отобрал у Микото — ну, он не сопротивлялся, а Футе нужно чем-то согреваться. Шёл долго, задумчиво, не оглядываясь по сторонам — не заметил, как известная дорога в квартала привела в совершенно иное место. Он точно не ошибся? На его памяти оно выглядело иначе: праздное, украшенное яркими фонарями, а повсюду огоньки так и манят заглянуть в здешние лавки. А теперь — тишина, если не сказать пустота. Райская благодать. Кажется, он знает. Это вовсе не квартал, куда он забрёл по случайности в первый раз, пусть и очертания, небольшой мост через реку, деревья смутно напоминают этот затерянный уголок. Здесь — центральный парк города. И что же? Невероятно. Квартала всё-таки никогда и не было? Но где Фута достал наркотики? Ничего непонятно, и если он правда ничего не напутал, то так оно и есть — он попросту всё выдумал! Как-то глупо выходит. Нащупал пакет в кармане — вроде бы всё на месте. Если другого выхода нет, то придётся по-тихому выкинуть его в реку, никто не заметит. Фута бы побродил по парку ещё, посмотрел на заснеженные деревья, храм и оленей, но задерживаться тут надолго лучше не следует — кто знает, когда его снова схватит приступ, помочь будет особо некому. Почему-то на одном из столбов у моста наклеено объявление. Разве можно вот так портить собственность парка? Ну, подумаешь, объявление, его не касается. Однако приглядевшись, понял, что ещё как касается. Объявление о пропаже человека, приметы знакомые. Не просто знакомые — человек на фотографиях и есть Фута. Он впервые увидел эту листовку, в их районе не было ни одной. Тоже галлюцинации? Вроде, нет. Выглядит как настоящая. Наклеили недавно. Снизу — номер сестры и чей-то ещё, точно не отца. Не хватало, чтоб Футу разыскивали по всему городу, однако — откуда они вообще знают, что он именно в Наре? Микото не мог сдать, он ведь всеми руками за то, чтоб Фута жил с ним, да и тем более он сам настоял, чтоб тот отказался от семьи и «сбежал». Сбежал, но и тут его достали. Он ни за что не вернётся домой. — Фута? Голос женский. До боли знакомый. Фута медленно оборачивается — замирает. Не может быть. Котоко. Да пропади она пропадом. Фута из тысячи узнает её голос, красные глаза, будто у хищника. Она точно его убьёт! Тут же рванул куда глаза глядят, не додумался развернуться и бежать домой — когда тут думать-то? — Стой! Да за что ему всё это?! Почему из всех подонков на свете он столкнулся именно с этой дурой? Ещё и сестру его втянула, видимо, да нахрен она вообще лезет, куда не просят?! Кричит вслед — не разобрать. Наверное, проклятия. Бегает чуть ли не как олимпийская чемпионка — откуда она такая вылезла? Фута так легко не сдастся, пусть и хочется упасть где-нибудь и отдохнуть; нельзя, чтоб она его поймала. Умрёт, но ей не достанется. Только попал на другой мост, сразу полез на перила. Ему вообще ничего не остаётся, кроме как спрыгнуть отсюда в реку. Если очень повезёт — выживет. Не повезёт — да и плевать. Однако бурное течение его пугает, да и боится, что ненароком соскользнёт, разобьёт голову о камень, просто утонет; он оказался по ту сторону моста, и надеяться тут он может лишь на свои дрожащие и слабые руки. — Куда ты собрался? — Не подходи, или я прыгну! — Так себе угроза, Котоко это вообще-то на руку. Однако сестра не обрадуется, если ей брата притащат мёртвым. — Живым я не дамся. Всё равно, что на них могут смотреть прохожие. Фута хочет со всем поскорее закончить, даже если это будет конец только для него одного. Удивительно, его «угроза» сработала — Котоко не решается подойти, не двигается с места. — Стой, послушай. — Значит, Фута ей вправду нужен целым и живым. — Тебя ищет семья. Вернись домой. Да он и так понял, что его ищут. Однако он об этом не просил. Вспоминаются все те глупые и наивные мысли о том, как родственники взглянут на его смерть, будут плакать на похоронах — в общем-то, несусветная чушь. Отец и сестра волнуются, что не может не радовать: им ведь не совсем плевать на рыжего выродка. Должен быть благодарен, что про него вообще не забыли. — И не подумаю. У меня своя жизнь. Достаточно взрослый, чтоб строить жизнь самому. Да, может, его не ждёт блестящая карьера канцелярской крысы, и он так и останется ничтожеством без образования и каких-либо целей на будущее, зато он счастлив. У него есть человек, на которого можно положиться. Который избавит его от страданий, когда станет совсем невмоготу. Котоко всё ещё стоит, но теперь будто ждёт, когда можно будет схватить Футу и затащить на мост. Она вовсе не злится, в её глазах нет злобы — и отчасти это изумляет. Учитывая, как она жаждала убить их обоих, на Футу она смотрит без единой толики ненависти. — Фута, я ошибалась на твой счёт. — Он на это не поведётся, сколько бы Котоко ни пыталась до него достучаться и сколько бы ни строила из себя невинную овечку. Она ничем не лучше их с Микото, раз на то пошло. — Тебя просто обманули, пойми это. Никто его не обманывал. Он прекрасно знает, с каким человеком связался, с кем планирует жить дальше — розовые очки давно разбили. — Бред. Я сам выбрал такую жизнь. Выбрал ли? Микото заставил его сбежать, или Фута захотел сбежать сам? Он плохо помнит. Но помнит, как выстрелил — и этот выстрел стал решающим. Фута не сможет вернуться, как бы того ни желал; ему будет тошно возвращаться туда, где он когда-то проводил время с бывшим другом, где всё было спокойно, где не приходилось убегать от чудовища в зеркале. Но правда такова, что он отброс, и место ему рядом с таким же отбросом. — Я верю, что ты не плохой человек. — Котоко наконец подходит ближе, и Футе не хватает смелости спрыгнуть, как он и задумывал. — Пойдём, я всё объясню. Спокойно. Действительно ли ему хочется оставаться здесь? Сестра наверняка его ждёт, наверняка будет ругаться, что он так трусливо сбежал. Он сможет продолжить учёбу, станет достойным человеком, как того хотел отец. Разве не прекрасно? Долго думает — и не замечает, что Котоко оказывается рядом с перилами. С её силой она легко на них залезет, но, видимо, её останавливают слова Футы. Он по-прежнему может передумать и спрыгнуть отсюда, а то и случайно упасть, если руки не удержат. — Не смогу. Мне перед ними стыдно. — Но всё же сестра хочет тебя увидеть. Она всё поймёт. Котоко впервые улыбается, прямо как в их первую встречу — совершенно невинно, без клыков. Она вправду готова простить Футу за то, что он убил её дорогого человека? Невозможно. Или она думает, что его заставили? По сути, так и есть. Его заставили — он совсем не хотел убивать старосту, даже в качестве «мести». Мёртвые не возвращаются, это известно всем, и нет никакого толку её оплакивать, он не настолько жалок. А знает ли Котоко про смерть Румери? Если узнает, то точно свернёт Футе шею. Он не может простить её за то, что она оставила его полуслепым на всю жизнь. У неё всё равно не выйдет ничего исправить, как бы сильно ей ни хотелось играть в героиню, исход предрешён. Либо кто-то из них выживет, либо умрут оба. — Ничего не выйдет. Как только она залезла на перила, Фута схватил её за руку — и снова в омут с головой. Когда-нибудь он точно так утонет. Снова тот же холод — прямо как в вечер, когда они с Микото упали в бассейн. Но теперь он один, и вытащить его некому. Если не пошевелится, то умрёт тут же. Не знает, где Котоко, не видит ничего, кроме ледяной воды. Пловец из него ни о чём, но он чудом выгребает на каменистый берег, хватается за траву, как за последнее спасение. Что только человек не сделает, лишь бы выжить. Ещё никто не примчался на это зрелище, хотя не каждый день увидишь, как люди плавают в реке зимой, да ещё и в парке. Может, Фута и идиот, но у него получилось выплыть и даже оторваться от Котоко — она так и не показалась из воды. Утонула? Навряд ли. Да и к чёрту её, надо валить, и поскорее. Пальцы почти окоченели, ноги не держат. Немного отдышаться бы... Иначе потеряет сознание. Не хватает сил даже обернуться, убедиться, что Котоко не вернётся; уже хочет свалиться на траву и праздновать победу, как вдруг кто-то грубо тянет за волосы. «Боже, нет, лишь бы не она». Он не слышал шагов, ибо уши заложило из-за воды, да и ничего, кроме своего сердца, не слышал и не чувствовал. Поднимает глаза — олень. Чёртов олень жуёт его волосы. Фута пытается его оттолкнуть, но затем олень переходит на шарф — и упрямо его отбирает. Не хватало ещё с оленями драться. «Да отвали, тупое создание». Но как тут отказать, когда олень смотрит на него пронзительными глазками и чуть ли не вымогает кусок ткани, видимо, шарф этому существу нужнее. У Футы нет сил сопротивляться, так что он с мыслью «да Бог с этим шарфом», стаскивает его и отдаёт оленю. Лишь бы поскорее отсюда удрать. Бежал куда глаза глядят, чудом нашёл выход из парка. До дома не так далеко, минут двадцать пешком, но он насмерть замёрзнет, ещё и потеряется где-нибудь, он может. Надо бы позвонить Микото. Фута достал из куртки телефон, ледяной и будто покрытый инеем; тот не включается, куда ни тыкай, не работает. Отслужил своё, грёбаный кусок металла! Бесполезно. Хотел сбежать, а сделал лишь хуже: сам весь продрог, ещё и телефон из-за воды больше не пашет. Гений, ничего не сказать. И по навигатору не посмотришь, в какую ему сторону идти, где дом, где Микото? Назад идти опасно, Котоко может поймать — вряд ли от неё он так легко избавился. Если иного выхода нет, придётся «попрошайничать» на стоянке. Попросится к кому-нибудь отвезти домой, понадобится — даст денег, заодно отогреется в машине. По своей же дурости оказался в таких тупых обстоятельствах. Первая машина — отказ. Сколько бы Фута ни умолял, ни убеждал, что ему надо домой к семье, у него голодные отец, сестра, брат, мать — ничего. Отчаиваться рано, должен же найтись кто-нибудь неравнодушный. И вот, вторая машина. Постарается в этот раз убедительнее пересказать свою слезовыжимательную историю, притвориться бездомным, да хоть оленем — просто заберите отсюда. Он весьма вежливо постучался в окно, не надеялся, что ему даже ответят, но водитель опустил стекло и осмотрел Футу с головы до ног. — Извините, не могли бы докинуть меня до станции? — Оттуда он легко доберётся домой, дорогу знает. — Я могу заплатить. Бедные и единственные пять тысяч в кармане тоже пострадали от его остроумной выходки, но их хотя бы можно высушить и использовать, а телефону всё, конец. Немного этот человек отталкивает. Чем-то похож на отца, такой же строгий взгляд, лицо, удручённое опытом и тяжёлой работой. Фута, наверное, пожалеет, если сядет в эту машину, однако ему надо добраться до дома. Он и так потерял время, бегая от одного водителя к другому. — Денег не надо. Садись на заднее. Слава тебе, Господи. День выдался настолько безумным, что Фута правда готов поверить в Бога. Он забрался в машину и оказался рядом с ребёнком, которому куда интереснее тыкать кнопки в планшете, чем общаться с каким-то незнакомцем — однако тот скоро вперился в Футу любопытным взглядом, как будто к ним в машину залез не человек, а олень. — Будь тише воды, ниже травы. Иначе выйдешь на первом же светофоре. — Да, я понял... Наконец-то можно выдохнуть и погреться. Больше Котоко его не достанет. Мальчик задумчиво разглядывал его, долго молчал. Футе немного неловко. Что этому ребёнку нужно? — Дядя, а вы пират? Как ему надоело это слышать, пиратом его не назвал только немой. Но чего ожидать от ребёнка? Вряд ли мальчик в целом осознаёт, что такое — потерять глаз и вместе с ним зрение, и для него человек с повязкой — пират из детских мультиков. Ну, наверное, лучше быть пиратом, чем уродом. — Конечно, ещё какой. Самый отпетый из всех негодяев. По нему не скажешь, больно хиленький для пирата. Но негодяй ещё тот. — А где же ваш корабль? — В ремонте. Зимой плавать — гиблое дело. «Проверено на моей шкуре». — Пираты тоже ездят на машине... — Раз на раз не приходится. Он не особо ладит с детьми, но подыграть не против. Даже водитель усмехнулся с его глупых шуток. — И вы хотите нас ограбить? — Нет, я не такой пират. — Он даже не цифровой пират. — Но, можно сказать, я обокрал много людей. И отнял у них самое дорогое — жизнь. Ребёнку этого не понять, зато Фута обернул для него свою ужасную подноготную в сказку. Если бы вся жизнь была похожа на сказочную историю, где всё заканчивается хорошо, где не приходится беспокоиться за своё здоровье, ведь рассказчик в любом случае подарит тебе вечное счастье — может, тогда бы мир был лучше. — И всё же, за этой повязкой ведь стоит иная история? Внезапно в шутливый разговор вмешался отец ребёнка. Естественно, он не поверил во всю эту мишуру про пиратов и воровство, Фута ведь придумал её для мальчика, которому пока ещё интересны выдумки. Взрослому человеку интересно объяснение. — Всего лишь плата за мой грех. — Всё настолько серьёзно? — Не то чтобы. — Фута отвернулся к окну, пытаясь понять, где они сейчас едут. Но он не настолько хорошо знает окрестности, так что дома выглядят одинаково серыми, до станции наверняка ещё далеко. — Я просто полюбил не того человека. — Вот оно как. В столь юном возрасте такие страсти. — «Юном», забавно. Хотя мужчина не знает, что Футе уже как двадцать лет минуло, он считается взрослым человеком. С виду и не скажешь: много кто говорит, что он похож на школьника. — И что же стало с тем человеком? — Ничего. Я всё ещё его люблю. Тут могла быть трагичная история любви, бла-бла-бла, но её нет. И Фута очень надеется, что не будет. Впрочем, то, что он влюбился в неправильного человека, из-за него потерял глаз и пошёл на преступление, уже звучит достаточно трагично. — Ты готов на всё ради него? Фута вдруг отвернулся от окна, только услышав вопрос. Готов на всё? Дурость. Лишь идиоты соглашаются на всё ради любви — и в итоге заводят себя в тупик, а то и помирают. Фута не уверен, что правда выполнит всё и пожертвует собой, когда будет нужно. Надо ведь в первую очередь ценить себя. — В смысле? — Ты ведь потерял глаз из-за любви, и всё равно продолжаешь любить. — Хотелось прервать, воскликнуть «да вы ничего не знаете об этом», но Фута вежливо промолчал. Ему ещё нужно добраться до станции, желательно целым. — Ради дорогого человека ты готов полностью ослепнуть? Футу его слова пробили на дрожь. Вправду, настолько ли Микото ему нужен и важен, чтоб свести себя в могилу? Мало — ослепнуть. В двадцать лет, самый расцвет молодости, Фута уже разваливается на части, крошится в пыль; это лишь вопрос времени, когда от него останется один прах. Зрение давно подводит, а если он перестанет видеть, мир вокруг однажды потухнет? Что сделает Микото? Ему явно не нужен такой партнёр. Нет, он же не дурак. Хотя, всё-таки дурак, влюблённый дурак, но мозги Котоко ему не окончательно отбила, так что думать здраво и трезво он всё ещё в силах. После вопроса повисло молчание, во время которого Фута очень долго думал, искал ответ внутри себя. Будто бы хочется ответить «да, я готов на всё», однако подсознание боится, что Футу действительно обманывает, что он обманывает сам себя. Считает, будто не проживёт без Микото и минуты, а на самом деле плевать на него хотел. Но ведь это не так? Ему ведь не всё равно? — Можешь не отвечать, я пойму. — Фута расслабляется, но тревожные мысли никуда не уходят. — Когда-то я тоже пожертвовал самым ценным ради другого человека. Фута не знает, что ответить, будто бы молчание — самый подходящий ответ. Он тоже пожертвовал частью тела? Семьёй? Вероятно, останется секретом, да и Футе не нужно этого знать. — Мне жаль. — Не стоит, что ты. — Машина остановилась. До станции рукой подать. — Просто подумай, так ли тебе этот человек дорог. Фута наконец выбрался из машины. Станция. У него должно хватить на билет до дома, однако возвращаться он не собирается. Котоко могла постараться лучше и убедить его уехать, оставить эти бурные и полные горечи любовные похождения, восстановиться в универе — и всё-таки не смогла. Он вернётся домой, но это будет не тот дом, где ждут сестра и отец, где ждут бывшие университетские друзья; съёмная квартира, что уже начала пропитываться сигаретным дымом, кровью и отчаянием — место, которое Фута без сомнений называет домом. Хоть и не знает, почему. Сегодня такой чистый снег. Фута вдруг вспомнил, что так и не избавился от того пакета с кокаином. Нет, он рано или поздно точно избавиться от этой дряни, нужно просто найти подходящее место. Однако в городе оставлять опасно, мало ли, передадут полиции. Он легко нашёл дорогу обратно, открыл дверь. Темно и тихо, Микото ещё, возможно, не пришёл. Звонил, писал ли сообщения, искал ли его — Фута не знает, телефон по-прежнему выключен. Дома его не оказалось, зато Фута заметил в коридоре сумку, с которой тот обычно ходит на работу. Значит, совсем скоро вернётся. Может, он не смог дозвониться, поэтому пошёл искать? Главное, чтоб не вляпался в неприятности. Он завалился на постель. До сих пор холодно, веки кажутся неподъёмными, руки — оледеневшими. Фута обязательно дождётся, ещё и десяти нет, Микото ведь не оставит его одного в этой однушке. Верно? Пожертвовать всем ради дорогого человека. Правда ли Микото ему дорог? Хочется убеждать себя, что да, он нужен Футе, и Фута ему нужен, но он не уверен, ни в чём не уверен. Зачем Микото сдался этот калека, слепой на один глаз, зависимый от наркотиков, страдающий от ломки? От Футы одни неприятности, он ничего из себя не представляет, никакой пользы не несёт. Лучше бы его убили в самом начале этой любовной истории и не заставляли мучиться. Глаза закрываются сами, он желает заснуть и больше не просыпаться. Не хочет вновь убегать от Котоко, не хочет опять глотать таблетки и видеть приступы. Не хочет, чтоб кто-либо снова пострадал из-за его глупости. Он жалок, но жалеет и остальных. Даже эту дуру — Котоко — готов пожалеть, если она искренне раскаивалась и пыталась ему помочь. Стоили ли жизни Алисы и Румери его счастья? А если он... Снова ошибся? Сквозь сон — ключ в замке. Фута открыл глаза, тотчас поднялся и пошёл, шатаясь, к двери. Голова чугунная. Он прекрасно видит яркий свет, немного уставшего, однако всё равно тёплого и приветливого Микото. Точно, он рад видеть Футу, и наоборот. Всё как всегда, ничего не изменилось, никто им не мешает. Никто не умирал. — Ты дома... Но вмиг радужная картина развеивается. У Микото отчуждённый взгляд, потрёпанный вид: синяк под глазом и разбитая губа. Фута не испуган, вовсе нет, и тем не менее хочет отойти назад, подальше, словно увидел перед собой чудовище. Нет, это привычный Микото, пусть и смертельно уставший, без теплоты в глазах — но он смотрит только на Футу. И будто не сразу осознаёт, кто перед ним. Молчание длилось недолго. У Микото во взгляде проскользнула искра, отчего зрачки расширились, почти полностью поглотили радужку, и он тут же кинулся к Футе с объятиями. Извиняется, за что? Шепчет слова любви, но ощущается таким далёким, отрешённым, вот-вот растворится и оставит Футу в одиночестве. Фута не успел спросить, в чём дело, не успел ничего сказать про Котоко, как Микото сунул ему свой телефон прямо в руки. — Позвони сестре. — Голос продрог. Похоже, он долго шатался по улице. — Прошу. Это важно. — Что у тебя с лицом? Ему не хочется говорить с сестрой. Просто бы успокоиться и вернуться в кровать вместе, отдохнуть и забыть про весь этот кошмар. Всё ведь в порядке. Никто не умер. — Я всё объясню. Просто позвони. Нужно, чтоб ты поговорил с ней. Он на грани. От одной мысли, что ему придётся говорить с сестрой, оправдываться перед ней, дрожь пробирает всё тело. Но Фута не смог отказаться — набрал её номер, знакомый ему наизусть, ожидал, когда пройдут гудки. Делал это не для себя — для Микото. Ведь это важно для него. Сначала — сброс. Затем — короткие гудки. Похоже, она заблокировала номер. И всё это время Микото терпеливо ждал, не сводил с Футы глаз, будто боялся, что он опять исчезнет. Вид у него правда неважный, с кем он подрался? Вряд ли с Котоко. — Не отвечает. Микото, в свою очередь, тоже. По-прежнему смотрит на Футу неотрывно, но теперь — без какой-либо надежды. Может, сейчас он объяснит хоть что-нибудь? Где он был, с кем сцепился, причём тут звонок сестре? И что им делать? Не понимает, что происходит. Может, Микото и разочарован, но Фута по-прежнему верит, что всё обойдётся. Они же как-то справлялись раньше, и сейчас справятся. Вдвоём у них всё получится. — Фута, я... Не справился. Прости. Он забрал телефон из дрожащих рук, явно хотел сказать что-то ещё, но не смог себя преодолеть. Больше не улыбается. Фута больше не чувствует тепла. — Тебе придётся вернуться домой. Ни за что. — Это шутка ведь, да? Микото не находит слов, но по взгляду ясно — он открывает правду от сердца. Ему это не нужно, он не хочет расставаться, а всё равно зачем-то несёт эту чушь! — Твоя сестра пойдёт в полицию. Тебя будут искать, уже не только родные. Да ему плевать, пусть хоть в клетку посадят. Он отсюда ни на миллиметр не сдвинется, пока не получит объяснений, пока не услышит знакомые слова любви. Сейчас это всё, что ему нужно. — Я знаю. Меня уже ищет Котоко. — Микото не удивился, услышав это имя. Скорее всего, он и об этом знает. — И всё же я не вернусь туда. — Фута, послушай... — Решил меня кинуть? После всего? Сказал это не со зла. Просто не мог сдержать внутри горечь от осознания, что ему придётся отсюда уехать. Может, это не вина Микото, от него тоже ничего не зависит, но всё равно давит, чуть ли не душит, будто петля, эта омерзительная просьба. Словно Фута правда больше не нужен. — Нет, вовсе нет. — Не вернусь. Не хочу. Мой дом здесь, рядом с тобой. Вдруг жжёт в глазах, и он старается поскорее вытереть слёзы, чтоб их не было видно. Он настолько жалок и слаб, что готов рыдать от одной мысли о расставании, хотя раньше его тошнило от любви и розовых соплей. Ничего уже не исправить, уже всё кончено, и вряд ли Микото откажется от этого решения. Как бы Футе ни хотелось его обнять, услышать, что его до сих пор любят, что он нужен и совсем не бесполезен — это невозможно. — Это потому, что я наркоман? — Фута прекрасно знает, что дело не в этом, но всё равно осмеливается произнести вслух. — Поэтому ты так смотришь? — О чём ты? Терять больше нечего. Если они расстаются, то Футе незачем скрывать свой секрет. Он отыскал в кармане злополучный порошок — всё-таки он настоящий — и бросил под ноги Микото. Кристаллы блестят под светом, так что отчётливо видно — наркотики. — Я наркоман, видишь? Убей же меня. Ему стыдно за всё: за ложь, за грубость, за чувства. Он ничтожнее червя. В голове крутится лишь желание поскорее сгинуть, больше не мучиться, желание, чтоб Микото прекратил его страдания своей рукой. От безнадёжности Фута чуть ли не рвёт на себе волосы, ищет в глазах напротив злость, ненависть, презрение. Но этого нет. Ему страшно умирать. Как забавно: человек живёт так много лет, наполняет жизнь смыслом, учится, работает, влюбляется, тратит на это все силы. Но умирает за несколько секунд. Фута знает, что это будет быстро, и всё равно пугается, хочет сбежать, когда Микото... Вновь его обнимает. Почему? За что? Разве он не обещал убить, если Фута станет наркоманом? Не знает, не хочет думать. Он находит в себе силы лишь продолжить плакать и хвататься за Микото, словно в последний раз. — Не хочу умирать. — Голос срывается, Фута еле собирается с мыслями, еле говорит. — Не хочу... — Я рядом. Всё будет хорошо. — Пожалуйста, не бросай меня. — Фута прячет красное от стыда и слёз лицо, цепляется за Микото, как за последний свет в его жизни. Довольно громко — для человека, что эту жизнь и загубил. И всё же рядом с ним душе так тепло, так трепетно. Фута ни за что не уйдёт. — Я тебя люблю. Приторные, слащавые слова, которые и говорить тошно. Но Футу это не волнует, уже не волнует — уверен, что говорит их тому человеку. Самому важному и дорогому для него человеку. У Микото тёплые руки, почти что горячие, и Фута доверяет им своё больное сердце. Боится обжечься, осознаёт, что за человек перед ним, и всё равно — любит. Микото заглядывает в его заплаканные и уставшие глаза, будто не верит в услышанное. Как это — Фута, ещё и так смело признаётся в любви? Невозможно. Тем не менее целует, по-прежнему не выпускает из крепких объятий. Фута сам не хочет уходить. — Я тоже. Безумно. Влюблённый идиот. Хотя, что уж там — они оба идиоты. Фута ни на миг не сомневается в его словах, но ему так неловко за все эти слёзы и слащавости, за то, что он тут устроил. Микото дал ему время успокоиться, пригладил по растрёпанным волосам. Они оба ужасно устали, а сейчас надо искать выход из этого тупика, в который их загнали Котоко и семья Футы. Сдаваться он точно не намерен, но и вредить никому больше не хочет. — И что теперь? Я не хочу возвращаться обратно. Даже если сестра его очень любит и ждёт домой, он не сможет просто так всё бросить и уехать. От Котоко ещё можно избавиться, но от полиции — вряд ли. — Я сделаю всё, чтоб ты остался здесь. Так тепло. Правда это или нет, Фута рад это слышать, рад, что останется с дорогим ему человеком. После всего сердце действительно отдаёт болью, но больше не говорит Футе, что он связался не с тем человеком, зря доверил тому свою жизнь. Он тоже постарается всё уладить. Он в целом сделает всё, что в его силах, лишь бы остаться здесь, в объятиях Микото, в спокойствии и безопасности. Даже рука не дрогнет, если ради собственного счастья ему вновь придётся отобрать чужое.