Нирвана

Из-за лёгкого тремора Микото выронил бокал. В темноте вино превратилось в густую чёрную жижу, и чем больше он вглядывался в мрачное пятно на полу, тем скорее брызги принимали очертания крови. С того вечера Микото ломал голову над произошедшим, никак не мог собраться с мыслями и сосредоточиться на работе. Наверное, такой исход был предсказуемым: вечеринка в загородном доме, куча алкоголя, «элитных» гостей из криминального мира — кто-нибудь бы точно пронёс наркотики. Но как они попали к Футе, история до сих пор умалчивала. Почему его вообще должно это волновать? Ну, наркотики и наркотики. Это же не первый раз, когда Фута их принимает, а Микото не впервые с ними сталкивается. Тот оставался совершенно спокойным, с виду его даже ломка не мучила, и только Микото будто медленно ехал крышей из-за бесчисленного количества нерешённых дел и загадки, кто всё-таки пронёс на вечеринку психотропные вещества. В приоритете должна быть работа, а где-то на дне, на затворках — состояние Футы и другие мелочи. Но получалось ровно наоборот. Микото не помешало бы отвлечься или начать принимать успокоительные, чтоб отойти от рутины и с облегчением выдохнуть, да и просто восстановить душевное равновесие. Хотел разогреть еду — выронил тарелку; хотел немного выпить перед сном — разбил вдобавок и бокал. Микото не сразу понял, что за собой стоило прибраться, ещё где-то минуту смотрел на осколки и разлитое вино, слышал в голове звон стекла или колокола. Череп раскалывался, хотя он перед этим даже не выпивал ничего. Осколки — в мусор, вино вытер обычной половой тряпкой. Вроде бы от шума Фута не проснулся (и как ему вообще удавалось так крепко спать). Скажем, всего лишь небольшая оплошность, с кем не случается, верно? Стены этой однушки нещадно на него давили, и при этом съехать он никуда не мог: место предоставлено отцом, да и можно подумать, что в квартире побольше он не начнёт сходить с ума от скуки и тишины. Единственное, ради чего он возвращался в набившую оскомину пустую квартиру — это Фута. Ему не хватало постоянного места жительства, которое он мог бы назвать «домом». В старшей школе Микото возвращался в квартиру, где жил с сестрой и матерью, и его всегда там ждали с распростёртыми объятиями; сестра снова будет рассказывать про парня, в которого безответно влюблена, а на столе будет свежая выпечка, приготовленная мамой. И как можно было променять ясные весенние дни на мрачную дождливую осень? С другой стороны, если бы Микото не согласился работать с отцом, он бы никогда не встретился и не сошёлся с Футой — во всём нужно искать плюсы, пусть и очень сомнительные. Микото вернулся в комнату и залез под толстое покрывало. Насколько же он благодарен судьбе за возможность обнять хоть кого-то, за возможность просыпаться утром рядом с любимым человеком, а не в жестоком одиночестве, — в целом за то, что Фута просто есть. Микото приходил сюда, чтоб согреться; теперь, где Фута — там и его дом, и он будет всегда возвращаться к нему, сколько бы боли это ни приносило. — Что разбил? Всё-таки не спал, но голос казался сонным. Фута никогда не отказывался от объятий, Микото прижимал его, как огромную подушку, мягкую и уютную. Тяжело представить утро, в которое он бы не прилипал к Футе намертво и не тискал чуть ли не до смерти. — Бокал. Фута лениво обернулся к нему, почти уткнулся носом в шею; удивительно, как с настолько острым языком и ненавистью ко всему живому Фута почти таял рядом с ним, оставался совершенно безмятежным, прекрасно зная, чем по жизни занимается его возлюбленный. — Пить, и без меня? Вот уж что точно Футе запрещалось, так это алкоголь. Лечиться от наркотиков алкашкой — это как пытаться потушить пожар керосином. Вроде бы жидкость, но почему-то пожар всё никак не затухает. На его памяти не было случаев, когда бы ядрёная смесь из алкоголя и наркотиков не приводила к летальному исходу; конечно, во всём нужно знать меру, но... Нет. Футе нельзя пить ни при каких обстоятельствах. — Тебе от вина только хуже станет. — Правда? Фута еле ощутимо коснулся его губ, и это не могло не перетечь в ленивый поцелуй — когда обоим вроде бы и спать хочется, но они и поласкаться на ночь глядя не против. На его губах — кисловатый привкус из-за мефедрона, в целом Микото ощущает кисловатый запах, исходящий от него. Должно быть мерзко, наверное, — однако он только и рад вдыхать душок из перегара и наркотиков. Любимый человек не может пахнуть плохо. — Давай уже спать. Завтра Футе никуда не нужно, зато Микото опять переться на ненавистную работу. Тот льнёт к нему, словно в последний раз — Микото очень повезло с тем, что Фута тоже любит обниматься при любой возможности. От него не так уж и тяжело добиться знаков внимания, но иногда упрётся, как баран, и надо умудриться ещё найти к нему подход. Вряд ли Фута представлял, насколько много значила для Микото совместная ночь. И нет, он не про секс; в действительности интим интересовал его в последнюю очередь. Он сам себя продвигал как привлекательного парня с дорогими духами и толстым кошельком, но стоило партнёру узнать, как именно эти деньги зарабатывались, то он или она тут же магическим образом исчезали. Ну да, кому это нужно — связывать жизнь с человеком, который постоянно носил в кармане оружие и работал в борделях и казино; на их месте Микото бы тоже тихо свалил в закат. От кого-то из них он избавился сам, но это уже другая история. Это вправду самые долгие отношения в его жизни; хотелось, чтоб они оказались и последними. Прожить остаток дней вместе, умереть в один день — это его заветная мечта. Пока было возможно, он старался выжать из терзающей обоих любви все соки, старался ценить не только редкую и мимолётную радость, но и боль, которую они причинили друг другу за эти месяцы. Жизнь очень коротка, чтоб не ценить каждую её секунду, какой бы горькой и тошнотворной та ни была. Несмотря на его грязную работу, несмотря на запачканные в крови руки по локоть, Фута оставался рядом и полностью ему доверял. А ведь в начале чувствовал себя неловко, боялся, что ему причинят вред, но в итоге привык к совместной жизни с Микото, стал совсем открытым и уязвимым. Может, где-то подсознательно страх до сих пор отложился, всё-таки нелегко от него избавиться. Но пока Фута принадлежит ему и делится своим теплом, Микото будет оберегать его любой ценой. Но идиллия продлилась недолго. Сквозь полудрём Микото расслышал звонок и уже мысленно проклял человека, который так нагло дёргал его перед сном и отвлекал от «важных дел». Рабочие часы давно кончились, у него заслуженный отдых, но обязательно кому-то надо трезвонить на ночь глядя. Вместо номера назойливой коллеги Микото увидел контакт ****** — он почти и забыл про своего «наставника», ибо тот позвонил пару раз за всё время, видимо, тоже не особо беспокоился о своём подопечном. Взрослый человек, пусть сам справляется, в конце концов. Но что ему могло понадобиться настолько поздно? — Сейчас вернусь. Так не хотелось покидать уютную постель, но он потом мог спокойно вернуться обратно. Всего лишь один звонок, можно сделать исключение. Микото вышел на балкон, закурил, выслушивая какую-то очень длинную подводку к делу — если там вообще было дело, — и сто раз пожалел, что решил взять трубку. У ****** ужаснейшая привычка очень долго и нудно рассказывать про одно и то же, в основном про отвратительных клиентов в баре, сорта алкоголя и прочую муть. Дым от сигареты увлекал больше, чем голос «старого» знакомого, так что Микото быстро потерял нить разговора и занимательной истории. — Я тебя отвлекаю? — Микото выдохнул ещё одно тонкое облако дыма. «Нет, конечно, не отвлекаешь, мне же после работы совсем не нужен отдых». Но ****** хотя бы понял, что его подопечному бесконечная болтовня неинтересна. — Чем занят? — Чем я могу быть занят в час ночи? — Уж точно не сном. Микото же вообще спать не нужно, он круглосуточно работает, заряжается энергией солнца или пьёт кровь коллег — в общем-то выбрать нужное. — Я дома с любимым человеком. Что мы ещё можем делать? Немного приврал — между ними не было ничего, кроме поцелуев. Просто воспользовался возможностью похвастаться удачными отношениями, ибо к своим сорока годам ****** так ни с кем и не сошёлся, да и не то чтоб собирался когда-нибудь сойтись. Ну, и щепотку неловкости в этот разговор стоило подсыпать, чтоб Микото больше не звонили и не отвлекали по пустякам. — Всё ещё тем рыжим балуешься? «Балуется», как будто речь шла про игрушку. Микото был убеждён, что это не просто интрижка, и подобный вопрос его без малого оскорблял. Наверное, в глазах ****** он всё ещё оставался подростком-кутёжником, у которого в голове ветер, а в постели каждую ночь новый партнёр, — вот только прошло уже несколько лет, и пора бы выкинуть эту дрянь из головы. Касалось обоих, если что. — Я не «балуюсь». Что нужно? Я уже спать собирался. — Что-то я отошёл от сути. — Как будто там изначально была какая-то суть. — Это касается твоего отца. Отца...? И что же такого Микото ещё про него не слышал? Ну, как бы там ни было, про старика он почти не вспоминал — с ним после переезда он ни разу не связывался. У отца никогда нет времени, да и про существование старшего сына он начал медленно и верно забывать, лишь иногда доставал того из дальнего ящика и стряхивал пыль, вспоминал, так сказать, «по праздникам». — Да ну? И что? — Хотел предупредить, что он тоже в Наре. Пепел с конца сигареты упал вниз. Только, блять, не это. Неважно, что отец забыл здесь, Микото волновало совершенно другое. Если он узнает про то, что они с Футой всё это время жили вместе, то наверняка придёт в ярость или разочаруется в своём старшем. Микото всё время скрывал, что делил оплаченную съёмную квартиру с другим человеком, и ладно бы другой человек, но он и про свои отношения «успешно» умалчивал. Никто из коллег ничего не знал про его личную жизнь, да и все сто процентов думали, что Микото менял девушек как перчатки. Отец всё же ожидал, что сын найдёт себе девушку к двадцати пяти. Заведёт семью, принесёт пользу обществу, реализуется как мужчина и ответственный отец. Но, к счастью или к сожалению, пока что Микото реализовался лишь как распиздяй и лжец. — ...И что он здесь забыл? — Налаживает отношения? Не знаю. Меня его дела не касаются. — Зато Микото его дела касались непосредственно — как потенциального продолжателя этой треклятой конторы, состоящей из одних крыс и опущенных жизнью людей. Микото к ним относился... Просто относился. И ему очень повезёт, если судьба не сведёт их с отцом дороги и не заставит неожиданно столкнуться лицом к лицу: тогда уже убегать будет бессмысленно. — Тебе следует быть осторожнее. «Осторожнее» — «желательно, не попадаться на глаза». Микото уже и подзабыл, каков отец в гневе — всё-таки, несмотря на природное раздолбайство, Микото научился выходить сухим из воды. Не без ила и песка в лёгких, куда ж без этого, но выбирался хотя бы живым и без единой царапины. Ох, любимая шарманка с чёртовым подвалом. Навевает воспоминания. Когда конкретно закончится поездка, он понятия не имел. Может, она затянется на полгода, на год; обычно на такой долгий срок его никуда не отправляли, но на этот раз могли сделать исключение, если он себя уж очень блестяще проявит. Только ему начало нравиться в этом городе, как всё резко пошло под откос; он и не против остаться в Наре подольше, красивый город, красивые достопримечательности, но лишь при условии, что отец никак не будет вмешиваться в его личную жизнь. Не надо же ставить крест так рано? Может, отец ни о чём не узнает, либо же просто забьёт, потому что есть дела поважнее непутёвого отпрыска. Микото достаточно взрослый, чтоб решать свою судьбу самостоятельно и впускать в неё тех людей, которые вызывают у него доверие. Если он будет во всём подстраиваться под отца, то очень быстро превратится в бездушную марионетку без собственных желаний и целей в жизни. — Что ж, спасибо за предупреждение. Правда, поможет ли ему это предупреждение — вот вопрос. Руки дрожали от холода и желания выбросить телефон с балкона и больше никогда ни с кем не связываться, но Микото лишь устало выдохнул и прервал звонок; провёл ещё пару минут на балконе, тупо пялясь в пустое чёрное небо — проветривался, чтоб плохо не стало на полпути. «Не надо делать из этого трагедию». Вот только всё резко и разом навалилось: предупреждение Котоко, Фута под наркотиками, теперь ещё и тень отца нависала над ним, и нельзя было предугадать, когда что-либо из этого окончательно разрушит Микото жизнь. Свет давно потушен, а Фута уже сопит в постели. Даже не заметил, что Микото вернулся обратно; будь он совершенно один здесь, точно бы ещё несколько минут ходил по комнате и пытался бы унять волнение, но понимал, что Фута тоже хотел отдохнуть и выспаться, поэтому шуметь нельзя. Видя его таким расслабленным и полностью беззащитным, Микото не мог не послать к чёрту все мысли о неудачном дне и возможных последствиях его вранья. Почему он должен думать об этом? Почему ему вообще должно быть не плевать? Для него сейчас не было ничего важнее Футы, и когда он говорил «ничего», именно это и имел в виду — никто и ничто не представляет для него интереса. Футе не следовало знать. Микото не желал говорить про семью, как и сам не желал лезть в родословную Футы. Разве не главное, что они друг другу — самые близкие и дорогие люди? Почему их должны волновать чужие отцы и матери, сёстры и братья? Они ведь не принимали участие в их отношениях, но всё равно умудрялись мешаться и напоминать, что у Микото не было и не будет жизни обычного, не связанного с криминалом, человека, и он мог лишь мечтать о тихом размеренном существовании рядом с любимым. Избавиться бы от этой грязной фамилии.

***

— Ну и, снова к своим шлюхам? Фута не использовал это как упрёк — просто поддевал Микото из-за его работы в борделе. Он только выполз из ванны; сонный, с растрёпанными волосами и мутными глазами. Он до сих пор пытается прикрыть правый глаз рукой при любом удобном случае, тот ведь всё равно плохо видит и выглядит отвратительно, но для Микото в этом нет ничего мерзкого или неприятного. — Они не «шлюхи», а мои работницы. — Да-да, я знаю. Из-за холода губы трескались, так что приходилось их мазать гигиеничкой. Микото сто раз пожалел, что последние дни вместо неё использовал обычную помаду — кожа пошла ужасными мелкими рубцами. Фута «подкрался» к нему и лениво уткнулся в спину — это даже не похоже на объятия, просто вялая попытка хоть как-то проявить привязанность, всё ещё неловкая. — Без тебя так скучно. — Микото не делал ничего такого сверхъестественного, чтоб Футе с ним было интересно или весело; впрочем, он целыми днями сидел дома либо шастал по магазинам, а сейчас и вовсе никуда не высовывался — по сравнению с этим любой бессмысленный разговор будет увлекательным. — Обними меня. — Чего вдруг? Фута несколько дней назад плевался от всех этих слащавостей, а теперь не стеснялся лезть сам. К чему смущаться, серьёзно — они ведь обжимаются только дома, а не на глазах у всех, да и между партнёрами не должно быть такого понятия, как «стыд». Чего стыдиться, и вправду? Они столько всего прошли, что по сравнению с этим секс кажется детским лепетом, а поцелуи и объятия уж тем более. — Обними. — Как ты себя чувствуешь? Нигде не болит? Температура? — Я здоров. Всего лишь неудачная шутка. От Футы действительно тяжело добиться нежности, в основном это Микото к нему приставал с одними и теми же просьбами. Это неплохо. Бывают же люди, которые вообще не любят тактильность и сразу шипят, если к ним прикоснуться, так что с Футой ещё можно попробовать договориться. Ну и как тут отказать? Конечно, Микото обернулся и обнял его. Надо пользоваться возможностью, пока позволяют, иначе потом Футу потискать не удастся — будет ворчать и говорить, что он не игрушка, и жамкать его не надо. Микото даже объяснить не может, откуда у него такое непреодолимое желание мусолить Футу и перебирать его волосы. Это ощущается таким умилительным действием, аж блевать хочется. Лишь благодаря таким банальным и мелким знакам внимания Микото держался на плаву и не сходил с ума от накопившихся забот, задач, которые надо было обдумать на сто раз и каким-то магическим образом решить. Не существует ни времени, ни других людей, ничего — только он и единственный человек, что должен его волновать; минута, пять минут — это сущее ничего, капля в море бесконечности вселенной, да и в целом для человеческой жизни значит очень мало. Работа научила ценить его каждый день, а Фута научил ценить даже самые короткие мгновения. — С тобой точно всё хорошо? — Вчера у меня подскочило давление. Но всё хорошо. Вчера? И он ни слова не сказал? — Ничего серьёзного. Забей. Может, Фута считал это чем-то «неважным», потому что Микото и так работа замучила, а домой он возвращался уставшим и полностью истощённым; но каким бы раздражённым или утомлённым он ни был, у него всегда находились время и желание на партнёра. Микото любит исходящее от него тепло, любит трепать спутанные волосы, но ещё больше любит, когда Фута полностью здоров и открыт перед ним. — В следующий раз скажи об этом, ладно? Как взрослые люди, они должны научиться говорить словами через рот. Это занимает время, и он это прекрасно понимает. Пусть для него это и самые продолжительные отношения, это всё ещё три жалких месяца, если не считать год лихорадочной зависимости перед ними. Если понадобится, он будет ждать и год, и два, когда Фута наконец доверится ему всем телом и душой. Микото касается пальцами его лба, проверяет температуру. Видеть, как Фута от него отстраняется и молча отводит взгляд, разочаровывает лишь больше; хочется оказывать ему знаки внимания, заботиться, но получается из рук вон плохо. Микото действительно умеет только разрушать, но не собирать по мелким осколкам обратно. Бесполезно — он тоже отходит, но не теряет сдержанной улыбки: Фута ведь должен понимать, что ему не всё равно, даже если это ощущается неискренним и натянутым. — Мне уже пора на работу. Позвони, если что-нибудь случится. Те же лица, та же работа — этому ни конца ни краю нет. Микото здесь нравилось чуть больше, чем в предыдущем баре: тут сравнительно тише, народу меньше, а соответственно с конченными пьяницами не нужно было сталкиваться по десять раз на дню, да и само заведение не в китайском квартале (к счастью или к сожалению, так повелось, что китайцев он не жалует). А главное — не приходится вставать в четыре утра и соответственно работать до позднего вечера, довольно человеческие условия, как для общества, где о человечности думают в последнюю очередь. Нравился ли ему здешний коллектив? Ну... Это и коллективом сложно назвать. Насколько барменов, о которых он знал только имена — и то с бейджика — и девушки лёгкого поведения, если это не будет звучать унизительно. Никому тут нет дела до других, каждый занимается своей работой, а Микото надо всего лишь следить за ними и посетителями. Для человека с ярлыком «менеджер» он относится к работе крайне непрофессионально. Пишет отчёты, ругается с клиентами, мается хренью — в общем-то рутина. Только сел на диван в главном зале, как вокруг собрались местные девушки; они всегда собираются толпой вокруг него и пытаются пожаловаться на жизнь, на приходящих сюда пьяниц и клиентов. Микото, честно, настолько плевать на их лепет и попытки привлечь внимание; он откинулся на спинку дивана и закурил, хотя ему столько раз уже сказали, что не надо здесь курить. «Чувствует себя крутым», — наверняка думают другие работники, что наблюдают эту картину ежедневно. «Как же я хочу домой», — думает Микото и вновь выдыхает дым куда-то в потолок. Напрягает лишнее внимание, а попытки подлизаться он не выносит от слова вообще. Неважно, будут это прекрасные женщины, которые вешаются на него из-за привлекательной внешности и набора ХY хромосом, или мужчины, которых интересуют чисто деловые отношения и статус; все раздражают одинаково. Пожалуй, это ему в Футе и приглянулось: это за ним нужно бегать и добиваться его, сам он никогда не начнёт липнуть и пресмыкаться, даже в отношениях больше хочет быть любимым, чем любить в ответ. Вокруг одни слухи о крысах, незаконной деятельности и отмывании денег — и почему-то обо всём этом Микото слышит в борделе, от девчонок в коротких юбках. А чем ещё им интересоваться, если не сплетнями? При желании можно на кого угодно нарыть компромат и покопаться в чужом грязном белье, только кому это нужно? Хотя иногда Микото выносил что-то интересное из их пустой болтовни. У них странная привычка — собраться вокруг менеджера на огромном диване и бесконечно о чём-то щебетать, впрочем, это скорее Микото неудачно оказывается среди них и греет уши, а не наоборот. Как же в этом борделе уныло. После открытия Микото ушёл разбирать отчёты в своём скромном кабинете, и когда он говорит «скромный», то имеет в виду жалкую каморку, где по ощущениям сдохла не одна крыса. Даже дивана нет, только пустые шкафы, понурый стол и паук в дальнем углу. «Паучок, только ты меня понимаешь», — говорит ему каждый раз Микото и тихо наблюдает за плетущейся паутиной. Единственное интересное занятие в этом тухляке. Работа в действительности помогает отвлечься от других забот. Некогда загоняться и ненавидеть себя, потому что надо заполнять отчёты, размышлять — попросту нет времени на рефлексию. Тиканье часов, шарканье ручки — почти полная тишина. Но её прерывает резкий звонок. Ожидаемо, это ******, и почему-то ему нужно обязательно отвлечь Микото от важных дел, чёрт бы его побрал. Приходится ответить чисто из вежливости. Или из интереса — чем на этот раз удивит его давний «друг». — Я на работе. — Извини. Сильно занят? — Пока не особо. Умолчит про кучу бумаг, с которыми неплохо бы справиться до обеденного перерыва, а желательно вообще за час. — Что ж, не буду тянуть. Твой отец передал, что хотел бы тебя видеть. «Ну вот только не начинай». Последнее, что он хотел бы сделать здесь, так это встретиться с отцом. Номер есть, пусть позвонит, раз ему сын настолько небезразличен, но нет — надо обязательно передать через кого-то левого, а не сказать сыну обо всём напрямую. — А почему бы не сказать это лично мне? Я, вроде бы, номер ещё не сменил. — Он всего лишь хотел бы. Не факт, что вы там вообще встретитесь. — Ну, отлично. Правда, это не ответ на его вопрос, который был поставлен вполне ясно и понятно. — Устал? Внезапно сменить тему — в его духе. Но это не значит, что Микото резко выкинет из головы недавно сказанное; после звонка он точно будет ломать голову над тем, что по итогу делать с отцом и как не попасться ему на глаза. — Последние несколько дней в жизни какой-то пиздец. — Из-за твоего пирата? «Пирата», как же. Скорее, конченных людей, которые их двоих окружают. — Даже если от него одни проблемы, я всё равно чувствую себя гораздо лучше в отношениях. Может, «пират» временами и раздражает, поступает совершенно необдуманно и по-детски, но это всё ещё человек, которого Микото так не хватало. — Не начинай. Я тебе не любовный советчик. Никакие советы ему и не нужны. Точно не от мужика, который к сорока годам так и не нашёл себе никого. Микото явно преуспел — по крайней мере, нынешние отношения кажутся ему крепкими, и ему в ближайшее время точно не надоест. — Я уже последовал твоему совету в самом начале. И что в итоге? Не сказать, что совет оказался бесполезным или не сработал. В каком-то смысле совет «накачать наркотой, тогда он сам всё захочет» помог, но с некоторыми оговорками, с довольно тяжёлыми оговорками. Никто не заботился о последствиях: ****** видел в этом лишь развлечение или своеобразное «шоу», а Микото думал не головой, а головкой. В общем-то оба долбаёбы. — У тебя своя голова на плечах должна быть. — Верно. Я виноват. Бесполезно оправдываться, тем более перед ******. Он всё прекрасно знает, да и, скорее всего, поддерживает, иначе бы в его голову и не пришла настолько гнусная идея. Вот только вряд ли он ожидал, что всё уйдёт дальше постели, что интерес Микото был куда глубже секса на одну-две ночи. Шутка затянулась. — Похоже, кто-то влюбился. — Как будто раньше было непонятно. — Ну, ты молодой. Развлекайся, пока возраст позволяет. И вот снова Микото сталкивается с тем, что гомосексуальность — просто-напросто «развлечение». Нет, в целом, кто-то действительно находит развлечение в гей-клубах и однополых отношениях на стороне. Как говорится, нагуляются, наебутся, а там уже и о семье задумаются, станут «адекватными» людьми. И Микото кажется, что он вправду... Нагулялся. Его ежедневно окружают красивые девушки, да и парни тоже ничего, но всё, о чём он думает, это Фута. Где заканчивается здоровая любовь и забота о партнёре, а где начинается болезненная помешанность и попытки построить жизнь вокруг одного единственного человека? Конечно, старшие ждут, что Микото либо станет убеждённым холостяком, либо «повзрослеет» и заведёт семью. На то, чего хочет сам Микото, как-то плевать, да и не то чтоб они должны были об этом заботиться, верно? Это его выбор, кем быть и чем заниматься в будущем. Он всё-таки даже не знает, совпадают ли его интересы с интересами Футы; пока Микото считает его единственной звездой, что светит ему на мрачном небосводе, тот, может, просто хочет потрахаться и разойтись в скором времени. — Слушай, это же тяжело, наверное. Ну, быть геем. — Пока за это не бьют, то нормально. Люди в Токио парады устраивают с радужными флажками, они не настолько отсталая страна, чтоб избивать за однополую любовь и трансвестизм (или чем там эти существа занимаются). Не нравится ему такое заявление, что геям живётся трудно. Всем трудно, всем тяжело, зачем кого-то выделять? — Да я не об этом. Чтоб один стоял — это уже праздник, а тут два... Так, значит, в этом дело. — Ну... Мы же пока молодые. — Ладно. Забудь, что я сказал. — Да он с радостью забудет, если только эта неудачная шутка не отложится где-нибудь на затворках. — Но правда, пересмотри свой взгляд на отношения. У тебя до сих пор ветер в голове. — Конечно-конечно. «А может хватить наставлять меня, как мне жить и с кем встречаться?» Пусть у них и не такие натянутые отношения, как с отцом, Микото не осмелится прямо сказать о своих мыслях. Он уже достаточно «открылся», когда заявил об отношениях с парнем, а дальше последует чистая наглость с его стороны. ****** не обязан выслушивать про его любовные похождения, тем более это не бесплатные уши, на которые можно присесть и поплакаться им по пьяни в надежде на поддержку. В конце концов, он должен разбираться со всем самостоятельно. Звонок окончился, а Микото по привычке в задумчивости уставился на дальний тёмный угол, где уже несколько дней паук плетёт свою паутину и всё никак не закончит. Жаль, что он не может жить, как это ничтожное крошечное создание. К слову, а где...

***

По неудачному стечению обстоятельств Микото проспал на работу. Неудачное стечение обстоятельств — «в обнимку спать очень тепло и удобно, а будильник вообще не слышно». Это не первый раз, когда он не смог встать по будильнику, потому что хотел понежиться с Футой подольше, а затем собирался на ходу, как ошпаренный, позабывал вообще всё, зато не забыл потискать Футу перед уходом — это самое главное. С декабрём заметно похолодало, хотя сегодня только третье число. Как назло, Микото вынужден работать в выходные, потому что некому подменить; мог бы спать до самого обеда, а не плестись в этот ёбанный бар, но надо, надо через силу. Оставалось пятнадцать минут до работы, он точно успеет, всё схвачено (на самом деле нет), нужно только дойти — но как же хочется свернуть к какому-нибудь ближайшему прилавку и нарочно опоздать. «Извините, были важные дела, не мог приехать раньше», — соврал бы без зазрения совести со стаканом горячего кофе в руке. Именно зимой воздух отчего-то кажется свежим, получается дышать полной грудью. У Микото не так много времени и желания наслаждаться природой, ибо есть более срочные и важные дела, да и сейчас он вроде как спешит. Тем не менее он остановился посреди улицы, осмотрелся по сторонам; ничего особенного: всё такой же незнакомый и неизведанный город, люди, что спешат на работу, птицы на ветках почему-то молчат. На улице уже светло, по-синему светло — когда небо выглядит туманным и прозрачным одновременно, а солнце совсем не светит. Отчего-то беспокойно. Внезапно взгляд цепляется за неприметный столб, весь обклеенный объявлениями о поиске работников, с номерами и адресами. «Какая старомодная реклама». Но внимание Микото привлекли не просто какие-то бумажки, а листовка, на которой была фотография с до боли знакомым лицом. «Пропал молодой человек, двадцать лет, рыжие волосы и средний рост». Наверное, просто показалось... Но Микото подошёл к этому столбу, вчитался в объявление повнимательнее. С утра мозги не варят от слова вообще, и осознание приходит не сразу. Какое нахрен объявление о пропаже? Спутать человека, которого видишь каждый день и с которым без малого спишь, с кем-то левым — тяжело. Никому из прохожих нет дела до этой свежей листовки, совершенно никому нет дела, что пропал человек; пока это не ребёнок, вряд ли кто-либо пальцем о палец ударит. И всё-таки Микото пытается содрать листовку, шкребёт ногтями, но оставляет лишь полосы и редкие царапины. Чёрт, приклеена намертво. Да, Фута пропал. Для своей семьи он должен быть мёртв. Наверняка объявление напечатали родственники и распространили во всех возможных городах, и на что только надеялись? Внизу было указано два номера, куда можно позвонить и сообщить о «находке», и один из них Микото прекрасно знаком. К этому приложила руку Котоко. Эта сука всё никак не уймётся. Непонятно, кто ей помог тогда выбраться из подвала, но Микото успел на сто раз проклясть этого человека. Когда уже до этой дуры дойдёт, что бесполезно играть в героиню и для своего же здоровья ей лучше сдаться? Не получилось убить её в первый раз — получится во второй. Как бы то ни было, Микото сделал снимок объявления, позже позвонит на второй номер. Вряд ли это что-то исправит, но попытаться стоило — хотя бы узнать, о чём там семья Футы думает. Пропал, да. Забавно. Вырвать бы это объявление с корнём и заодно оторвать руки Котоко, что снова суёт нос не в своё дело. Если бы Микото попытался отыскать её чуть раньше, может, сейчас бы не забивал голову ненужным мусором, жил спокойно и безбедно; этой занозе постоянно нужно вылезти в самое неподходящее время, хотя стоило ожидать, что она вернётся очень скоро. Микото сам ничего не предпринял, когда та впервые позвонила с номера Румери. Это, как минимум, странно, но с этим он разберётся потом. Опоздал на работу, ни перед кем не извинился, потому что обойдутся. Обычная рутина: проверка персонала, открытие, ничего особенного. Как же это всё бесит. Должен думать о работе, но попросту не может настроиться, что уж там — его будто передёргивает от осознания, что снова надо всё разгребать, откладывать отчёты, волноваться. Каждая секунда на счету. Он не может так легко сорваться с работы, ибо это не «весомый повод» для прогула, а коллеги отвлекают и не дают сосредоточиться на чём-то важном лично для него. Всё как обычно: бар живёт своей жизнью, девочки обсуждают очередную повестку дня и хвастаются дорогими украшениями, а за барной стойкой прибираются и расставляют алкоголь. Ничего со вчерашнего дня не изменилось, никто и не знает, о чём Микото думает прямо сейчас. «Вы сегодня выглядите мрачнее обычного». А ведь он просто не успел нормально накраситься. Только придя в собственный кабинет он может расслабиться, закинуть ноги на стол и закурить, но вместо этого подолгу рассматривает одно и то же объявление на телефоне. Перечитал его на сто раз, засмотрел фотографии до дыр. Почему-то пытается тщетно убедить себя, что обознался, и у него просто, скажем, потихоньку едет голова и гниёт мозг. «Кому нужно искать Футу, серьёзно... Уже ведь месяц прошёл, про него бы давно вспомнили». Страх? Тревога? Нет, совсем нет. Почему он должен бояться этой идиотки с синдромом справедливости? Как и Фута, она когда-нибудь перерастёт эти наивные понятия о мире, перестанет бороться, мозги встанут на место. Ему не страшно, не страшно даже за Футу, что ни о чём пока не подозревает — его просто это вымораживает и доводит до нервного тика. Прямо как настенные часы — тик-так, тик-так. Пальцы леденеют, сердце почти готово остановиться, но Микото решается позвонить на второй номер, указанный в листовке. «Ты идиот, только зря потратишь время и сделаешь лишь хуже». Глупо надеяться на какой-то конструктивный разговор с родственниками Футы; он прекрасно знает, насколько люди могут отчаяться и сойти с ума, когда теряют кого-то близкого. Даже если он жив и почти полностью здоров, как им это донести? Что Микото нужно сказать, чтоб ему поверили? «Ваш сын-брат у меня, хотите верьте, хотите нет»? Долгие и томительные гудки. «Ну давай, отвечай же, кто бы там ни был». Он стучал ручкой по бумаге, готовился записывать что-нибудь важное, если это вдруг понадобится; ожидание только больше выводит из себя, и если его заставят ждать ещё хотя бы секунду... — Ало? Добрый день? Голос женский. Похоже, сестра. — Я звоню по поводу объявления. — Не будет ходить вокруг да около. Именно это ведь девушка и хочет услышать: что с её братом и где он сейчас. — О пропаже человека. Слово «пропажа» скрипит на зубах, но он старается сохранять размеренный и ничем не обеспокоенный тон. Она ведь не бросит трубку сразу, как узнает его голос? В её интересах узнать все подробности и докопаться до правды, и Микото готов с этим охотно помочь — при условии, что семья Футы больше не будет его преследовать. Он сам от них ушёл, вроде ясно и понятно дал знать, что больше не хочет иметь ничего общего; сменил номер, собрал вещи и уехал, к тому же бросил учёбу. — Это вы Микото? — Всё-таки узнала. Удивительно, голос не заплаканный, не дрожит и не срывается — она говорит совершенно уверенно и стойко. — Что ты сделал с моим братом? Наверняка Котоко наплела ей всякого бреда. Не такая уж она и святая, если играет на чувствах чужих родственников. Скорее всего, там были рассказы в духе «Футу похитили, Микото тиран, надо его за решётку» — ну, и прочий детский лепет. Глубокий вздох, очередная попытка удержать себя в руках. Микото и не имел ничего против его сестры, она хорошая женщина, и на её месте он бы тоже рвал и метал, если бы его младшая сестра уехала в неизвестном направлении без каких-либо внятных объяснений. Фута до этого был почти домоседом, никаких пьянок-гулянок, естественно, у неё в голове не укладывается, как такой хороший парень мог по-тихому свалить и оставить родственников в бесконечных догадках. Это был лишь вопрос времени, когда они обратятся в полицию, но почему же раньше этого не сделали? А если бы он уже умер, что тогда? — С ним всё в порядке. — Из-за тебя он так сильно пострадал. Ты его убил? Только этого не хватало. Глупо отрицать, что Фута когда-то давно (или не так давно) пострадал из-за тупости Микото, но не стоит забывать, что «инвалидом» его сделала Котоко. Её об этом никто не просил. Или сестра не знала, что её ненаглядного брата избила эта психопатка? — Как я мог его убить? — Это правда? Что вы... — Что мы? Друзья? В первую встречу он представился просто другом, и лучше ей не знать, что Фута променял семью на какого-то случайного парня. В любом случае Микото никого не убивал, точнее, не убивал именно этого человека — здесь его совесть полностью чиста. — Ты во всём виноват. Мой брат испортился из-за тебя. Это даже отчасти смешно. — Может, он всегда таким был. Я всего лишь помог ему раскрыть свои худшие стороны. Девушка и представить себе не сможет, какая беспросветная тьма тараканов ползает в мозгах её брата и отравляет его до самых костей. Он не испортился, он таким и был. Обожал зависать в казино с друзьями, всегда мечтал пить, курить и трахаться — и это не худшее, о чём он думал. «Очень жаль тебя разочаровывать, но твой брат далеко не пай-мальчик». — Если сегодня вечером не докажешь, что с ним всё в порядке, я подам заявление в полицию! И что же ты там напишешь, дорогая? Она его совсем за придурка держит, иначе это и не объяснить. Доказательства предоставить легко. Правда, в каком виде их лучше преподнести? Фотографии, звонок? Придётся обсудить всё с Футой после работы, вряд ли он откажется немного «помочь». В его же интересах остаться здесь и отвязаться от семьи, с которой он давно оборвал все контакты; Микото и не против, если он продолжит с ними общаться: это ведь родные сестра и отец, — главное, чтоб ему в голову не вдарило желание вернуться к прежней бессмысленной жизни. — Проще простого. — Я жду до двенадцати ночи. Звонок прервался. Почему-то сердце до сих пор болит. Фута же не откажется от того, что у него сейчас есть? Если сестра убедит его стать «нормальным», продолжить ненавистную учёбу, и он снова согласится ходить у отца по струнке смирно... Микото точно это не простит. Это сродни предательству. У него новая «семья», от которой так легко отвязаться не получится, и Микото его из-под земли достанет. Куда бы Фута ни пошёл, кем бы в будущем ни стал, это всё будет принадлежать их компании. Это всё будет принадлежать Микото. — Фута, я дома. Тихо. Непривычно возвращаться в настолько пустую квартиру, но Микото сейчас волнует не тишина и не пустота. Где этот чёртов Фута, когда он так нужен? Второй день подряд от него никаких звонков. «Извини, я забываю об этом». Как можно забыть про единственного близкого человека — загадка. Микото делает ему медвежью услугу, когда звонит по сто раз, но трубку никто не берёт; идут бесконечные гудки, начинает порядком раздражать. «Ладно, может, он ушёл в магазин». Фута нередко выходил из дома купить алкашку или сигареты в ближайшем магазине, так что он вполне мог совсем скоро вернуться, надо только подождать. Микото не переодевался на случай, если придётся всерьёз пойти его искать: так и сидел в гостиной в куртке и уличной одежде, ну, хотя бы обувь снял. Перед уходом Фута выключил везде свет, оставил только телевизор; по новостям рассказывают про какой-то футбольный матч, но взгляд намертво прикован к экрану телефона. Девять вечера. Тридцать минут, тридцать одна, тридцать две... Сейчас точно позвонит. Или сейчас? Ещё пару секунд... Он ведь должен перезвонить. Микото набрал номер уже несколько раз в надежде услышать что-нибудь кроме гудков, но теперь вместо них он слышит голос телефонного помощника: «абонент вне зоны действия сети». Где этот ублюдок шароёбится? Он бы давно вернулся, если бы просто ушёл в магазин. Села батарея? Да чёрт знает. Но это уже не смешно. Где его искать — тоже неясно. Микото вышел из дома, походил вокруг, позвонил ещё раз — тот же ответ. Будет бегать по магазинам и барам — точно не успеет к часу Икс. И если б Фута хоть какую-нибудь весточку оставил, что уходит туда-то и туда, но он не удосужился даже написать короткое сообщение. Пропал без какого-либо предупреждения. Выходит, теперь для Микото это тоже — «пропавший человек»? Никакой весточки... Он просто испарился. Микото правда в глубине души надеется, что волноваться не о чем: Фута вернётся домой, как обычно, и они уладят все дела. Руки дрожат на холоде, и он отчаянно нажимает на один и тот же номер, вдруг повезёт, вдруг на том конце ему ответят. Когда-нибудь. Кто-нибудь. Почему-то ужасно холодно. Микото шатает из стороны в сторону, хотя он полностью трезв, полностью в здравом уме. Но отчего-то «здравый ум» до краёв наполнен тревогой и ощущением, будто его попросту кинули. «Не может такого быть, ты себя накручиваешь». Сегодня утром ведь всё было в порядке, и вчерашним вечером тоже. По крайней мере, он так думал. И думает до сих пор. «Зачем ты так стараешься, если никто это не ценит?» Может, его правда бросили. Тяжело в это поверить, и Микото по-прежнему не теряет надежды, что ему когда-нибудь ответят на звонок. Абонент всё ещё недоступен, а руки всё ещё мёрзнут. Хочется развернуться и оставить поиски; Фута же взрослый человек, сам найдётся. А если он уже дома, просто Микото об этом не знает? Толпы людей проходят мимо, и он сам сливается с толпой; неоновые вывески разрежают тёмное небо — крутят какие-то попсовые песни и рекламу очередной игры «точно-не-казино», глаза разбегаются в попытках зацепиться за один единственный баннер, но по итогу всё застлано яркими красками. Никому из прохожих нет дела до других, ничего не меняется. Микото стоит где-то в центре улицы, не может и двинуться; падает мелкий снег, и на потухшем экране вместо знакомого номера видны только узорчатые снежинки. Вокруг светло, словно днём, но небо по-прежнему остаётся бесконечно чёрным. Действительно, декабрь. Казалось, что лишь недавно началась осень, пожелтели и опали листья, — а сегодня уже падает снег, падает и сразу тает на городских улицах. Дыхание тяжелеет из-за холода и засевшей в лёгких тревоги; понимает, что стоит здесь и попросту теряет время, но свежий снег, совершенно пустое и вечное небо так притягивают его взгляд и душу. Так холодно. Хочется взяться за руки, как и всегда — от Футы до сих пор веяло призрачным теплом и уютом. Тем самым утренним стаканом кофе, запахом пожухлых листьев после осеннего дождя; и всё это будто протекло меж пальцев и превратилось в снег — прозрачный и уязвимый. И чего же он всё это время добивался? Кто-то в такое позднее время раздаёт листовки. Микото уже никуда не торопится, даже, честно, и не надеется ни на что; он мельком взял объявление, но только пригляделся — узнал то же самое лицо. «Пропал человек». Да какого чёрта? Судьба явно испытывает его терпение, да ещё так вовремя подкидывает эти грёбаные листовки. «Вспомни, ради чего ты всё это делаешь». Миг назад он был готов опустить руки, потому что это всё казалось бесполезным. Фута не отвечает, а время почти на исходе, что он может сделать? Его трясёт, но уже не от холода — от того, что все эти блядские крысы высасывают из него последние соки. Что Котоко, что Фута, что его долбанутая сестра — сука, пропадите все пропадом. Он возвращается к тому человеку, что раздавал листовки; сделал одолжение — выхватил объявления и начал рвать на клочки, не слыша, да и не желая слышать возмущения. Сошёл с ума? Может быть. Но за падающими снежинками последовали куски бумаги, которые будто разорвал зубами бешеный зверь, а на очереди был этот перепуганный и замёрзший до кончиков пальцев парень. — Чтоб я тебя с этими листовками... — Злость настолько прилила к мозгу, что он и не сразу узнал человека перед собой. Это было отчасти ожидаемо. — Ты же... Эти золотистые волосы он узнает из тысячи. И, правда, это он, и он тоже узнал Микото: тяжело не узнать человека, который лишил тебя работы и приложил головой о стол. Оба не могут решить, смотреть друг другу в глаза или на порванные листовки. Кто-то из прохожих уже явно заинтересовался этим спектаклем: не каждый день увидишь, как люди на улице готовы чуть ли не глаза выцарапать от ненависти. Микото правда держится, чтоб не задушить этого ублюдка прямо здесь. Как его там? Рю? Может, Рюо? Кого волнует? — Ты и правда ебанутый, — заключает тот и прячет замёрзшие руки в карман. Ему словно и дела нет до этих объявлений. — Тебе заплатили за это? Какого чёрта вы вообще затеяли, вы двое?! Или трое — если считать сестру. Как Котоко удалось выйти на это крашеное чудище — загадка, но если весь её план — просто довести Микото до белого каления, то она верно идёт к цели. Рюо не отвечает, но и не уходит, будто нарочно бесит одним своим присутствием. Может, он просто тянет время? Что-то здесь явно не так. — Ты язык проглотил? — Нет, я просто не общаюсь с пубертатными язвами. — «Сам ты пубертатная язва, чмо». Терпение Микото на исходе, но вдруг обоих от спора отвлекает звонок — на телефоне Рюо. По-прежнему без какого-либо интереса в Микото он читает пришедшее уведомление. — Похоже, потеряшку уже нашли. — Нашли?.. — Котоко нашла его. Невозможно. Это блеф. И откуда у него столько смелости говорить что-то подобное Микото? Он места себе найти не может, ожидая звонок от Футы, ожидая хоть какой-нибудь весточки — а оно оказалось всё так просто. Забавно. До боли уморительно. Не знает, стоит тут рассмеяться или заплакать, или же всё вместе — нет, это действительно иронично. Как же он ошибался. И если бы он догадался раньше... Терпение не просто на исходе — оно вскипает и чуть ли не выходит горячим паром. Он идиот, верно, настолько тупого, наивного и влюблённого человека ещё нужно поискать. — А ты бессмертный, да? Рюо поднимает на него взгляд. Ответа от него уже не ждут — Микото хватает его за воротник и бьёт, просто бьёт в порыве ярости, не обращая внимания на прохожих, кровь на руках, крики. Не первый раз, когда он срывается. Не первый раз окрашивает снег в красный. Это уже зависимость.