Без поддержки

      Нико.       Санкт-Петербург.       Обратный путь из Стокгольма в Питер прошёл мирно. Никто никуда не пропадал, ни с кем не конфликтовал. Все были на расслабоне, от руководства до кордебалета.       А что? Тур окончен. Выступил наш «Малый» очень сильно. Отзывы в прессе, как сказал мне Ян — восторг и бесконечные дифирамбы.       Теперь впереди у труппы был летний отпуск. Мне, правда, он не грозил. И это было просто отлично!       Ведь в результате в сентябре я выйду на сцену в главной партии графа Альберта в «Жизели» Адана.       Но это в сентябре…       А сейчас я просто радовался жизни.       Ел, спал, по вечерам зависал в баре с Кирой и Настей. И каждую ночь сбегал к Яну.       В отличие от меня и нашего коллектива, он не расслаблялся. Весь день — за работой, на телефоне, то пишет, то звонит.       Нагрузка у Яна после завершения фестиваля точно не уменьшилась. Поздно вечером, усталый, с покрасневшими глазами, он падал в кровать и после быстрых ласк мгновенно отрубался. Зато по утрам мне выдавалась активная «компенсация», и я очень скоро распробовал все приятные особенности секса в ду́ше.       Ещё бы вода на нашей «Марии» текла без перепадов кипяток-ледяная, вообще было бы отлично!       Таллин, Хельсинки… Три дня пронеслись галопом.       И вот наконец наш дружный коллектив выгрузился на родной питерский берег, в порту «Морской фасад». Надолго зависнув в зоне паспортного контроля, вытерпев нудную процедуру сверки личности, мы снова оказались в том самом зале ожидания, где две недели назад начинались наши гастроли.       Неужели прошла всего пара недель? Мне казалось, целая жизнь: настолько изменился мой мир за это время.       Стеклянные раздвижные двери «Морского фасада» открылись, я вышел на улицу, на парковку. Вдохнул прохладный, несмотря на июнь, питерский воздух… Серое небо, дождик собирается… Всё, как обычно.       — Ник, залезай ко мне! Подбросим до дома! — за Кирой в порт приехали родители, и он махал мне рукой из синего «Рено», приглашая ехать с ними.       Я подхватил свою объёмную спортивную сумку, ставшую гораздо тяжелее от прибавившихся сувениров и подарков семье, и уже рванул к машине, но…       — Дадиани, стоп! Куда это ты собрался?       Голос Яна — просто образец официоза. Ещё и лицо такое противное сделал, надменно-пренебрежительное. Если не знать о том, как он «доброутрил» меня пару часов назад офигенным минетом, можно было бы, наверное, даже напрячься.       Стои́т передо мной, весь такой высокомерно-деловой, в своей вечной белой моно-футболке, строгих брюках, элегантном летнем пиджаке.       Его Величество Главный Балетмейстер.       — Я? Я д-д-домой, Ян Тадеушевич! — блею смиренной овечкой под внимательными взглядами коллег.       — Раз ты у нас метишь в солисты, рановато расслабляться. Скворцов может отправляться куда хочет, а ты сейчас поедешь со мной в «Малый». Одиннадцать утра, время подходящее. Вот и проведём первую, пробную репетицию.       Я слегка зависаю.       Утром он не упоминал ни о каких сегодняшних репетициях. Странно…       — Дадиани! Тебе что, официальное приглашение нужно? Иди за мной. А остальных жду завтра в десять на обязательный утренний класс. Отпуск у вас только с первого июля, напоминаю. Дадиани, идём! — Ян повелительно кивает и, мягко шурша колесами чемодана по асфальту, быстрым, летящим шагом направляется к своей «Тойоте», припаркованной в дальнем углу стоянки.       Делать нечего. Я беру сумку и плетусь за ним.       Едва мы оказываемся в машине, и Ян выруливает с парковки, оставляя позади любопытных, я начинаю допытываться:       — А куда мы едем? В отель? А почему сейчас, а не вечером? Я вообще домой хотел, надо вещи разобрать, и мама просила позвонить. А если кто-то узнает, что мы не поехали в театр? Что мне тогда говорить?       Ян закатывает глаза:       — Ты можешь помолчать хоть минуту?       Я обиженно замолкаю. Помолчать? Да пожалуйста.       Остаток пути едем молча. Когда, успешно минуя пробки, выезжаем на набережную Макарова, пересекаем Дворцовый мост и с Невского сворачиваем на Михайловскую улицу, смутные подозрения, возникшие раньше, усиливаются.       Мы что, и правда едем в театр?       И правда.       Ян паркуется на стоянке рядом с «Малым». Отстёгивает ремень безопасности. И командует:       — Шагом марш. Вылезай.       А у меня есть варианты? Всё ещё не врубаясь в происходящее, выхожу из авто.       — Сумку-то куда тащишь? Оставь.       — Но там мои балетки, трико и…       — Оставь, говорю. Они тебе не понадобятся.       Ладно.       Заходим в театр через служебный вход. Сегодня там пусто. Только вахтёрша Любовь Сергеевна дремлет на посту. Здороваемся, проходим дальше.       Везде полумрак, в коридорах верхний свет выключен. Театральный сезон окончен, спектаклей нет, артистов — тоже. Кое-где из танцклассов доносятся звуки фортепиано, идут репетиции, но в целом — пустота и тишина, без привычного движняка и суеты. Жизнь не останавливается только в административном крыле, где находятся бухгалтерия, канцелярия и так далее.       — О, какая встреча! Ян! — радостный бас за спиной раздаётся абсолютно неожиданно.       Я оборачиваюсь и вижу, что Ян, улыбаясь, жмёт руку невысокому энергичному человеку с весёлым взглядом внимательных тёмных глаз.       — Владимир! Уже здесь? Какими судьбами?       А, ясно! Это, наверное, Владимир Лехман, наш новый худрук, которому Ян пел дифирамбы всю обратную дорогу до Питера.       — Какими судьбами? Аналогичный вопрос! — гудит Лехман в ответ. Ну и голос! Как труба. — Я думал, вы завтра возвращаетесь.       — Как видишь, сегодня. Вот, — кивает Ян на меня, — привез нового солиста, обсудить будущий сезон, обговорить перечень задач, порепетировать. Как говорится, сразу с корабля на бал. Нико! — обращается ко мне. — Иди пока в вашу гримёрку, подожди меня там. Я подойду через пару минут.       Киваю, опять не врубаясь.       То будем репетировать, то не будем… Ничего не понимаю!       Но под заинтересованным взглядом нового худрука уточнять не решаюсь и послушно иду, куда послали.       Дверь в общую гримёрную, где обитают танцовщики кордебалета, не запирается. Толкаю, захожу, включаю свет.       Щурясь, пытаюсь найти пакет со своими вещами для занятий — запасное трико, балетки, пара футболок. Обычно он висит рядом с другими, на длинной вешалке со множеством крючков.       Вот и сейчас пакет там, на месте. Снимаю, заглядываю внутрь… И офигеваю.       В панике хватаю пакет, вытряхиваю содержимое на пол, ещё надеясь, что мне показалось.       Да сейчас! Не показалось.       Все мои вещи изрезаны и изорваны на корявые лоскуты. Судя по характерным отпечаткам — по ним ещё и от души потоптались ботинками.       Последней, сверху, выпадает разноцветная открытка с ухмыляющимся попугаем и надписью «Поздравляем!». Переворачиваю и читаю нацарапанное на обороте издевательское: «С возвращением, солист!»       Ясно. Это постарался второй состав, которому уже доложили о моём внезапном повышении их коллеги из основного.       Офигеть… Я, конечно, слышал о таком, но сам ещё ни разу не сталкивался.       В это время хлопает дверь за спиной. Оборачиваюсь — Ян.       Он заходит, окидывает взглядом мою растерянную физиономию, горку тряпочек на полу, открытку в руках и мгновенно просекает ситуацию.       — О, вижу, тебя уже поздравили! Оперативно сработали ребята, молодцы. Ну, что с лица-то спал? Радоваться надо, дурачок, а не расстраиваться! Такие «шутки» — первый признак успеха. Тебя начинают опасаться, Нико. И правильно делают.       — Опасаться? Почему? Я же никому ничего плохого не делал, Ян, ты же знаешь! Я просто… Я просто танцевал!       Ян смотрит на меня сочувственно и чуть насмешливо:       — Твоя наивность иногда так умиляет… Да пойми ты, наконец: твоя главная вина и есть в том, что ты ПРОСТО ТАНЦУЕШЬ. Ты просто танцуешь ЛУЧШЕ всех этих злобных, завистливых мальчиков. И этого тебе никогда не простят.       Ободряюще проводит рукой по плечу, потом берёт меня за локоть и уводит прочь из гримёрки:       — Пошли, пошли! Здесь нам делать нечего.       Мы идём по длинному коридору, мимо гримёрок кордебалета, корифеев, вторых солистов. Поворачиваем и оказываемся у помещений, которые занимают солисты и премьеры.       Ян достает из кармана ключ, открывает одну из дверей, распахивает, включает свет и приглашает:       — Заходи!       Я делаю шаг и останавливаюсь на пороге.       Гримёрная солиста небольшая, но удобная. После общей она кажется просто пентхаусом класса люкс.       Осматриваюсь, и всё здесь мне нравится с первого взгляда: и стены, выкрашенные в серебристо-серый цвет; и высокое зеркало в красивой старинной раме, с грамотно сделанной подсветкой; и широкий гримировальный стол; и шкаф для одежды; и диванчик в углу.       — Это гримёрная Димы Савельева, — говорит Ян и кивает на второй стол, стоящий рядом. — Он не возражает, если после его увольнения её займешь ты.       Я всё хлопаю глазами, как дурак.       И тут замечаю кое-что ещё.       На столике — огромный букет.       Белоснежные, прекрасные орхидеи или лилии (не различаю я их!), завернутые в тёмно-зелёные крупные листья, выглядят… роскошно. Я таких букетов и не видел никогда, не то, что не получал.       — А это — поздравление от меня, — тихо говорит Ян за спиной, пока я, замерев, молча пялюсь на цветочное великолепие. — Добро пожаловать в новую жизнь!       — Спасибо! — шепчу, глядя ему в глаза, когда он разворачивает меня к себе и целует. Его губы чуть жёсткие, теплые. А взгляд… Я готов отдать всё на свете, лишь бы Ян всегда смотрел на меня так: ласково, с любовью. — Спасибо! И за цветы, и за гримёрку… За всё!       Когда он меня отпускает, подхожу к столу, наклоняюсь к букету. Завороженно провожу пальцами по гладким зелёным листьям, осторожно касаюсь белоснежных изысканных цветков с томным, сладковато-горьким ароматом.       — Это орхидеи?       — Угадал, — улыбается Ян. — Между прочим, букет с глубоким смыслом. Знаешь, что символизируют белые орхидеи? Чистоту и невинность, и в то же время — роскошь, элегантность. Этим цветам приписывают магические силы оберега. Якобы они гарантируют тому, кому их подарили, спокойствие, гармонию и безопасность. Знаю, артисты — люди суеверные. Поэтому с полным правом можешь считать, что ты теперь под мощной защитой.       Руки нежно и сильно обхватывают меня сзади. Я вижу в отражении зеркала как Ян склоняет голову мне на плечо и не могу отвести глаз. Его светлые, прямые, чуть отросшие за время турне волосы смешиваются с моими тёмными, вьющимися, и это невозможно красиво.       — Ты под защитой, Нико, — повторяет он, чётко выговаривая каждое слово. — Запомни раз и навсегда. Ни одна злобная пиявка больше и близко к тебе не подползет, ясно? Даже не трать на них свое время. Занимайся тем, что действительно важно — танцуй, совершенствуй хореографию, открывай новые грани дарованного тебе Всевышним таланта. А остальное оставь мне. Я разберусь.       От этого: «я разберусь» — короткого, уверенного, исходит такое спокойствие, такая внутренняя сила, что всё лишнее, незначительное вдруг осыпается вокруг меня, как мелкий белый песок с морской раковины в руках ловца жемчуга.       И остаётся только то истинное, что действительно имеет значение: Ян, наша любовь и наш балет.       Ян притягивает меня ближе. Медленно проводит ладонями по спине, обтянутой тонкой хлопковой тканью футболки. Я выдыхаю, откидывая голову назад.       Неужели… Что, прямо здесь?!       Одна его рука неторопливо смещается мне на бедро. Другая уверено ложится на горло, чуть поглаживая тонкую кожу подушечками пальцев.       Больше он не делает ничего, но почему-то меня моментально накрывает огненной волной желания, и я замираю на вдохе, прижимаясь теснее, пытаясь поймать в отражении блеск серебристо-серых глаз.       А когда мне это всё-таки удаётся… Ох… Кровь приливает к щекам… И не только к ним. Настолько откровенный, жаркий, раздевающий у него взгляд.       Я почти боюсь смотреть в зеркало, и в то же время то, что я там вижу, вызывает горячие всполохи возбуждения и самые развратные, бесстыдные мысли.       Пытаюсь заставить себя не думать, и тут же вздрагиваю, когда Ян короткими поцелуями касается за ухом, проводит губами ниже, медленно, словно пробуя на вкус. Рука сжимает мою шею чуть сильнее, я выдыхаю и пытаюсь не застонать.       Слишком хорошо. Слишком стыдно от того, что хорошо.       Мысли скачут в голове, как зёрна попкорна по раскалённой сковородке.       Интересно, он закрыл дверь гримёрки на ключ? Интересно, сильная слышимость за этими стенами? Интересно, он возьмёт меня на столе или на том белоснежном кожаном мини-диванчике в углу?       Его руки уже хозяйничают под моей футболкой, поглаживая отвердевшие соски. В комнате вдруг становится очень жарко. Так жарко, что я вижу в зеркале, какие у меня красные щёки, а взгляд абсолютно расфокусированный, мутный и, похоже, уже ничего не соображающий.       — Ян! — шепчу, пытаясь сохранить остатки разума. — А если кто-то услышит?       — Театр практически пуст, — раздаётся в ответ уверенно. — Нет никого, кроме Лехмана, вахтёра и пары человек в репетиционной. Ну, и ещё в административном крыле… Или ты, наоборот, мечтаешь о свидетелях? Тебя это заводит? Хочешь, чтобы все слышали, как ты будешь кончать подо мной?       — Ян!!! — хриплю я, уже умирая, кажется. — Прекрати!       — Почему? Секс в гримёрке — хорошая примета! — Ян смеётся, руки действуют всё решительнее.       Он разворачивает меня лицом к себе, быстро расстёгивает на мне джинсы, тянет вниз. Я, пытаясь помогать, хватаюсь за ремень на его брюках, расстёгиваю, дёргаю молнию…       — Ян, кажется, молнию заело! Чё-е-ерт…       — Оставь, я сам!       Наконец, молния сдаётся. Несколько поспешных, хаотичных движений, и в сторону кое-как отброшены ботинки, кроссовки, его одежда, моя…       Остались только он и я, обнажённые, настоящие. Такие, какие есть.       Скорее, скорее!       Прижаться изо всех сил, сплестись пальцами, слиться в одно существо.       Его губы целуют то нежно, то яростно, не оставляя ни сантиметра нетронутой кожи. Словно он ставит сейчас на мне метку — мой, мой, только мой, и больше — ничей!       Задыхаясь, отвечаю. Ласкаю, глажу, обвожу губами и языком, вдыхая его запах, растворяясь в нём всем телом, всей душой.       Ещё, ещё, ещё… Не хочется спешить, хочется наслаждаться каждой секундой. И в то же время безумно хочется соединиться с ним всем телом. Слиться, сплавится в едином оргазме, снова и снова ловя вспышки ощущений.       Мои губы скользят ниже. Вскидываю взгляд, смотрю на Яна вопросительно.       Хватает меня за голову, со стоном отводит:       — Нет, не сейчас… Хочу всего тебя… Лицом к лицу…       Мягко толкает к маленькому дивану в углу. Не успев опомниться, падаю спиной на прохладную кожу светлой обивки. Он — сверху. Прижимается всем телом. Целует, гладит, обжигая возбуждённым дыханием, шепча что-то неистовое, судорожное, бессвязное.       Дыхание перехватывает, когда его горячие губы накрывают мои.       Всё внутри взрывается и вспыхивает фейерверками. Мир сплетается в огненном водовороте — руки, губы...       Тело само выгибается ему навстречу.       Ближе, ближе, пожалуйста, Ян, ближе… Или я просто умру сейчас от нетерпения и желания.       Пальцы скользят внутри, нежно и властно, даря миллион сводящих с ума ощущений. С утра прошло не так много времени, и без долгой прелюдии можно обойтись.       — Прошу, Ян… Пожалуйста…       И он понимает, как понимал меня всегда — в танцклассе и в постели; среди множества любопытных взглядов и наедине.       Плавным сильным движением, растягивая податливые мышцы, проникает, сначала немного, не до конца. Слышит мой короткий вздох, замирает.       Чувствует, как я расслабляюсь, готовый принять его, и уже не сдерживаясь, входит на всю длину. Застывает на одну бесконечную секунду. И начинает лучший танец на свете: танец любви. Танец наших тел, от которого мы оба умираем и воскресаем, снова и снова.       Только не отпускай меня! Не отпускай меня никогда!       Не знаю, говорю я это вслух или нет. Но глаза Яна сияют ярче, и на лице сменяется тысяча выражений: нежность, страсть, желание.       Он откидывает голову назад и двигается мне навстречу, плавно, яростно, быстро, в каком-то безумном ритме наших бёдер, почти уже не контролируя себя.       Ещё, ещё, ещё…       Каждое прикосновение рождает вскрик, стон, потому что невозможно сдержаться, иначе сердце разорвётся и выскочит из груди.       Его стон сливается с моим, тело выгибается в предчувствии приближающегося оргазма.       И в последнюю секунду я всё-таки успеваю.       Хватаю его руками за непривычно отросший светлый затылок. Притягиваю к себе. Смотрю в глаза. В эти, самые красивые, серебристо-серые, ледяного январского оттенка глаза.       — Люблю тебя, Ян.       И слышу в ответ то, что ждал много долгих дней. То, что почти отчаялся услышать:       — Люблю тебя, Нико.       Секундная вспышка, и я умираю.       Я умираю от счастья, от осознания своей победы, от наслаждения, разлетаясь на тысячи мельчайших осколков и частиц.       Умираю, и воскресаю вновь.       Воскресаю, рождаясь заново, уже другим, новым, незнакомым мне Нико, в нашей новой прекрасной Вселенной.

***

      Ян.       Я одеваюсь, расслабленно, почти зевая. Неспешно расправляю смятый пиджак, застёгиваю маленькие пуговицы на воротнике футболки-поло.       Нико, всё ещё раскрасневшийся, встрёпанный, завязывает шнурки на кроссовках.       Смотрю на «место наших утех». Н-да… Хорошо, что на столе у Димы Савельева удачно примостилась коробка с бумажными салфетками.       Хе-хе. Сдаётся мне, этот уютный диван, как и уборщицы театра, видел многое.       — Домой? — спрашивает Нико. Очаровательный. Кудряшки торчат во все стороны, глазищи блестят. На мордахе прямо крупным шрифтом написано: «меня отлично оттрахали».       Милота.       Говорю между делом, когда выходим из театра и садимся в машину:       — Кроме сентябрьской премьеры «Жизели», думаю также к зимнему сезону поставить на сцене «Малого» «Легенду о любви», с тобой в главной партии, разумеется.       — Ян!!! Серьёзно?! — мой красавчик чуть не подпрыгивает от счастья.       — Абсолютно серьёзно. В Стокгольме был только пробный дебют. «Боевое крещенье» ты прошёл, выступил отлично, отзывы критиков более чем положительные. Значит, теперь смело можно разучивать весь балет полностью и вводить в репертуар театра. Уверен, успех нам гарантирован. Собственно, я ещё на стадии подготовки к Фестивалю утвердился в мысли, что партию Ферхада в «Легенде» должен танцевать именно ты.       Нико смотрит с удивлением, и что-то меняется в его лице.       Наконец догадался, глупыш?       — Именно я? Но… А как же Вадим? Это же была его партия! Он же разучивал её несколько месяцев, я знаю… И если бы не та ошибка на репетиции, не тот конфликт…       — Вадим? — говорю я медленно и, отбросив шутливый тон, встречаюсь с Нико взглядом. — А что — Вадим? Разумеется, никакой ошибки не было. Он тогда действительно всё делал правильно. Но ты же понимаешь — за последнее время многое изменилось, и мне в Стокгольме стал нужен кое-кто другой. Кто-то, на кого я поставил по-крупному.       Вижу, как бледнеет Нико, как в тёмных красивых глазах появляется отрицание, изумление, шок.       Расстраивать его я совсем не хочу. Поэтому, отвлекая, быстро утягиваю своего чудесного «дебютанта» в ленивый, глубокий поцелуй.       Конечно, это срабатывает.       Он дышит чаще, снова краснеет и уже через секунду напрочь забывает о каком-то там неудачнике Вадиме с его несостоявшимся адажио.       Нико, Нико! Мой восхитительный, наивно-эгоцентричный мальчик, даже не замечающий, что идет по чьим-то головам…       Распрямляюсь, пристегиваю ремень безопасности, трогаюсь с места и аккуратно выезжаю с парковки у театра.       Сейчас я отвезу Нико в хороший ресторан, накормлю вкусным обедом, потом вызову ему такси до этого, как там его, «Парнаса». А завтра встречусь с агентом по недвижимости. Нужно посмотреть ту небольшую студию рядом с театром, фото которой он мне скидывал вчера.       Пора уже пересаживать мой райский цветок на подобающую ему почву. Ну, и постепенно приучать к маленьким приятностям жизни со мной.       Пока всё идёт превосходно.       Я знал, что при всей его внешней наивности и влюблённости, с Нико проблем не будет.       Как там я говорил? Вода. Вода, принимающая форму любого сосуда, в который её наливают. Бесценное качество для артиста и любовника.       Уверен, он быстро поймёт правила, и мы превосходно сыграемся.       Мой талантливый мальчик — достойный союзник. Или… противник.       Нико, малыш...       Нужно ли уточнять, что я отлично помню про вручённую тебе Гансом Хоффманом из «Staatsoper Berlin» визитку?       Визитку, которая в ожидании своего часа так ловко спряталась от меня в кармашке твоего смокинга.