Метаморфоз

      — Ты знаешь, что человек запоминает только от пятнадцати до двадцати пяти процентов информации в первый день её изучения, и с каждым новым днëм процент всё снижается и снижается, пока в голове не останутся лишь самые яркие моменты?       Молчит. Конечно… Бедное напуганное дитя. Неужели считает, что обижу?       — Да ну не смотри на меня так, Надь. Не смотри, пожалуйста. Ну скажи, разве тебе самой не было бы интересно поучаствовать в этом эксперименте?       Пододвигаюсь к ней, чтобы взять еë за руку, а она – от меня. Я к ней, а она – назад. И глаза на мокром месте. Я не могу, когда она плачет, мне нехорошо. Она же плачет сейчас не из-за меня.       — Надь… Я обещаю, плохого ничего не случится. Честно, ты потом мне спасибо ещё за это скажешь. Ну давай, кивни хотя бы.       Смотрю в её разливающиеся омуты. Глазки, в которых застыли слёзы, напоминают кукольные. А она и правда куколка. Красавица. И умницей обязательно станет.       Ладно. Не хочет со мной говорить – пусть не говорит. Только в её же интересах пойти мне навстречу как можно скорее. Она, наверное, и не знает, каково это, когда по-другому. Сейчас она – камушек, обросший водорослями, а может стать жемчужиной.       — Стой! — только стоило мне развернуться по направлению к двери, как послышался тоненький, но боевой голосок. Ах, принцесса, ты ведь столько всего со мной сможешь, зачем противишься?       — Стою. Только ты мне не напомнишь, как стоит ко мне обращаться? А то я что-то подзабыл. Эх, я, старею уже, похоже. Как ты считаешь, может, мне стоит таблетки для памяти купить? Всë-таки возраст..       Я намеренно преувеличиваю, делая наше с ней общение максимально гротескным. Так будет всегда. Девочка моя будет учиться на гиперболах, ведь человек все равно запоминает всего пятнадцать процентов.       — Простите, Господин...       Расплываюсь в улыбке. Ну вот! Запомнила же.       — Так зачем я должен был остановиться, а, Надюш? Сказать что-то хотела?       Я вижу, как ей тяжело, её мимика выдает абсолютно все. Но это хорошо! Заниматься неискренней врушкой было бы гораздо тяжелее.       — Да, я согласна, да! Пожалуйста, помогите мне!       Всë её бедное личико измазано тёмной косметикой, в глазах отчаяние. Сопли, слёзы. Мне тяжело на неё смотреть! Хочется смыть все это, смыть всю ту грязь, в которую она себя облачила. И ради чего вообще на ней все это? Ради чего она измазалась косметикой, надела платье, которое тщетно пытается закрыть хоть кусочек её тела? Ради того, чтобы в итоге сидеть здесь на картонке, рыдать перед чужим мужчиной, умоляя его о помощи? Мы знакомы всего час, а она уже готова на всё. Идеальная жертва для какого-нибудь сутенëра.       — Так, ладно, Надь. Я тебя сейчас до дома довезу, ты примешь душ, ещё раз обо всём подумаешь, и я уже тогда подъеду к тебе с бумажками, договорились?       Мягко улыбаюсь ей. Не надо, чтоб она решение принимала, едва отойдя от прихода. Будет ещё потом орать в участке, что я её силой брал. А это мне не нравится, с этим я разбираться не хочу.       Протягиваю ей правую руку, а левой мягко подхватываю под спину. Шатается. И идти ей тяжело, изо рта так и разит алкоголем и чем-то третьим. А выглядит она при этом всё равно как ангел. Правда, ангел и есть. Только не на ту дорожку свернула, не с теми людьми связалась. А может, и изначально у неё все шло не так, как нужно. Не знаю. О детстве и юности поговорим потом, сейчас точно не время.       Печатаю текст документа. Правлю, редактирую. Пью уже третью кружку кофе за ночь. Думал сначала так всё оставить, привезти ей старый образец, и пусть решает, надо ей это или нет, но, вспоминая её лицо, окончательно утвердился в мысли о том, что её нельзя отпускать. Не то чтобы я был каким-то озабоченным в этой своей «сфере деятельности», но с этой девочкой отчего-то хотелось поработать гораздо сильнее, чем с её предшественницами. И что мне делать, если она в итоге слетит? Ну не силком же её ко мне тянуть. А я мимо того подвальчика часто прохожу. Такое уродство и в таком красивом месте. Парк, уточки. И наркопритон. Не хочу видеть Надю в таком состоянии ещё раз: грязную, измазанную косметикой и, кажется, обмочившуюся. Я особо сильно под неё копать не стал, жду, что, может, сама откроется, как она до жизни такой дошла. Поэтому решил бумажки оформить как-то «понежнее», что ли, пусть слова её не кусают. Если она откажется, я себе этого не прощу.       Наконец всё доделываю и отправляю в печать. Ленточкой перевязать ещё, что-ли. Да нет, Жень, ты с ума сошел, да? С собой уже разговариваю, так что точно. Поспать бы.       Не дожидаясь, пока принтер все допечатает, падаю без сил, как говорится, мордой вниз, прямо на незаправленную кровать. Ай-яй, дядь Жень, плохой пример подаешь, хаха…       — Надь, открывай, это Евгений. Мы в подвальчике «Kiss»'а познакомились. Я тебя вчера до дома проводил.       Стараюсь говорить как-то помягче, прокашлялся даже заранее, чтоб голос после бессонной ночи выглядел хотя бы более-менее.       Открывает неуверенно очень, медленно и почти неслышно проворачивает замок. Боится меня. Не нужно, Надь. Жизни такой бояться нужно, а не меня.       — Да, здрасьте. Я помню.       И глаза сразу в пол. Стыдится, что ли? Да, вид потрепанный, конечно, но, кажется, душ успела принять.       — Я тебе документы привёз в продолжение нашего разговора, но давай, может, чаю попьем сначала? — я мягко улыбаюсь ей, смотрю ободряюще, как бы говоря, что всё хорошо.       — Угу. Но у меня только чай закончился. Может, вы воды хотите? Или, я не знаю, где-то ещё там был.       — Всё в порядке, Надюш, не переживай. Без чая, так без чая. Давай тогда просто посидим, угу? — я мягко киваю, на лице улыбка. Жесты очень важны, жесты иногда работают гораздо лучше, чем слова. Прежде, чем она прочитает контракт, нужно, чтобы она доверилась мне хоть немного, а то всё пойдет насмарку.       — Только... — и снова глаза опустила.       — Да, Надь? Что-то хотела спросить?       — Да. И нет. Но. В общем. Я хотела узнать, точнее, в общем...       Замялась. То ли просто очень неуверенна, то ли боится.       — Надя. Послушай меня, Надя. Всё хорошо, всё в порядке, ты ничего не бойся только, ладно? Говори всё, что хочешь, я тебе плохого ничего не сделаю.       Шумно выдыхает. Решается что-то сказать.       — Я вам просто спасибо хотела сказать. Ну, я вчера переборщила, и вот. Если бы не вы, наверное, всë совсем было бы плохо. Спасибо большое. Я у вас в долгу.       Да какие еще долги? Зачем говоришь, что мне что-то должна? Если будешь так говорить, люди начнут этим пользоваться.       — Надь, послушай меня. Ты мне больше не говори, что ты мне что-то должна, хорошо? Я забуду, но другие по миру пустят. Всё хорошо, Надюш, я захотел помочь, и я помог. Но сейчас ты должна сама принять решение. Ты наш вчерашний разговор помнишь хорошо?       Решаю не растягивать. Рискую, конечно, но пусть будет. Если что не так пойдет — сам виноват.       — Ну, я.. я немного помню. Вы там говорили, что помочь мне хотите, но я вас слушать должна во всем, и там контракт какой-то. И ещё вы себя там называть как-то странно просите. Господином, по-моему.       Так. Отлично. Надя, помня основную суть, всё равно открыла мне дверь, значит она точно не передумала.       — Надь, да, правильно всё помнишь. Только я тебя заранее предупреждаю, что слушать тебе меня действительно придётся и, пока срок не выйдет, этого никак не изменить. Уйти ты не сможешь, я тебе это говорю сразу. Но я даю слово, что жизнь твоя изменится. Ты больше не будешь находиться в том состоянии, в котором ты находишься сейчас. Да, кое-где придётся потерпеть, смирить себя, только..       — Я согласна.       Не понял. Это вот так теперь работает, что ли? Разное в жизни случалось, но что так быстро? Может её психологу показать? Да о чем я думаю вообще? Надо, конечно. Конечно, надо.       — Надь, ты точно всё решила? Я тебя ещё раз предупреждаю: уйти ты не сможешь до окончания действия контракта, а методы мои могут показаться тебе жестокими.       Дядь Жень, ты что вообще творишь? Договаривались же мягко всё, чтоб Надя не слетела. Дядь Жень, ты с ума сошел. Тебе бы тоже психологу показаться, а лучше психиатру.       Хорошо хоть, что с собой я болтаю не вслух, а то бы и до сорока лет не дожил. А если бы и дожил, то в психушке.       — Да всё я понимаю. Но вы же меня.. бить там, насиловать не будете? Это же противозаконно, контракт тогда всё равно недействительный.       А валяться в подвале бара под наркотой не противозаконно?       — Надь, послушай. Обещаю, я твою половую неприкосновенность не нарушу. И бить тебя так, как ты об этом думаешь, я тоже не стану. Но ты должна понимать, что физическое воздействие я к тебе могу применить. Но не бойся меня, пожалуйста, я вреда тебе не причиню.       — Ладно. А я у вас, типа.. в рабстве буду, да?       И тихо носом шмыгает. Эмоции. Боится всё-таки. Ну конечно, я бы тоже боялся, будь я двадцатилетней девочкой, у которой жизнь и так катится в тартарары.       — Нет, Надюш, это не рабство. Скорее опека и помощь. Мы с тобой поработаем над всем этим. Над психикой, над здоровьем, над моралью. Но методы не всегда будут тебе нравиться. Но ты мне доверяй, ладно? Если ты сейчас подписываешь контракт, то я понимаю, что ты мне себя доверила, и я могу с тобой работать.       — А вы это всё зачем делаете? Ну... у меня денег всё равно нет, чтоб платить вам. А про секс вы говорили, что..       Шумно выдыхаю. Правильные вопросы задаёт, конечно.       Только разве я на них ответ знаю?

30 лет назад

      — Женькаа, Женька! — в отделение милиции врывается нагловатого вида паренек с пакетом чипсов в руках       — А ну цыц, Богданов! Какой я тебе Женька? Ты меня теперь Евгений Александрович называй, понял! Хах! И смотри, вот так ещё делай, ага? — молодой мужчина, немногим отличающийся от вошедшего, встал в игривой форме по команде смирно, нарочито кривя лицо в «очень серьезной манере», — Вот так, Богданов, понял? И вот так ещё делай, ага? Вот таак. Красиво! И.. Ап! Отдаешь мне свою честь, понял? — Женькаа! Я тебе что, невестушка твоя, чтоб свою честь отдавать? Не для тебя моя роза. Хотя стой! Сенсация! Слышите, сенсация! Добропорядочный российский милиционер женится на ещё более добропорядочном российском милицонере!       И скоро весь кабинет заполняется таким громким, живым заливистым мужским смехом. Кажется, что это уже далеко не молодые офицеры Кириевский и Богданов, а самые обычные мальчишки где-то там, во временах кадетского училища.       — Ладно, Лëх, Бог с тобой! Но смотри! Если до осени лейтенанта не получишь, — всему отделу честь отдашь, понял?       И снова молодые мужчины смеются, треплют друг друга по волосам. А где-то из-за столов звучат призывы обмыть погоны беленькой под сало и огурчики.       — Парни, будет всё, будет! Сами ж знаете, что бабла нет нихера. А хочется ж красиво, ну вы понимаете? Красную рыбку, икорочку. Мм! Праздник же, мужики! Ну не хлебом ж водку занюхивать и не Лешкой!       — Да ну Жеень! Чё ты пристал-то ко мне, а? Вот увидишь, я к осени не то что лейтенанта получу, я, вон... сразу майором стану! Ага! И нехер мне ржать тут. Я летом на войну уйду, духов там перестреляю, и сразу к вам.       — Лёх, ты давай без этого. Нахер тебе это все сдалось? Ты ж тут нужен..       Не успел Женя договорить, как в комнату вошел дежурный с очень нехорошим выражением лица. — Старший лейтенант, там это. Блять, да зачем я это все. Жень, в общем, иди посмотри сам. Прости, что я так резко, вы тут вроде фуршет хотели…       Евгений легко ударил молоденького рядового по плечу, оттолкнув его подальше от дверного проема, собираясь выйти в коридор.       — Карлик, еще раз Женькой назовешь — получишь. Я с Лëхой в одной академии учился, ему можно, а ты меня на пять лет младше, если не больше.       — Да понял я, товарищ старший лейтенант! Вы вниз спуститесь, ладно? Там девчонка какая-то.       Женя сразу понял, про кого это он. Девочка… Леся.       — Какие люд… Лесенька, девочка моя, с тобой что такое случилось?!       Кириевскому было уже наплевать, что там о нём друзья подумают. Он открыто обнял её, сильно прижав к груди. Такую грязную, неумытую. А она цеплялась за него, как за последнюю надежду. В силу своего возраста девочка не понимала, что именно испытывает к ней милиционер, но ей всегда нравилось, когда тот брал её погреться в свой кабинет за чашкой хорошего чёрного чая с такими вкусными дефицитными конфетами.       Леся была уже «никакая», когда хваталась руками за Женю. Они все прекрасно знают это состояние. Подростки, вынужденные скитаться по улицам, дышат токсичным клеем через трубочку. Казалось бы, ничего такого, обычная токсикомания, только каждый месяц кто-то из шпаны сдыхал от этого то у труб, то в заброшках.       — Лесечка, ты не бойся, ладно? Я щас тебе таблеточку дам, а потом мы с тобою чаю попьем, хорошо? Лесь, а хочешь, я тебя прям к себе заберу? Тётка-то твоя против не будет, она с хахолем своим? Хочешь, Лесь? Лесюш, ты не молчи только, ладно? Лесюш, ты ответь что-нибудь Дядь Жене, хорошо? Я ж за тебя волнуюсь, Лесь. Лесь, а ты чего не смотришь-то на меня, а, Лесь? Девочка моя, ну ты посмотри на меня? А у меня, знаешь же, импортных конфет дофига просто? А, Лесь? Леся.       Леся так и осталась навсегда вот такой в его памяти. Нет, не грязной шпаной, вымазанной в строительном клею, а такой живой, самобытной хохотушкой в этой тоненькой фиолетовой ветровочке. Она всегда спрашивала у него: «Дядь Жень, а я красивая?», а тот отвечал правду, пока заполнял очередной протокол о распитии несовершеннолетними. Правда, дальше это никуда не шло, ему было жаль её, поэтому потом они просто пили чай с дорогущими конфетами, которые он покупал специально для неё. А она всё повторяла, глядя на своё отражание: «Дядь Жень, а я красивая?», пока рассматривала в зеркале свою бритую головку.       — Жень, она всё. Оставь её, а. Мы скорую вызвали уже, пусть заберут. Жень, ты только по ней с ума не сходи, ладно? Весь отдел видел, как ты к ней.       — Закурить дай.       — Что?       — Дай закурить, Лёш.

Наши дни

      — Не думай о том, почему я тебе помогаю, Надюш, ладно? И не бойся меня, договорились?       Я с теплотой взглянул в это милое, ещё не лишённое той подростковой одутловатости личико. Такая хорошенькая она, когда вот такая. Без всего. Без косметики, без прически, домашняя. В своем истинном природном воплощении.       — А как вас не бояться?       Вопрос, который поставил в ступор. Обведя глазами всё вокруг, обратил внимание на небольшое зеркало, стоявшее в комнате. И правда. Как меня не бояться? Видок у меня так себе. Старый, седой, глаза покраснели. А её лучи солнца таким образом освещают, что она становится на ангелочка похожа. Свет падает прямо на неё. Забавная картина, однако.       — Ну смотри, я полицейский, а в полиции злые люди не работают, поэтому...       Черт, черт, черт! Дядь Жень, молодец! Лучше не придумал ничего? Наркоманке сказать о работе в полиции – это сильно. Старческий маразм в 52? Да уж, пожалуй, он. Таблетки пей, дядь Жень.       — Подожди, Надюш, я всё объясню!       И тут мы встретились глазами. Мои бегали, пока мозг пытался придумать хоть что-то адекватное, а она смотрела на меня так спокойно... Как будто это и хотела услышать.       — Да вы не переживайте так, ладно? Я же еще тогда увидела. Мы когда разговаривали там, в подвале клуба, у вас же из-под куртки пистолет табельный торчал. Ну, в общем, вы его получше прячьте, ладно? Я сначала подумала, что вы меня сразу в отдел или поиздеваться, там... а вы меня домой отвезли. Вот.       Боже, какой же она чудесный ангел. И сама манера говорить какая! Она будто милый цветочек, захваченный болезнью и сорняками. Я точно не зря берусь за неё. Не удержавшись, крепко обнимаю её, уткнув в свою рубашку. А она и не пытается отстраниться, кожей чувствую, что даже улыбается. Пора.       — Надюш, я сейчас выйду в магазин купить нам чего-нибудь к чаю, а ты пока почитай те бумажки, что я тебе привез, идёт? Ручка там же, — и улыбнулся ей, подмигнув совсем немного для ободрения.       После этого я спешно накинул кожаную куртку и вышел из квартиры. Возможно, что больше она мне не откроет, но почему-то об этом я даже не думаю, Надя умная девочка.       Возвращаюсь вскоре с большим и вкусным тортом. Они его ещё с советских времен выпускают. Причём ни состав, ни всякие штучки-дрючки они никогда не меняли. Та самая не достигнутая ни советским, ни новым временем стабильность. Похоже, эту стабильность только торт и постиг.       Стучу кулаком по двери как можно громче, потому что звонка у них нет. Хотя, если считать вот эту странную пипку звонком.. Да, это он.       Только на сигнал прибегает вовсе не Надя, а какая-то не слишком добрая тетушка лет шестидесяти-семидесяти.       — Мужчина, вам кого? Мы ничего не заказывали, и никакие услуги нам предлагать тоже не надо! Вон, к Любке из сто седьмой идите, они и заказывали поди.       — Да подождите вы, вы меня не так поняли. Я в сто восьмую звонил, там девушка живёт, зовут Надежда Шелкова, как мне к ней попасть? Стучу, не открывает.       — Ага! Так она тебе и открыла. Обкололась, поди, и ходит... домовым сказки рассказывает. А вы вообще ей кем приходитесь? Дядька какой?       Значит, обкололась? У неё тогда в клубе приход от таблеток был, а тут... Я не думал, что всё настолько серьезно. А руки и не догадался посмотреть.       — Извините, а вторых ключей нет у вас?       Единственное, что пришло в мою не слишком светлую (разве что седую) голову. Ладно, на крайний случай вызову наряд. Только придется молодняку объяснять потом, зачем я её везу к себе, да еще и в гражданском.       — Так есть, есть, голубчик! Ты только представься, кем ей приходишься. Знаешь, мы эту шалаву малолетнюю уже не первый раз вот так из собственной квартиры выдворяем. Она то затопит снизу, то горит у неё что-то. Так конечно, она наркоманит сколько уже! Зинку уже всю извела, воровка. И́з дома выносит – и на наркоту. Квартира уже пустая станет скоро.       — Да понял я вас, понял! Гражданка! Не знаю я, как вас там по фамилии. Откройте дверь уже!       Без всяких объяснений протягиваю ей ксиву. Вот бабки эти – самый тяжелый слой людей. Ну со всеми я могу общий язык найти, но не с ними.       Перепуганная женщина дрожащей рукой открывает тяжелую металлическую дверь (похоже, решила, что провернуть ключ недостаточно, и передо мной надо ещё и дверь открывать, как перед барышней).       — Всё, достаточно! Идите домой теперь. Благодарю за содействие правоохранительным органам.       Дождавшись, пока женщина зайдет к себе, резко толкнул дверь и вошёл. Да черт меня возьми, Надя! Меня не было всего минут пятнадцать от силы, не считая того диалога с твоей приветливой соседкой. Да зачем ты всё это с собой делаешь, скажи мне, Надя?!       Она лежала на полу, а рядом – пара шприцов. Она лежала и смеялась, глядя на меня. Жестами ещё показывала что-то и никак не прекращала хохот.       — О, дядя Стёёёёпа. Оой! То есть, дядя Женя, привет!       Она в полном неадеквате, понятно. Самое странное, что подписанный контракт валяется тоже рядом. Спасибо хоть на этом, ты даешь мне полную свободу действий, девочка.       Недолго думая, звоню знакомому.       — Сан Саныч, мне помощь нужна очень. Можешь приехать? Да нет, не на место. Да не в лес, не в лес! Сан Саныч, мы же договорились с тобой, что больше не буду вместо Вадика тебя просить, да помню я, что ты уволился! Приедь, пожалуйста, а? Слушай, если приедешь, я в долгу не останусь. Согласен? О, отлично! Я тебе смской адрес скину, жду. Фух! Слава Богу! В больницу я её не хочу, а в таком состоянии везти к себе – большой риск. Я понятия не имею, что именно она пустила по вене. Я не прощу тебе, если ты умрешь, девочка. Ну что же ты делаешь такое с собой, скажи мне?