Вам письмо

      Говоря откровенно, она действительно была напугана. Она совершенно забыла, что люди могут так страшно, так ненавистно, так смертельно бросаться друг на друга. Она уже поверила, что после похорон отца последует ещё как минимум две новые процессии. Когда тот человек в маске пса перебросил Лютера, она почти увидела смерть у входной двери.       Но ещё хуже было то, что у неё болели дёсны. И хотя реакция доктора Бресса будет такой же, какой всегда, это не было следствием её обычного поведения, о котором стоматолог был в курсе. В этот раз она не съела больше положенного, в этот раз она не готовилась к показу. Сегодня она съела то, чего жаждала несколько лет.       Она потянулась было вниз, к ещё не переварившемуся куску плоти, и с вероятностью в сто процентов вытащила бы его из воды и проглотила снова, не нажми вдруг её рука на кнопку смыва. Почти не в состоянии делать вдох, то ли от запаха, то ли от дрожи внутри, она встала и едва не упала в раковину, в которой уже минут пятнадцать лилась вода, заглушающая всё происходящее в её ванной.       Дом, милый дом.       Умылась. Хотела проглотить мыло с ароматом ванили, лишь бы скрыть всё от самой себя. Яростно брызгала ванильным спреем повсюду, ей казалось, она чувствовала каждый сустав своих пальцев.       Она обожала ваниль. Та могла быть сладкой, могла быть терпкой, опьяняющей, но главное – могла быть удушающей.       Она потёрла влажные глаза, и острые костяшки пальцев больно впились в глазные яблоки. Холодные капли стекали по серой шее к торчащим как трубы ключицам. Дрожь дефибриллятором толкала её в разные стороны, протыкала сердце электричеством. Она думала, период такой пугающей навязчивости давно прошёл, но только часть кисти того здоровяка в собачьей маске кровавой грязью покинула её тело, она с задушенными криками хотела вернуть всё обратно.       «Останусь на пару дней». Ей стоило запастись большим количеством снотворного прежде чем принимать это решение. И даже лекарства доктора Дево заканчивались.       Желудок сворачивался, протыкал себя голодом. Она взяла с полки стакан, наполнила его холодной проточной водой и вышла в спальню, чтобы найти оставшиеся таблетки снотворного. Как и всегда поступала в такие моменты.       До семнадцати лет она жила в этой серой комнате. Весы, купленные где-то в двенадцать лет, перешёптывались со стопкой старых модных журналов. Полупустые ящики поглядывали на занавешенное высокое зеркало. На удивление она не почувствовала запах заплесневелой еды, которую прятала в шкафу или под кроватью – только странный запах одиночества, холодной травы и пыли. И конечно же ванили.       Когда мама утром предложила приготовить любимые угощения, она понимала: пора бежать.       Когда их глаза встретились, она уже разворачивалась.       И когда прозвучало: «Милая. Давай я приготовлю твой любимый фруктовый салат с фисташками. Всё как в детстве», она сдержалась, чтобы не ответить: «Не стоит, ведь если как в детстве, то этот салат за несколько минут выйдет из моей глотки».       «Расслабься, мам. Ей просто нужен симпатичный мальчик. Да, наша Дженнифер Чек?».       Да, Клаус, определённо.       «Может, оладьи на пару? В моей базе данных до сих пор хранится твоё веганское меню, дорогая», продолжала Мама, не зная, что за последние годы её дочь даже не произносила слово «оладьи». В одном этом слове было двести пятьдесят килокалорий.       Сколько боли впитали эти стены. Они слышали все её «чудовище», «ничтожество», «ненавижу». Сколько всего видели эти оконные стёкла. Отражали все записи в её дневнике, давно сожжённом, но пепел которого периодами туманил ей голову. Она помнила свои слова, так ясно видела перед собой неровный от дрожи руки почерк.       «Я ничтожество. Я набрала вес. Мои бёдра соприкасаются. Ненавижу себя. Брюки раньше спадали с меня, а утром мне было в них тяжело дышать. Они слишком тугие. Я слишком толстая. Мои пальцы, мои руки, мои ноги. Я. Не могу. Дышать».       «Я разрушаю себя. Я кусок жира. Отвратительная. Я устала от того, что у меня кровь в дёснах. Зубы болят. Я не должна была есть вчера. Я всё разрушила. Мои кости больше не виды, я не вижу их. Я так любила свои кости. Мои скулы, мои ключицы, мои руки и бёдра. Но из-за вчерашнего ужина я больше не вижу их. Теперь я буду толстеть с каждым днём. Не хочу, не хочу. Я хочу снова видеть свои кости».       «Я боюсь засыпать. Я знаю, что могу не проснуться. Мне опять снилось, как я выплёвываю в раковину свои зубы. Мне страшно. Я хочу видеть свои кости».       «Я мусор. Чудовище. Зачем я вообще ему нужна. Я голодная. Может быть, он держит меня, чтобы избавляться от своих врагов. Чтобы они исчезали без следа. Мне плевать, кого, я бы сейчас съела даже крысу. Но он даже их не разрешает.       Я кусала свои колени и кисть. Я так плакала, но вроде не слышно. Затыкаю себе рот одеялом — заглушает».       «Я не могу оставаться такой толстой. Зачем Клаус обманывает меня? Я не вижу костей, зачем он говорит, что их видно. Я не могу смотреть на себя. Я чувствую, что это никогда не кончится. Какого чёрта я перестала есть? Я не знаю. Я смогу это сделать. Я перестану быть слабой».       Боже, ей ведь было не больше четырнадцати.       Она обессиленно села на край кровати. Положила стакан на тумбочку и согнулась, как для молитвы, но на самом деле с каждым новым сглатыванием пыталась вспомнить вкус той кисти. И её зубы почти сомкнулись на собственном запястье, как вдруг в дверь постучали.       — Эй? Ты там? Это Диего.       Она хотела, чтобы это был он.