Большие города.

Мое имя — Московский Михаил Юрьевич. Я первопрестольная столица Российского царства. Более известен вам, скорее всего, как Москва. И без меня вы все прекрасно знаете, что основан я в тысяча сто сорок седьмом году от Рождества Христова и какое-то время входил в состав Владимиро-Суздальского княжества. Моим основателем считается сам князь Юрий Долгорукий. Но это лишь мое первое упоминание в летописи. А точный год я вам сказать не могу, ибо сам не разумею. Это было слишком давно, да и для подсчетов у меня времени нет. Напомню, что основан я был еще до начала Ордынского нашествия. На него приходилось, к сожалению, все мое детство. Но давайте я перелистну эту мрачную страницу моей биографии, и перейду к нынешнему времени, которое всяко будет интереснее моего прошлого. Мне четыреста тридцать шесть лет. И это, подмечу, по вашим человеческим меркам. По нашим, то есть городским, я даже вас втягивать не буду, все равно не поймете эту сложную высшую арифметику. Ее не каждому дано осилить. Даже я не сразу понял, что к чему, так и вы подавно не поймете этого.

***

1583 год. Российское государство все также под властью первого царя в отечественной истории — Ивана IV Грозного, которого так прозвали из-за массового террора в стране, вызванного жестокой политикой — опричниной. Естественно, характер исторического деятеля, а если конкретнее, то государя, сильно может отразиться и на самой столице царства. Ей, все также, является Москва. Хотя иностранцы до сих пор ее зовут Московией. А Московский это считает оскорблением. Как только при аудиенциях произносят именно эту формулировку, начинает грозно, с неким отвращением смотреть на собеседника, от чего тот нервничает и занимается самокопанием: что же он сделал не так, вызвав гнев первопрестольной, от которой в дальнейшем зависят отношения государств? — Михаил Юрьевич, Вас что-то беспокоит? — Руша тишину, интересуется сидящий напротив мужчина. Поправляет свои русые волосы, в которых можно было увидеть несколько седых и выцветших на солнце прядей. — Да. Я не понимаю для чего я сюда приехал. — Московский отрывает свой взгляд от окна кареты, устремляя ярко-голубые глаза на собеседника, который сразу тушуется под этим строгим, казалось испепеляющим взором. — Вы должны отследить и лично доложить Иоанну Васильевичу о том, как проходят работы на Двине по строительству нового града. — Отводит свой растерянный взгляд в сторону, но твердо, без какого-либо малейшего намека на страх отвечает столице. — Я знаю об этом. Но за меня это мог сделать другой человек, — с неким напором отвечает тот, никаким образом не скрывая свою раздражительность, — В конце концов, могли бы письмо с гонцом отправить, а не меня мотать туда-сюда. Сдался мне этот север. Холодно, мокро и болота не так далеко. Так еще и на бывшей Новгородской земле. Отношения между Великим Новгородом и Москвой не задались сразу же: Святогор требовал республику, а Михаил был больше склонен к монархии, поэтому они как бы разошлись по разным полюсам. Но в тысяча четыреста семьдесят восьмом году, путем осады города, Иван III Великий со своей армией, наконец, смог снять вечевой колокол, подчинив свободолюбивый город Московскому княжеству. И этот момент окончательно и бесповоротно «доломал» надежду на их хорошие, дружелюбные отношения. Были попытки держать нейтралитет, но они не увенчались успехом. — Михаил Юрьевич, но ведь царь сам при… — «Царь приказал», «царь повелел», «царь то"-"царь сё». Николай Александрович, ну не упоминайте мне о воле Иоанна Васильевича каждое мгновение, иначе повелю Вас казнить. Вы же тоже какое-то отношение имеете к опричникам, да и сами прекрасно знаете, что происходит с такими, как Вы, людьми. — Мрачно улыбается, понимая то, что все-таки смог надавить на больное место, задеть за живое человека напротив. Не отводит взгляд, наблюдая за слегка заторможенной реакцией мужчины, который чуть ли не вжался в твердое сидение. Еще чуть-чуть и, кажется, он проломит гладкое отполированное дерево. — Михаил Юрьевич, так ведь нельзя… Это неправильно. — Сглатывает и отвечает на полтона тише, чем до этого. Сам не замечает того, как руки предательски трясутся, вызывая смешок и ухмылку на лице Московского. От одного слова «казнь» Николая начинало знобить, трясти, а разум начинал выдавать приводящие в ужас обрывки воспоминаний из детства. — Я здесь власть. А власти все можно. — Хитро прищуривает глаза и все-таки отворачивается от собеседника, добавляя: — Я знаю о Вашем прошлом все. И это может вылиться на всеобщее обозрение. — Я Вас понял, Михаил Юрьевич. — Пытается унять дрожь по всему телу, выровнять сбившееся дыхание и сердцебиение. Не выходит. Перед глазами продолжает мельтешить картина того, как его отца, в какой-то холщовой грязной, скорее всего от того, что его волокли по земле, пока мужчина брыкался, строптиво отрицая свою судьбу и разворачивающийся конец своей жизни, рубахе, кладут, даже швыряют на плаху и, не щадя, палач отрубает тому голову. Кровь брызгами летит во все стороны, слышатся ошарашенные возгласы женщин. А у маленького мальчишки, максимум лет семи от роду, в глазах постепенно темнеет, а в ушах начинает звенеть громко-громко. И только потом все понимают, что это сын казненного. Но это прошлое. Далекое, не осязаемое, к счастью нематериальное. И оно осталось лишь воспоминаниями, которые иногда «всплывали» из закоулков разума. Нужно жить настоящим. А там, на площади был маленький Никола. Другой. Еще не понимающий всю ценность жизни. Не познавший ее и всех «сюрпризов», которые может преподнести судьба.

***

И вот уже через несколько часов изредка прерывающаяся на смену лошадей поездка была завершена. Карета резко остановилась, из-за чего Московский по инерции подался вперед. Он выругался себе под нос, осыпая проклятьями еще не построенный град, и вышел из экипажа. Сразу взгляд его стал прикованным к величественно возвышающимся деревянным стенам крепости. Напомнило это ему родной Кремль: некогда он был абсолютно таким же. Правда, горел часто. Но, благо, сейчас он каменный, поэтому особо переживать, за его сохранность нужды нет. Стояли три девушки в темно-бордовых сарафанах — здесь их называют пестрядинниками. У одной, самой высокой с толстой тугой русой косой до копчика, был в руках еще горячий каравай с солью в центре, лежащий на сотканном белом полотне с красными узорами, которые представляют собой какую-то сценку, объединенную одной мыслью. Но даже это не тронуло столицу и не растаяло его ледяную маску. Взгляд был прикован к самой младшей девчонке лет двенадцати-тринадцати — с белыми волосами, которые мягкими волнами доставали кое-как до ее лопаток. Ярко-голубые глазенки, в точности как у него самого, не стесняясь, рассматривали его с головы до пят. Осанка ее была царственной, какой-то горделивой даже. На лице ни единого намека на радость, счастье и подобные эмоции, но они были у других людей в малочисленной толпе. Это в некоторой степени ударило по его самолюбию: не привык, что ему кто-то да не рад. — Здравствуйте, гости дорогие! Отведайте наш хлеб-да-соль! — Коротко кланяются в поясном поклоне, прижимая руку к сердцу и опуская ее вниз, к земле. — Бог в помощь, — Наконец отрывает свой взор от девицы, фыркая и хлопая дверью. Проходит вперед, убирая налетевшие пряди светлых волос с лица. — Кто у вас здесь главный? — Допустим, я. — Вперед выходит она. Московский на это лишь глубоко вздыхает, усмехаясь: — Уверена? Тебя звать-то как? — Двинская Екатерина я. Новохолмогоры, — Сдерживается оттого, чтобы улыбнуться самой: видит, как медленно сползает ухмылка с лица столицы, как радужка глаз темнеет от эмоций, ощущаемых им. — Пойдемте, я вас провожу до покоев. — А нет никого постарше тебя, дитя? — Внутри него вспыхивает какая-то ненависть к этой Кате. Успела вывести его из себя буквально с полуоборота. Как он сам не догадался, что она какая-то другая? А ведь было видно изначально, что ведет она себя не как ребенок ее возраста. Как-то иначе… более спокойно, сдержанно. — А вам нужно кого-то постарше или главнее? — Дерзит, зная кто он такой. «Мерзавка», — думает про себя Михаил, бросая обжигающий взгляд на спину поморки, которая шествовала впереди него, показывая дорогу до его жилья на ближайшие двое суток, которые пройдут довольно насыщенно: будут переговоры, экскурсии по ближним землям, отчеты по строительству града. — А тебя кто так общаться с взрослыми учил, Катюша? Или не знаешь, кто я и что я могу сделать? — Когда, наконец они остаются одни, начинает возмущаться первопрестольная, поравнявшись с девчонкой: шаг у нее был быстрый, поэтому ему пришлось приложить немного усилий дабы догнать ее. — Михаил Юрьевич, я прекрасно знаю, кто вы, зачем приехали и что вы можете мне сделать. Но, поверьте, мне на это все равно. Я свободолюбивый город, как и па… — Она осекается, понимая, что все-таки нужно придерживаться официального вида и поддерживать беседу на соответствующем уровне. — Святогор Рюрикович. Я знаю, что вы сделали по отношению к нему, да и всей его земле. Наверняка вы догадываетесь, какое отношение у меня к вам. — Как будто я ожидал чего-то другого, — Буркнул себе под нос Московский, заходя в отведенный для него дом: просторный, с двуспальной кроватью, шкафом, столом и двумя длинными скамьями под ним. — Благодар… Замолкает, когда замечает, что в избе один и благодарить некого. Шумно втягивает воздух, сжимая ладони в кулаки, оставляя вмятины-полумесяцы на коже. — Демон во плоти ангела, прости Господи. — Поворачивается к Красному углу, крестясь. Смотрит в окно, на спешно удаляющуюся от дома фигуру девчонки, которая сразу же срывается на легкий бег, приподнимая подол сарафана, увидев девушек, встречавших вместе с ней столицу. Те, посмеиваясь и обсуждая что-то, оторвали по небольшому куску белого румяного хлеба, и пошли своей дружной компанией, а куда — неизвестно. Может гулять, а может и по домам уже, ведь погода не особо-то и теплая, чтобы пойти на пешую прогулку в столь легких нарядах. Но эти мысли не должны тревожить Михаила. Его в принципе не должно как-то задевать ее поведение, а выходит наоборот.