Без поддержки

      Нико.       Стокгольм, Швеция.       Ночь, в которую мы почти не спали, закончилась, и наступило утро.       Первая мысль, когда я проснулся рядом с Яном от истошного вопля будильника на телефоне, была: «Я счастлив!!!»       Не знаю, какие мысли были у Яна, но он нехотя приоткрыл глаза, интеллигентно буркнул: «Выключи ты его на хуй!», притянул меня поближе и снова отрубился.       А я уже не мог заснуть.       Потому что сегодня начиналась моя новая жизнь. Жизнь, к которой я стремился, преодолевая множество преград, все свои двадцать два года!       И вот, с этого самого утра, на шесть последующих дней я абсолютно выпал из реальности.       Нет, я, конечно, что-то ел, спал, болтал с Кирой и Настей, но эти мелкие бытовые дела воспринимались просто как туманный, навязчивый фон. Фон, отвлекающий от того главного, ради чего я существовал.       С утра до ночи я теперь пропадал в танцклассе.       И знаете, мне всё равно было мало!       Я чувствовал себя, как изголодавшийся вампир, дорвавшийся до свежей крови. Мою жажду невозможно было утолить.       Я хотел танцевать, танцевать, танцевать! Ещё, ещё…       Всё прочее, вне танца, отпало за неважностью. В эти шесть невероятных дней земной шар мог развалиться на осколки, мог наступить Золотой век или случиться Апокалипсис — честно, я бы даже не заметил!       Теперь каждое моё утро начиналось так: в 05:30 я разлеплял глаза в своём номере стандарт, выпадал из кровати, брёл в душ, как зомби, потом кидал на пол коврик и начинал утренний разогрев.       — Ник, ты блин, маньяк, что ли? Реально, псих! — когда Кира, ворча, в начале восьмого утра только тащился в ванную, я, одетый, «позавтраканный», со спортивной сумкой в руках, вылетал из дверей отеля в утренний Стокгольм и нёсся через Vasaparken, мимо памятника Астрид Линдгрен, на Västmannagatan, 60.       В 8:00 я уже стоял у балетного станка в небольшом, полном света и воздуха зале танцевальной студии, принадлежавшей бывшей ученице Яна. На другой части зала стояли её маленькие ученики и шёпотом переговариваясь на непривычном моему уху шведском, смотрели любопытными глазами, как я делаю разминку. Первое время лодыжку ещё приходилось беречь и, как Ян мудро и придумал, неспешные лёгкие экзерсисы, несложные базовые комбинации были самой подходящей тактикой.       Когда через три дня я восстановился окончательно, и наш спортивный врач Федотов дал добро на полноценные занятия, я нырнул в привычный мир танцклассов с Яном и труппой Малого театра с нетерпением и счастьем.       Сейчас меня не пугало ничего: ни придирки Яна, ни собственные косяки, ни усталость, ничего, ничего! В голове звучала только одна мысль — наконец-то я там, где и должен быть.       Я знал, я чувствовал: мое место здесь. Здесь, и больше нигде.       Пусть снова и снова Ян заставлял меня в двухсотый раз повторять одни и те же движения, добиваясь идеальной отточенности каждого жеста. Пусть к вечеру мышцы болели так, что хотелось лечь и тупо сдохнуть. Наплевать!       Каждое утро я подскакивал с мыслью: «Да, да, да!!! Я буду танцевать на сцене Королевской оперы!»       Я был на седьмом небе, я просто летал от счастья. От моей энергии можно было, наверное, электростанцию подпитывать!       А Ян… Ян делал всё, чтобы эта энергия во мне не иссякала.       К концу дня, когда сил уже не оставалось вообще, и ты готов был упасть трупом у того же станка, мы с Татьяной, измученные, потные, усталые, вдруг слышали:       — Великолепно! Просто отлично! Я всегда мечтал о таком дуэте в «Легенде», как ваш! Молодцы.       Учитывая, что до этого он костерил нас, как мог, гонял, язвил и жёстко отчитывал за любое мало-мальски не выверенное движение, такие признания изумляли, вдохновляли, подстёгивали и заставляли находить дополнительные резервы.       Мои с Яном уроки продолжались даже по вечерам, в его номере. И это не то, о чём можно было подумать. Совсем нет. Никакого секса. Вообще.       Я устраивался на диване в гостиной, в руки мне выдавалась чашка чая без сахара или йогурт и ручка с блокнотом. Ян, с бокалом красного вина (мне вина не полагалось, разумеется!) садился в кресло напротив и принимался в подробностях объяснять мне методику классического танца. Что, зачем, как, почему…       Уползал спать к себе в номер я, напичканный знаниями так, что они уже буквально из ушей лились.       И если в начале совместной работы я ещё боялся, что не смогу полноценно репетировать с Яном, что наши с ним отношения повлияют негативно, то буквально первые же занятия развеяли этот страх.       Его профессионализм побеждал любые опасения.       Буквально за пять минут до начала репетиции он мог жадно целовать меня в безлюдном дальнем углу бесчисленных театральных коридоров, но стоило нам переступить порог танцкласса, всё менялось. У него в голове словно переключался тумблер. И вместо страстного любовника появлялся сосредоточенный, дотошный преподаватель. Это мотивировало и меня. Я тоже учился, как он как-то сказал раньше: «оставлять личное за дверями репетиционной».       С Яном я вообще начал по-другому думать, чувствовать, двигаться. С ним невозможно было танцевать «вполноги», расслабиться хоть на минуту.       Сосредоточенный, собранный, подмечающий самую крохотную деталь — он держал нас в напряжении каждую секунду занятия. Всего несколько слов, сказанных им негромко и спокойно, могли полностью поменять восприятие роли и как следствие — исполнение отрабатываемой мизансцены.       Кстати, я так и не узнал, как Ян сумел пояснить Озерову и нашим премьерам тот факт, что адажио из «Легенды о любви» вдруг попало в Гала-концерт. Сдаётся мне, что он вообще не снизошёл до объяснений. Но, как бы там ни было, ни одного косого взгляда или злого слова я больше не словил.       На генеральной репетиции утром в день выступления, на сцене Оперы, где прогоняли будущие номера, только Бахтина смотрела на меня с недовольством. Когда я случайно зазевался за кулисами и, закончив свой номер, не сразу пропустил её вперед, в лицо мне прилетело шипящее:       — Отойди с дороги, мальчик, не мешайся под ногами!       Я чувствовал, что я её раздражаю, но её, в принципе, все раздражали, так что это меня даже не задело. Наплевать на Ларису Бахтину, наплевать на весь мир! Я стоял на легендарной сцене Королевской оперы, в окружении коллег-премьеров, уровень которых был неизмеримо выше, и чувствовал себя не Золушкой, а почти на равных.       Это ли не счастье!       Перед началом репетиции ко мне подошли Екатерина Левицкая и Дмитрий Савельев. Оба сказали подбадривающие слова, смотрели тепло, говорили искренне. Во время разговора к нам присоединился и Сергей Дятлов. Я напрягся, но, как оказалось, — зря.       — Ну, видите! Я был прав! — сказал он довольным тоном, обращаясь к Левицкой и Савельеву. — Помните, кто вам говорил, что этот Мико далеко пойдёт, а? Во-о-от! Я всегда на него ставил!       Кажется, Сергей действительно убедил себя, что именно он открыл во мне будущую «звезду». И теперь взял мою дрожащую тушку под широкое премьерское крыло, примерив роль покровителя. Что лично в его глазах, автоматически исключало меня из списка «ненавистных соперников».       Уффф… А вот это было офигенным везением! Вспоминая, как безжалостно Сергей прессовал Диму Савельева, я поёжился. Повезло, невероятно повезло! Спасибо тому самому, выпитому совместно в баре, ви́ски в три часа ночи!       Генеральная репетиция прошла отлично.       Мы с Татьяной за эти безумные дни настолько синхронизировались, что понимали друг друга с полувзгляда. Наши Ферхад и принцесса Ширин стали естественны и легки, исчезло напряжение моей партнёрши, исчезла моя неуверенность.       Каждый жест и движение были выверены до идеальной точности, техника — отработана до безупречности. И теперь мы смело могли отдаться тому, что и создаёт волшебную магию танца: чувствам, эмоциям и вдохновению.

***

      Часы и минуты до начала «Гала-концерта» бежали всё быстрее. Казалось, кто-то подкрутил стрелки, и они несутся вприпрыжку, нарушая привычные законы реального времени.       И вот уже я, в начале шестого вечера, полностью одетый, собранный, сидел с Кирой в номере отеля в ожидании сигнала спускаться вниз и ехать в Королевскую оперу, и меня буквально трясло.       — Ник, да всё норм будет, не парься! — Кирилл смотрел с сочувствием на мои «творческие панические атаки». — Ты круто выступишь, сто процентов! Сам подумай: Виткевич никогда бы тебя на сцену не выпустил, если бы ты не был готов. Ну честно, мейт!       Кажется, Кира наконец начал догадываться, что происходит между мной и Яном. Ну да, сложно было не догадаться, когда я в вечер своего несостоявшегося выступления не пришёл в номер ночевать!       В лоб мой приятель ничего мне не говорил, но при виде Яна смотрел заговорщицки.       Вот и теперь, когда в дверь постучали, и это оказался Ян, Кира без намёков, сам, быстренько схватил телефон и пробормотав: «Я к парням в 543-й, увидимся!», убежал.       Ян заходит, останавливается в тесной прихожей. Взрослый, уверенный, спокойный, в одном из этих своих элегантных строгих костюмов.       Я смотрю в глаза ему, он — мне.       Наверняка, у меня на лице всё написано: страх перед премьерой, напряжённое ожидание, паника, и ещё много-много всякого.       И наверняка он сейчас мог бы сказать мне тысячу разных, умных, правильных, подбадривающих слов: «Всё будет хорошо, Нико!», «Ты выступишь отлично», и прочее.       Но Ян делает лучше.       Он молча придвигается вплотную, притягивает меня к себе и целует.       Угу. Он просто меня целует, и все страхи исчезают, как будто Ян, как в сказке, через этот властный, долгий, неспешный поцелуй передаёт мне свою силу, свою уверенность, свой опыт.       — Ну что, сколько там осталось до начала «Гала-концерта»? Несколько часов? А до ночи? — усмехается, когда всё-таки отрывается от моих губ. — Шесть дней воздержания — это был перебор, м-м-м?       — Зачем тогда? — шепчу, и сам уже тянусь за следующим поцелуем. — Мы бы могли… Ну… Ты понимаешь…       Смеётся:       — Хотел сохранить тебе запас энергии. Ну и немного… простимулировать. Сделать победу более… желанной.       — У тебя получилось, — улыбаюсь в ответ, прекрасно понимая, как ловко у него сейчас вышло переключить меня с паники на предвкушение.       — Я и не сомневаюсь, — бесстыдно проводит пальцем по моим губам. Ох… — Ты положил в сумку костюм и туфли, как я тебе говорил?       Киваю:       — Да, я сделал всё, как ты сказал. Костюм, рубашка, ботинки. Но зачем?       Ян пожимает плечами, в серых глазах — загадка:       — Узнаешь позже. А пока…       Прижимается теснее, я чувствую будоражащий, горьковатый аромат его парфюма… И в это время — стук в дверь.       — Я извиняюсь… Ник… Автобус уже внизу. Скоро выезжаем! — Кирин голос из коридора. Сам не зашёл, деликатно ждёт снаружи.       Блин, Кирюха… Ты охрененный друг!

***

      Не помню, как я загрузился в автобус, как мы ехали до театра, что говорил мне Кира.       Я был как будто во сне. И думал только об одном — скорее, скорее, я хочу туда, на сцену, я хочу танцевать!       Ян сделал невозможное. Как волшебник, он рассеял морок паники, неуверенности, стеснения вокруг меня. И страх ушёл. Вместо него появились драйв, азарт, предвкушение.       Теперь я знал, я был уверен, что наше адажио станет триумфом!       В те последние минуты, перед началом выступления… Я был счастлив! Я любил всех на свете! Я любил эту чудесную жизнь!       Жизнь, которая подарила мне огромную, невероятную радость — возможность танцевать!       Пусть кто-нибудь сказать посмеет,       Что жизнь моя не удалась!       Пусть кто-нибудь, как я, сумеет       Жить полным вздохом, не скупясь!       Мне жизнь дала такое право —       Уметь желать, уметь творить!       Брать жизнь не нотой, а октавой,       И коль любить — так уж любить!       И вот он наступил — тот самый момент ради которого я жил.       Дальнейшие мгновения остались в воспоминаниях урывками, как разноцветные бумажные стикеры, наклеенные на белый лист памяти.       Помню, я стоял за кулисами, в ожидании выхода на легендарную сцену Королевской оперы. Рядом с Яном, с Сергеем Озеровым. Я стоял, отсчитывая минуты, секунды.       И наконец, услышал негромкий голос Яна:       — Пора, Нико. Ни пуха, ни пера!       И внезапно, как будто всё исчезло. Стих мерный гул тёмного зрительного зала, стихли звуки за кулисами, едва различимые разговоры коллег.       Я ступил на сцену, и…       Зрительный зал передо мной был огромный, манящий, таинственный. За краем рампы, отделяющей сцену от оркестровой ямы, я увидел подсвеченные лица дирижёра Суркова, наших музыкантов.       Я сделал один шаг, другой…       И вдруг услышал музыку — такую знакомую, такую напевно-завораживающую, ведущую за собой. Выдохнул, и…       Музыка подхватила меня, повела, и я полетел за ней, абсолютно не думая, так ли я двигаюсь, так ли выполняю повороты и поддержки. Я полностью перевоплотился в своего героя, во влюбленного и страдающего Ферхада.       Передо мной больше не было ни зала, ни оркестра, ни моей партнёрши Татьяны. А был волшебный, роскошный восточный дворец и моя принцесса, моя прекрасная Ширин. Моя любовь, моё сердце, моя жизнь.       Никогда раньше я не танцевал так, как в тот раз. И когда прозвучала последняя стихающая нота, я даже сначала не понял, что всё… закончилось. Мне совсем не хотелось уходить, мне хотелось танцевать ещё и ещё!       Словно сквозь сон, в каком-то тумане я услышал шквал аплодисментов, увидел изумлённые лица коллег, стоящих за сценой, и серебристые, восхищённые глаза Яна. Глаза, по которым я понял, что это — победа!

***

      Ян.       Стокгольм, Швеция.       Когда он танцует, я замираю и перестаю отсчитывать секунды. Когда он танцует, я забываю, как дышать. Когда он танцует, я начинаю верить в то, что божества могут спускаться на грешную землю и притворяться обычными людьми.       Ибо он — Божественен.       Я смотрю на сцену, и не вижу там мальчика, который буквально недавно трясся в панике, боясь сцены, зрителей, строгой оценки критиков, заполняющих первые ряды Королевской Оперы.       Я вижу танцовщика — лёгкого, свободного, не связанного ничем, даже земным притяжением. Он летит над сценой, почти не касаясь её ногами.       Сказка, созданная волшебством моих учеников, пронизанная томным сладостным ароматом Востока, завораживает зрителей в зале и за кулисами. Она захватывает и утягивает в прекрасные, волшебные миры.       Ферхад и Ширин, сближаясь и расходясь, то расцветая в объятиях, то снова сникая под гнётом жестокой судьбы, так громко взывают друг к другу жестами, мимикой, глазами о любви, что я почти слышу этот голос, как в реальности.       Татьяна, исполняющая партию принцессы Ширин, безупречна.       Но Нико…       Нико вообще вне рамок оценочного восприятия. Оценки — это для нас, простых смертных. А он… он за гранью шкалы.       Так было у Рудольфа Нуреева. Так было у Михаила Барышникова, у Вахтанга Чабукиани, у Константина Сергеева. Они были вне рамок, далеко за обычными критериями. И Нико — такой же.       Я смотрю и понимаю, что его Ферхад — живой, настоящий. Здесь нет актера, я не вижу тщательно отрепетированную роль. Нет.       Я вижу лишь утончённую пряность персидских напевов в пластике и линии его рук. Я вижу смуглую бледность лица, оттеняемую голубым шёлком чалмы. Я вижу таинственно мерцающие огромные, чёрные, влажные глаза.       И, Святой Боже, как же восхитительно безупречны его ноги! Ноги той изящной лепки, когда обтягивающее трико, коварно выставляющее у многих все недостатки, тут только подчёркивает красоту и утончённость прекрасного юноши из восточной легенды.       Высокий, стройный, невесомый, Нико парит по сцене, которая как будто мала для него. Ему нужно больше, больше, больше! Ещё простора, ещё воздуха, ещё света!       Божественный…       Адажио окончено.       Пара замирает, сплетясь в объятиях, и наступает секундная пауза.       А потом… Волна аплодисментов, крики: «браво» и «брависсимо» от рафинированной и всегда сдержанной стокгольмской публики многого стоят!       Нико ещё этого не знает, но я-то в курсе. И понимаю, что это — триумф!       Когда пара убегает со сцены после нескольких выходов на поклон, мне стоит огромной силы воли, чтобы сдержаться и не схватить Нико в объятия.       Спокойно! У нас ещё будет время искренне порадоваться, отпраздновать. А сейчас я лишь сжимаю Нико руку, хлопаю по мокрому от пота плечу и говорю ему, разгорячённому, ошеломлённому, сияющему сумасшедшим взглядом огромных, сверкающих глаз:       — Молодец! Молодец!

***

      Однако вечер не окончен. Впереди — сюрприз. Приятный и почётный сюрприз для ведущих танцовщиков труппы.       После окончания выступления, приведя себя в порядок и переодевшись в вечерние наряды, солисты и премьеры, участвующие в «Гала-концерте», загружаются в автобус. Нас, как и представителей других стран и коллективов, сейчас ждут на грандиозном приёме в Королевском дворце.       Сами Их Величества, король Швеции Карл XVI Густав и королева Сильвия удостаивают артистов своего любезного внимания. Известный девизом: «За Швецию — в ногу со временем!», король Карл в свои 77 лет бодр и энергичен, улыбчив и приветлив. Королева также выглядит довольной. Они оба присутствовали на «Гала-концерте», и по достоинству оценили таланты танцовщиков.       Процедура приветствия затянулась почти на час. По протоколу, королевская семья не могла никого выделять. Каждому из выступавших артистов нужно было сказать схожие слова и пожать руку. Даже изящные букеты, вручённые от имени монархов танцовщикам, оказались абсолютно одинаковыми.       На этом официальная часть приёма закончилась, и началась часть развлекательная. В программе вечера значился мини-концерт Королевского Стокгольмского филармонического оркестра, состоящий из нескольких классических и трёх национальных музыкальных произведений, и лёгкий фуршет.       По окончании концерта Их Величества покинули мероприятие, а с ними вместе — и значительная часть охраны. Сразу стало как-то свободнее: всё же секьюрити, следящие за каждым твоим шагом, изрядно напрягают.       На фуршете мне наконец-то удаётся прорваться к Нико.       Почему прорваться? Да потому что его почти сразу окружают хорошо знакомые мне личности. И восторга у меня это точно не вызывает.       Нико невозможно красив сегодня, впрочем, как и всегда. Кудри, огромные глаза, невинный вид, элегантный смокинг, подчёркивающий все прелести юной гибкой фигуры. Неудивительно, что около него — не протолкнуться. Так, кто там выписывает пируэты вокруг моего солиста?       Густав Ульстен, зам. художественного руководителя Королевской Оперы, Анри Шане, помощник главного балетмейстера парижской «Гранд-опера́», ещё несколько известных в балетном сообществе лиц.       А ну, кыш, кыш, сороки-вороны! Знаю я ваши привычки. Увидели новёхонький сверкающий бриллиант, и тут же нацелились.       Ну уж, нет!       Подхожу, решительно отвожу своего protégé в сторону:       — Нико, на пару слов…       Вижу скривившиеся физиономии иностранных «коллег» и мысленно ехидно ухмыляюсь. Кстати… А что это за визитка в руке у моего красавчика?       — Нико, что это?       Он пожимает плечами:       — Да вот, мне дали… — и протягивает визитку. — Вон тот, маленький блондин. Не запомнил его имени.       Читаю: «Ганс Хоффман, Staatsoper Berlin».       — Та-а-ак… И что он тебе говорил? — хмуро допрашиваю своего «ангелочка».       — Да я плохо понял, у меня с английским так себе. Хочет, вроде бы, назначить встречу, до нашего отъезда из Стокгольма. Говорит, есть предложение о сотрудничестве. Как считаешь — сто́ит с ним поговорить? Вдруг что-то интересное?       Твою мать…       Стискиваю зубы, стараясь побороть порыв вернуться к этому прыткому Хоффману и ясно дать понять, чтобы тот не лез на чужую территорию. Вместо этого кривлю губы в улыбочке и слащаво говорю:       — Сотрудничество? Чудесно, чудесно! Что же, поговорить конечно сто́ит. Только вот досада — мы отплываем уже завтра. В личной встрече придется ему отказать. Если есть конкретные деловые предложения — пусть отправляет официальный запрос на адрес Малого театра, сотрудником которого, напоминаю, ты сейчас являешься. А там и посмотрим: интересно, не интересно…       Ну что? Сам ему это скажешь, или мне разъяснить? — и кровожадно скалюсь всеми 32-мя зубами.       Нико, святая простота, снова пожимает плечами:       — Да как хочешь.       Однако визитку во внутренний карман всё-таки убирает.       Чёрт!       Правда, тут же отвлекается, видя на столике у стены россыпь тарелок с разнообразными вкусностями:       — Ян, а можно я лучше поем? А ты сам с этими, в смокингах, поговоришь… Я с утра ничего есть не мог. Нервничал. Сейчас только хотел какой-нибудь бутерброд утащить, но тут всякие понабежали… Неудобно же при них жевать! А я ещё половины не понимаю, они все так быстро говорят! Стоял, кивал и молча улыбался, как идиот.       Я смотрю на Нико и не знаю, смеяться мне или плакать.       Молодость, молодость… Как жаль, что ты так скоро проходишь!

***

      Четыре дня спустя.       Хельсинки, Финляндия.       В маленьком тихом сквере возле церкви, спрятавшейся в старом районе Хельсинки с его узкими извилистыми улочками, в середине буднего дня почти безлюдно.       Храм Святого Иоанна расположился на небольшой возвышенности, и со скамейки, где, закинув ногу на ногу, сидит молодой симпатичный мужчина, открывается впечатляющий вид на окрестности: на вековые деревья, аккуратно подстриженные зелёные газоны с яркими вкраплениями цветов, а дальше — на крыши старинных домов, украшенные причудливой черепицей и флюгерами.       — Красивое место… — Широкоплечий, статный, с лёгкой сединой человек подходит к скамье. Осторожно ставит картонный держатель, в котором устроились два кофейных стаканчика на ровную деревянную поверхность.       Обмен рукопожатиями, приветствие.       Пришедший расстёгивает тонкую серую ветровку, присаживается рядом и, чуть улыбнувшись, кивает на белые спортивные кеды молодого мужчины:       — Наслаждаешься?       Тот усмехается и отвечает, характерно растягивая гласные:       — Конечно! До конца отпуска из них не вылезу.       Собеседник понимающе хмыкает:       — Отпуск — это отлично. А как дома? Как Вильё? В Стокгольме нам не удалось с тобой спокойно побеседовать.       Александр Лахтинен поджимает губы:       — Вильё? Без изменений. Переживает. Почти год прошёл, а он до сих пор говорит о маме так, как будто она просто ненадолго вышла…       — Понимаю, — Павел Левицкий смотрит вдаль, на зелёные макушки деревьев, на крыши домов внизу. — А сам-то ты как?       — Я? Я в порядке, — Лахтинен вытягивает длинные ноги, хмурится. И резко меняет тему: — Вчера разговаривал с Макаровым, начальником отдела. Как ты и предсказывал, «сверху» пришло негласное распоряжение: по делу Молчанова особо не активничать. Состава преступления нет, жертвы нет. Родственники на пятки не наступают. Похоже, им вообще всё равно. Думаю, в итоге заключение сведётся к несчастному случаю.       — Да… Неудивительно, — Павел протягивает один из картонных стаканчиков собеседнику. — Держи, как ты любишь: двойной, без сахара. А родственники… Что ж… Вот тебе ещё одно доказательство того, что ни одна живая душа не пожалела об этом подонке.       Пауза, молчание. Каждый думает о своём.       Левицкий медленно отпивает глоток полуостывшего уже кофе и, не скрываясь, жадно смотрит на красивое молодое лицо, как всегда при встрече стараясь подметить дорогие сердцу черты.       Улыбка очень похожа… Скулы, глаза…       Хороший вырос парень! Женька был бы доволен.       — Знаешь… Я всё хотел спросить, — Лахтинен поворачивается к Левицкому, чуть медлит. Нервно крутит в руках чёрный кофейный стаканчик. «Длинные, изящные пальцы» — машинально отмечает Левицкий. Артистические. Тоже, как у брата. — Павел, у тебя совсем нет чувства вины? Не знаю… Раскаянья? Ты ни на секунду не пожалел, что… принял такое решение?       Левицкий отвечает не сразу.       Задумавшись, переводит взгляд на ровную, посыпанную мелким гравием дорожку, на яркую зелень травы вокруг, на аккуратно высаженные в клумбах у храма жёлто-сиреневые анютины глазки.       А потом говорит, как топором обрубает:       — Нет. Ни разу.       Смяв пустой картонный остов, точным движением бросает в урну рядом со скамейкой. И смотрит на племянника открыто и уверенно:       — Этот человек заслужил свою участь. Пафосно звучит, но я действительно так думаю. Молчанов, как токсин, отравлял всё вокруг. Портил жизнь всем, кто с ним соприкасался.       Я рассказывал тебе историю, произошедшую по его вине с моей женой. А сколько подобных случаев было в те года и с теми людьми, о которых мы просто не знаем? Не у всех есть заступники, Алекс. О домогательствах, изнасилованиях стыдятся говорить, стыдятся обращаться в полицию. Потому что общество в первую очередь осудит саму жертву.       — Но конкретно в случае с отцом… По факту, его убил не Молчанов, а болезнь, — Александр с сомнением качает головой. — Я помню, мама говорила — диагноз был однозначный. Без шансов. Он покончил с собой из-за болезни!       — А причиной его болезни был Молчанов! — резко парирует Левицкий. — Не забывай. Не нужно реабилитировать это дерьмо! Этот урод всегда был собственническим, ревнивым ублюдком. В тот проклятый вечер у них произошла очередная громкая ссора. Молчанов ударил твоего отца, толкнул, тот упал. В итоге — небольшой ушиб, синяк.       Казалось бы, мелочи, да? Но прошло время, а гематома на ноге всё не исчезала. А потом выяснилось…       — Саркома, — тихо заканчивает за Левицкого Лахтинен.       — Дальше — хуже. Лечение в Женькином случае оказалось бесполезным, болезнь прогрессировала слишком быстро. Но хотя бы сильные боли можно было снять! Когда твой отец уже не мог держаться, он попросил Молчанова о помощи. Ведь серьёзные обезболивающие стоили бешеных денег, да их официально было и не достать, тогда-то, в 90-е! А у Молчанова были связи, он мог помочь… Но… Ты в курсе, чем закончилось. Мудак даже разговаривать с ним не стал.       — Да, я в курсе… — Алекс морщится. — Ты извини, Павел, что я сомневаюсь, спрашиваю… Но у меня к отцу двойственные чувства. Я знаю, он твой брат, ты его с детства опекал, любил… А я узнал всю правду только недавно. Даже то, что у меня дядя есть, выяснилось всего лишь три года назад, когда ты сам нас нашёл. До этого так, обрывочная информация. Ну и мама… Она всю жизнь любила отца. Только его и любила. Это знал даже Вильё. А отец…       — Не осуждай его, хорошо? — Павел осторожно касается плеча собеседника. — Он старался, приходил, помогал вам деньгами, пока мог, но против природы не попрёшь. Я, когда дневники нашёл на старой квартире и прочитал, тоже его ругал сначала, в мыслях. За то, что всё от нас скрыл: и про свою ориентацию, и про серьёзность болезни, и особенно тот факт, что у него есть сын. Наши родители так и не узнали про внука. Вот это принять было труднее всего.       — И всё-таки я не понимаю… — Алекс нахмурился. — Прости, Павел… Но это не логично. Я бы в такой критической ситуации обратился бы к тебе. К родителям. К психологу, наконец!       — Не надо извиняться. Я тоже не понимал сначала — почему? Обвинял себя очень долго, что, дескать, брат мне не доверял, раз не попросил о помощи. А потом понял…       Павел трёт шею, медлит, подбирая правильные слова:       — Как бы объяснить, Алекс… И ты, и я, и большинство людей, оказавшись в подобной ситуации, действовали бы именно так, как ты и сказал — логически. Но твой отец не был «большинством». Он был творческий человек, артист! А у творческих личностей мышление работает совсем по-иному. Они думают, чувствуют, живут — по-иному! Я много лет кручусь в этой сфере, среди подобных людей. Пойми: у них всё — «чересчур», всё — на разрыв сердца. Слишком сильная любовь, слишком сильное отчаяние! Они не умеют мыслить и чувствовать приземлённо, логично, полумерами. И это и делает их гениями!       Но это же их и убивает, всех по-разному.       Ты, когда в мае в Питер приезжал, читал отрывки из Жениных записей. И знаешь, что он запутался окончательно. Я его не оправдываю, просто объясняю, что творилось у него в голове.       В восемнадцать лет, как многие в таком возрасте, влюбился в одноклассницу, твою будущую маму. Закрутил любовь, хотя на тот момент, возможно, уже сомневался в своей ориентации. Потом родился ты, а к тому времени брат окончательно понял, что женщины его больше не привлекают. Он наверняка чувствовал и свою вину, и ответственность за вас. Попытался всё исправить, как мог. Он ведь предлагал твоей матери зарегистрировать брак, да?       — Да, мама говорила, — нехотя кивает Алекс. — Она сама тогда отказалась. Ей не штамп был нужен, а любимый мужчина рядом. А он оказался… не тем.       — Вот… И всё равно, это ещё не было такой уж серьёзной проблемой. Брат собирался рассказать о вас родителям, объяснить всё. Но… Тут, как снежный ком, навалились реальные проблемы: травма, болезнь, увольнение из театра, в котором была вся его жизнь, предательство любимого человека… Он же этого урода любил, понимаешь?! Там не в карьере дело было. Молчанов в молодости был вполне себе смазлив на рожу. Ну и интеллект, шарм, обаяние власти — как-никак, главный балетмейстер прославленного театра, а Женька — начинающий артист… Это тоже сыграло свою роль.       Представь, Алекс — твоему отцу было всего двадцать лет, когда ты родился. И только двадцать четыре, когда он заболел! По нынешним меркам, учитывая, что «юность» уже чуть ли не до тридцатника затягивается — совсем мальчишка. Младше тебя сегодняшнего! Просто пойми это, Алекс, хорошо?       Твоя мать поняла, простила и была с ним рядом почти до последней минуты, так? Вот и ты пойми, и постарайся простить.       — Постараюсь… — вздыхает Лахтинен.       — Я уверен, брат сделал это импульсивно, под влиянием боли, отчаяния — принял таблетки. И может быть, в последний момент он пожалел. Может быть… Но даже если и нет — это было его решение. Его жизнь, понимаешь?       Алекс молча кивает.       Павел чувствует, что углубляться в горькие размышления племяннику слишком тяжело. Некоторые вещи сложно принять, особенно в молодости. Должно пройти время, появиться личный опыт, болезненные и горькие шрамы от собственных ошибок...       Поэтому Левицкий с некоторым облегчением выдыхает, когда после напряжённого молчания Алекс первым меняет тему и будничным тоном спрашивает:       — Кстати, а как поживает наш таинственный свидетель, премьер Дмитрий Савельев? Наверняка уже сидит на чемоданах?       — Так и есть! — охотно подтверждает Левицкий. — Ты бы его видел! Бедный парень счастлив, как не знаю кто. Жениться хочет на своей девочке. С деньгами проблем больше нет, хватит и на свадьбу, и на обустройство в Москве. Он мне буквально руки готов был целовать, когда увидел размер суммы, что ему на счёт упала. Н-да… Хоть кто-то выиграл от смерти подонка Молчанова.       — До сих пор удивляюсь, как ты тогда заметил у него кольцо и связал одно с другим?! — с оттенком восхищения Алекс качает головой. — Как?!       — Абсолютно ничего сверхъестественного. Простая зрительная память, — Павел пожимает плечами. — Тогда, ночью на палубе, я краем глаза засёк движение. Обернулся, увидел — у выхода что-то сверкнуло, золотое с зелёным отблеском. Но тут Молчанов дёрнулся, и я переключился на него. А потом вообще забыл. Решил, что почудилось. Пока не узнал, что имеется случайный свидетель. Но сам знаешь — долго не мог понять, кто же это.       А когда на завтраке Дмитрий вилкой взмахнул экспрессивно, кольцо и блеснуло. Перстенёк золотой, изумруд зелёный. У меня словно в голове щёлкнуло. Всё сошлось! И по времени в показаниях, и по причине, почему тот нервничал, почему молчал. Бедолаге Савельеву от исчезновения любовника были только плюсы. Тот прессовал его так, что Дмитрий не знал уже, куда деваться от такой «любви». Нам хватило одного откровенного разговора, чтобы прийти к согласию. Димка хороший парень, не семи пядей во лбу, но честный, порядочный. Он понял меня, я — его. И всё решилось к обоюдному удовлетворению.       Александр кивает:       — Что же, в итоге, одним свободным и счастливым человеком на свете стало больше.       — Ну да, ну да. Слушай, Алекс… — как бы между делом, продолжил «театральную» тему Павел, — раз уж мы начали откровенничать об артистах «Малого»… Может, расскажешь заодно, чем тебе Ян-то так не угодил? Ты же на него волком смотрел с первой встречи, словно он враг всего сущего. Или… Дело не в нём, а в его… подопечном?       Левицкий, любопытствуя, наклонил голову, с невинным видом глядя на племянника. Увидел, как тот слегка порозовел, и понял, что угадал.       Правильный ход — отвлечь парня от тяжелых мыслей.       — Честно? — Алекс, моментально сбросив лет десять и став похожим на подростка, смущенно поковырял носком кеда красноватый гравий на дорожке. — Ты не ошибся. Да, Нико меня… зацепил. Но это так, просто лёгкий интерес. Был бы он не занят, я может быть и попытался… А так у меня чёткие границы. На чужое я не покушаюсь.       А Виткевич… Не знаю. Тут много всего понамешано.       Во-первых, он мне реально неприятен как человек. Не люблю я таких — холодных, расчётливых, подавляющих своим превосходством.       Ну и во-вторых: он всё-таки был любовником моего отца. Знаю, не первым и не последним. И не Виткевич виноват, что мама с отцом расстались. Но… Этот факт всё равно в голове крутился, и радости от общения не добавлял. Вначале у меня была мысль с ним сблизиться, завязать дружбу, чтобы аккуратно порасспрашивать об отце. Ведь Виткевич общался с ним много лет. Но не сложилось. Отторжение оказалось слишком сильным.       — Ян неплохой человек, и Женьку он любил искренне, — мягко сказал Павел. — Но твои аргументы я понимаю. Действительно — слишком много факторов.       Тут внезапно спокойная тишина сквера нарушилась гулким звоном, и оба вздрогнули.       Колокола собора Святого Иоанна над их головой загудели и начали отбивать Благовест. Православных прихожан Хельсинки созывали на вечернюю службу.       Левицкий удручённо посмотрел на часы.       Время бежало, до отправления парома «Мария», на котором труппа «Малого» возвращалась со стокгольмского фестиваля в Санкт-Петербург, оставалось меньше двух часов.       — Ну всё, Алекс, мне пора. Иначе опоздаю на регистрацию.       Встал, застегнул ветровку, пожал протянутую руку. А затем отбросил формальности и обнял племянника, крепко, тепло:       — И ещё… Спасибо тебе.       — Не за что, — ровным тоном отозвался Александр Лахтинен. — Я просто выполнил свою работу. Заметь — абсолютно честно. Ничего не утаивая от следствия. Кроме… моей личной биографии. А это ведь не относится к делу пропавшего балетмейстера, так?       Ну и то, что несчастный случай с господином Молчановым произошел именно тогда, когда почти весь наш отдел находился в летнем отпуске, и дело автоматически поручили мне — тоже простое совпадение.       — Также, как и то, что в службе безопасности парома работает мой давний знакомый. И камеры наблюдения там у них — паршивые. Вечно то время сбоит, то не видно ничего, — спокойно добавил Левицкий.       Они обменялись понимающими взглядами и невольно усмехнулись. Усмешка вышла нерадостная, скорее — вымученная.       — Ну что, Алекс, тогда — до Рождества? — спросил Павел.       — Жду в гости на зимние праздники! — подтвердил Александр. — Если решишься рассказать жене, рад буду видеть вас обоих.       — Постараюсь… — Левицкий задумчиво смотрел вдаль, на синеющее над крышами домов, небо. — Думаю, пора признаться Кате хотя бы в том, что ты — мой племянник. А остальное… Остальное ей лучше не знать.