Вам письмо

      Диего не был знаком ни доктором Брессом, ни с доктором Дево, однако он знал их пациентку Более того, приходился ей сводным братом. И по удивительному совпадению выбранное ранее для удобства имя оказалось её именем.       Он давно не видел Дженну. Но помнил, о чём кричал запах ванили.       Диего был не самым дружелюбным ребёнком. Он точно не жаждал играть с братьями и сёстрами, то отнимало столько времени, было бесполезным. Иногда ему было весело с Беном, иногда он мог подшутить над Лютером. Но с ней они были просто соседями. Сводными братом и сестрой. Диего вспомнил, как Дженна всегда вставала из-за стола раньше остальных. Он порой развлекал себя тем, что смотрел на её попытки размазать еду по тарелке. Замечал, как она подносила ко рту пустую вилку, а затем снова опускала её. Делала глоток воды. И снова вдавливала овощи из своего особенного меню в тарелку.       И слышал звук воды из крана каждый раз, когда она уходила в свою спальню после ужина.       И сейчас услышал. Что было странным — ведь сейчас они не ужинали.       Они только отбились от странных людей в масках. Громкость биения собственного сердца тревога выкрутила на максимум, Диего знал, что оставил двух сестёр в зале, где орудовал тот «маньяк-псина». Он так боялся не успеть, увидеть разорванное больное тело одной сестры, бездыханные останки другой.       Но обе были в пределах нормы, пока Лютер брал удар на себя. Лицо Дженны в ту секунду было такое белое, точно она умерла шесть часов назад. Сквозь огромное тело Лютера и огромное тело его противника он пытался вглядеться в последнего, найти то, что ответит на вопрос. И не ошибся. Левая кисть собаки так жутко кровоточила, словно её укусило бешеное животное.       После драки от Диего не ускользнуло, как Дженна тихо поднялась к себе.       От Диего не ускользнул звук включённой воды. И он даже знал, что почувствует дальше — приторный, сладкий, ненавистный аромат ванили.       Он не знал, должен ли был вообще что-то говорить. Откровенно говоря, она выглядела ужасно, даже хуже, чем он думал. На фото с недавних показов, которые он просматривал, всё было так гладко, изящно и чисто, что Диего с тоской осознавал глубину медийных обманов. Но все эти слова «ужасно», «хуже» он прокручивал в голове совсем не для того, чтобы навредить ей или обидеть. Его переживание разрасталось до великого, катастрофического масштаба. Когда Пятый увидел её, так странно смотрел минуту, а потом сказал: «Дженна? Я не думал, что ты вообще доживёшь до тридцати».       Диего переживал. Особенно полтора года назад, когда не всем понравилось её постепенное выздоровление.       «Понимаете, с ней случилось что-то ужасное: она набрала вес».       «Я почти не узнала её», — говорит редактор, которая признается, что была ошеломлена. По сравнению с другими ультрахудыми моделями Дженна выглядела так, будто набрала от десяти до пятнадцати фунтов, «большая, почти раздутая».       Диего тогда решил, что мир сошёл с ума, потому что на тех фото она была… прекрасной. Живой. Он никогда прежде не видел, чтобы её волосы выглядели такими естественными. Она даже прислала ему фото, как со слабой, но необычной, новой улыбкой пробовала кусок клубничного торта. Фото было помечено сердцем в его галерее. Однако последующая пауза в их переписке была восмещена одним коротким сообщенеием:       «Обязанность фотомодели — поддерживать свой вес. Это конкурентная индустрия. Я дала слабину. Закроем тему».       Он не высказал того, что думал по этому поводу и о её индустрии в целом, потому что уважал решение не говорить об этом.       Она не была его девочкой по соседству. Она не была его сводной сестрой. Она стала ему подругой по переписке. Которая так сильно любила фильмы с Мег Райан, что не уставала писать об особой атмосфере, мягком трепете в ожидании нового письма. Диего жил в подвале, мыл полы и бил людей за деньги, но в голубом свете телефонной почты становился персонажем из драмы начала века. Дженна даже писала, что качества его вполне подходили для героя какого-нибудь трогательного фильма.       «Я был бы в главной роли?»       «Разумеется. И у тебя была бы собака и какая-то общая шутка со второстепенным персонажем. Добрый смех у тебя есть. И всё обязательно закончилось бы хорошо».       «А ты бы кем была? Сводной сестрой-затворницей, обожающей детективы? Или соседкой, которая всегда одевается как настоящая леди и ругается по-французски?»       Или, может быть, главной героиней?       «Или просто подругой по переписке».       Он постучал. Несмело, будто стучался не к своей подруге, а той самой незнакомой соседке. Магия их ночных разговоров не распространялась на реальный мир, никакого приятного трепета и мягкости. Только подбирающийся страх, нарастающее волнение.       — Хей? Ты там? Это Диего.       Она открыла дверь. Безобразно тонкая. В лёгкой куртке, висящей на ней мёртвым скатом, оголяющей костное плетение грудной клетки и ветки ключиц. С впавшими глазами, влажными от воды губами. На обложках и фото она выглядела как ангел. В жизни — как сухой, разлагающийся труп. Откуда у неё вообще были силы стоять?       — Я лишь… хотел убедиться, что ты в порядке. Не ранена?       — Пустяки. Сам весь в синяках.       — Не очень-то похож на героя романтической драмы, да?       Тишина её улыбки достигла его раскалённого сердца.       — Только если в этой драме есть элементы боевика?       — Да, это по мне.       Диего переступил с ноги на ногу. Ваниль истошно кричала в этом засушливом молчании.       — Ты не занята? Не возражаешь, если я… ну, побуду тут немного?       — Зачем?       — Мы давно не виделись. И даже не разговаривали толком в последние дни.       — Но у нас есть почта.       — Дженна, я… не давлю на тебя. Если хочешь побыть одна — я тут же разворачиваюсь и не беспокою тебя. Но может в нашем фильме пришло время для живого разговора?       Она колебалась бесконечные мгновения, прежде чем молча освободить проход в тёмную спальню. Луна светила как настольная лампа, освещая почти пустую серую комнату. Робкая кровать, аккуратно застеленная, немые весы в углу, занавешенное зеркало в пол и её дорожная сумка. Так безлико. Куда она убрала постеры романтических драм? Где гирлянда? Что стало с тем плюшевым медведем в розовую полоску? Да, он был жутко уродливым, но Дженна любила его. Он не заходил в эту комнату после её отъезда и сам уехал вскоре. Находиться в тёмной, засыпающей могильным сном комнате было грустно.       — Тот ублюдок схватил тебя. Ты точно в порядке?       — Конечно. Лютер подоспел и…       — Дженна. Ваниль.       Она тотчас смолкла. Диего никогда прежде не видел, чтобы чьи-либо глаза так быстро начинали блестеть, лунный свет превращал её подступившие слёзы в ядовитые жемчужины.       — Да. Я лгунья. Потому что я нихрена не в порядке. Я давно не была так рада что-то есть. Я не знала, что делать. Он поднял меня в воздух и мог задушить, даже не напрягаясь. И только я прокусила его плоть, будто на мгновение почувствовала такую силу, о боже, Диего, я была готова сломать ему шею! Да, этими страшными руками, которыми не всегда могу открыть бутылку воды. Я так хотела вцепиться в его шею, сломать все позвонки, вырвать их и обглодать, как бешеная собака. Самое страшное — я правда могла бы это сделать. Я… чудовище, да?       Он медленно подошёл, шепча: «Нет, совсем нет», аккуратно коснулся дрожащих острых плеч, поднял руки к её бледному лицу, на котором по влажным шрамам продолжали бегать жемчужины.       Он вспомнил, как в детстве сам едва сдерживал слёзы и крик, держал приподнятым рукав рубашки. Его плечо горело под её зубами, которые кусали так глубоко, так больно, что Диего мог потерять сознание. И всё ради того, чтобы его сводная сестра больше не плакала от голода. В тот момент она плакала только от бессилия и злости на себя, что кусает плоть самого доброго в этом доме человека.       Диего обнял её так крепко, что мог в самом деле задохнуться от скрывающей все её проблемы ванили, так крепко, что мог чувствовать тихие удары её слабого сердца. Однажды она написала ему, как постоянно слышит звук сердца и боится, что оно остановится в любой момент. В ту минуту она могла не бояться — удары их сердец перепутались, забились вразнобой.       И если какое-либо из них могло остановиться, то лишь его сердце.       — Если ты чудовище, то мы все чудовища.       — Диего, вы не едите людей, — прошептала она в его плечо.       — Ну, мы все тут немного аморальные. Эллисон подчиняет людей своей воле. Не очень-то хорошо, правда? Лютер… ну, он буквально как чудовище из того диснеевского мультика, — она хихикнула, чтобы снова зарыться в его плечо, содрогаясь от слёз. Тёплые ладони, исписанные ссадинами, с чуткостью, заботой гладили её собранные в тонкий хвост волосы. Сухие пальцы чувствовали позвонки её холодной шеи. — Тише, всё хорошо. Хей, послушай. Всё, что с тобой происходит — это серьёзная проблема. Я про то в частности, что ты... больна. Я счастлив уже тому, что ты вообще жива. Ты не виновата. Ты стараешься. И справедливости ради нужно помнить, что ты никогда не никого не убивала… Не убивала ведь?       Она покачала головой, и Диего, улыбаясь, притянул её ещё ближе.       — Видишь. Ты совсем не чудовище.       — А если я… убью кого-нибудь?       — Ты хорошо поешь, а я помогу тебе спрятать улики.       — И когда наша романтическая драма успела превратиться в криминальный боевик.       Это был хороший вопрос, хотя и не совсем справедливый. Ведь они стояли, утопая в объятьях друг друга совсем как в тех прекрасных фильмах с Мег Райан. Пейзаж не такой живописный, всего лишь пустая комната, помнящая ночи голодные и болезненные, почти смертельные и окровавленные. И герои какие-то инородные — мужчина побитый, весь в пыли и синяках, женщина как будто из сбежала из стационара под ванильным небом. Но они были героями именно такой драмы — с постоянными ранами, внутренними и внешними, погонями и драками, музыкой из свиста ножей и арий огнемётов.       Они были героями, которые как будто не замечали слово «романтический» в определении выбранной драмы.       Они были героями той драмы, в конце которой и героиня, и герой думали об одном и том же, у которых страх растворялся с каждым всё более интимным прикосновением. Её рука на его шее. Его руки обрамляли её лицо, на котором всё ещё виднелись бледные лианы слёз, а глаза как разбитое стекло. Для них касаться лиц — это интим. Скрещивать пальцы — почти поцелуй. Он с помощью них убивал преступников, она — себя. Но когда её пальцы утопленницы, дрожа, прикоснулись к его пальцам, никогда прежде не позволявшим себе дрогнуть хотя бы на секунду, — случился этот метафорический поцелуй. Смазанный, странный.       Но им понравилось.       Диего медленно опустил их руки, тихо заговорив:       — Никто не требует от тебя моментального принятия или выздоровления. Но и бегать от способности кажется мне таким же пагубным, как и то, до чего всё дошло сейчас.       — И что предлагаешь? Заделаться благородной маньячкой?       — У меня всё ещё есть плечи.       — Диего. На твои плечи я лучше облокочусь, — и подтвердила свои слова.       — Только не говори, что я невкусный, — он засмеялся, пока она шутливо не ударила его.       — Дурак.       У него сердце горело от вида её слабой улыбки.       — Мы придумаем что-нибудь. Я и остальные. Семья ведь не бросает друг друга, правда? Ты вылечишься. И будешь счастливой.       Вдруг она тяжело задышала, поднеся ладонь ко лбу. Руки, метающие ножи с точностью до миллиметра, почему вы так дрожите?       — Эй-эй, ты как? Что-то болит?       — Это периодически случается. Голова кружится…       Её перебил звук уведомления. Диего посадил Дженну на кровать, присев у её коленей, всматриваясь в обтянутое кожей лицо. Ещё воспалённые после слёз глаза, обрамлённые мокрыми ресницами, бегали по тексту. Ровные брови опустились.       — А ты не видел Клауса?       — Нет. Зачем это он тебе?       — Одолжил у меня накидку, а мне нужно уезжать. Ладно, передай, что это подарок.       — Стой, погоди, куда уезжать?       Она подняла на него большие глаза и выдохнула.       — Я готовилась к показу в Гонконге задолго до всего этого. Напомнили. Будто я забыла.       — Учитывая происходящее — реально не забыла?       — Начала, — Дженна покрутила телефон в руках, чуть приподняв уголки губ.       — Но ты нам нужна, — Диего встал, наблюдая за её сбором своих почти отсутствующих вещей.       — Вам? Вряд ли. А тебе?       Он проглотил выкрик, облизнул губы. Обдумывал.       — Нам стоит сейчас держаться вместе. Я же говорил: семья друг друга не бросает. Кажется, с Пятым происходит что-то странное. И в целом тут творится какая-то херня. Опасно разделяться.       — Диего, у нас романтическая драма с элементами боевика, а не ужастик, — Дженна тихо засмеялась, складывая зубную щётку и какие-то баночки с приятным ароматом (как хорошо, что не ваниль). — Я уеду в любом случае. Мне нужно всё как следует обдумать.       — В Гонконге думается лучше?       Она повела плечами, отвернувшись. Казалось, она уже думала. Обновила высокий хвост и взяла было сумку, но Диего перехватил. Джентльмен.       Спускаясь по тускло освещённой лестнице, аккуратно перешагивая через осколки, Диего сказал:       — Отвечаю на вопрос: нужна. Поэтому будь осторожнее.       — Ты тоже, Диего.       Нужен? Или будь осторожнее?       Она взяла сумку, и снова мимолётный поцелуй-касание пальцев. У Диего была впереди долгая, тяжёлая ночь. Его ждала смерть матери, осознание похищения брата, затем смерть бывшей девушки. Диего ждали плохие новости одна за другой.       Ведь Дженна не придёт к доктору Брессу через месяц. И на сеанс к доктору Дево она не попадёт. Даже не окажется в Гонконге. И не увидит никакого апокалипсиса. Потому что у Лилиан Дево нет телевизора, и только на следующее утро, снова проходя мимо магазина электроники со стаканчиком американо, она увидит репортаж о найденном на сто двадцать пятой Гринвич-стрит теле популярной модели Дженны Х., скончавшейся, по первым данным, от остановки сердца или от иных осложнений, вызванных, вероятно, нервной анорексией, подробности после рекламы. Уже к полудню половина интернета начнёт диагностировать скончавшейся модели всевозможные расстройства, вычислять индекс массы тела и подвергать жёсткой критике её модельное агентство.       И вскоре на почту Диего Харгривза придёт письмо от Лилиан Дево, которая сделала то немногое, на что был способен хороший человек.