Какого цвета твоя любовь?

      *****       Отец и сын стояли и почему-то в нерешительности глядели каждый себе под ноги.       — Хосок, — первым начал Улай, — Прости меня. Я сделал много того, чего не должен был делать.       Хосок поднял глаза и вдруг улыбнулся.       — Знаешь, если бы не все эти события, я бы не попал на остров. Мне здесь нравится, отец.       Улай тогда тоже поднял глаза.       — Я все же не очень понимаю, почему ты остаёшься. Да и… — он кашлянул, — видеть практически каждый день Тэхёна… Это будет тяжело. Тебе же он очень нравился.       — Всё не совсем так, пап. Ты перестал меня поить своим «любовным зельем», и я, считай, очнулся от этих чар. На самом деле, мне и правда всегда нравился Тэхён, только не настолько, как после твоих снадобий. Да, он красивый, харизматичный, но я, скорее видел в нём именно эту красоту. Ничего более. Никаких других чувств он у меня не вызывал. И ещё мне приятно было считать его своим другом. Так что, не переживай.       — Да? — отец с удивлением поглядел на сына, — Тогда я тем более не понимаю, зачем тебе оставаться на острове. Если уж так тебе хочется помогать людям, ну, вступи в «Красный Крест» или «Врачи без границ», а уж местами, где будет нужна твоя помощь, тебя обеспечат. Или, — Улай вдруг бросил короткий взгляд вбок, где как-то без особого дела крутился Стэн, изображая бурную деятельность и явно прислушиваясь к их разговору, — или может быть, тебе здесь кто-то ещё понравился? — и уже с лёгкой улыбкой глядит на Хосока.       Тот вмиг смутился, также бросая взгляд на Стэна.       — Может быть, — и снова глаза в землю.       И у Улая сразу отлегло от сердца.       — Тогда ладно. Я всё понял, — и вдруг крикнул: — Стэн, можно тебя на минутку?       Тот вскинул удивлённый взгляд на лекаря, но подошёл.       — Стэн, проследи, пожалуйста, за моим сыном. Помоги ему, если что. Окей?       Тот покусал губу, но вдруг широко улыбнулся.       — Конечно, Улай. Можешь не переживать. Тем более, что и Глава Клана мне поручил взять над Хосоком шефство.       — Тэхён попросил?       — М-м, — кивнул Стэн.       «Надо же, мальчишка всё увидел раньше меня. Молодец! Выйдет из него толк».       — Тогда я спокоен.       — Пап, не волнуйся, всё будет хорошо. Тем более что я буду звонить, да и вы с мамой звоните. Может, даже приеду как-нибудь.       — Ладно, сынок. Тогда даже прощаться не будем. Надеюсь скоро тебя увидеть.       И они крепко обнялись. Улай пожал руку Стэну, внимательно глядя ему в глаза. Тот лишь коротко кивнул, отвечая сразу на все вопросы мужчины.       … От острова отплывали сразу две яхты. «Аlice» члены клана во главе со Стэном, после слов спецназовца, что яхта дрейфует недалеко от острова, пошли на катере её искать и обнаружили действительно в пределах архипелага, да и подогнали к причалу — Юнги ведь её следовало сдать. Тот зафрахтовал её на своё имя, и теперь он отплывал на ней в одиночку.       Перед тем, как покинуть берег, обернулся на стоящих невдалеке Тэхёна и Чонгука, лишь кивнув им. Те кивнули в ответ. Хосок же подошёл и обнял брата.       — Не прощаюсь, ещё увидимся.       На что Юнги, не говоря ни слова, снова лишь кивнул.       — Парни, извините меня за всё, — Улай подошёл попрощаться к Тэхёну и Чонгуку, он чувствовал себя виноватым перед этими двумя ребятами, которые, преодолев все препятствия, всё же снова были вместе, да ещё и стали Верховными Клана Синеоких. И протянул руку.       Те лишь улыбнулись и одновременно притянули мужчину к себе, обнимая.       — Кто старое помянет… — начал Тэхён.       — На самом деле ты очень нам помог, — продолжил Чонгук. — Так что плохое вспоминать не будем.       Улай благодарно кивнул парням, отходя от них.       И вскоре две белые, летевшие по водной глади красавицы уже были едва видны вдали на фоне тёмного зимнего неба.       *****       — Парни, пойдёмте, надо вам ещё кое-что показать, — Сокджин словно о чём-то вспомнил.       Они прошли через Чертог в «зазеркальный» мир Клана, неожиданно углубляясь в лес. И вдруг услышали мерный звук, словно колоколов. И, подойдя ближе, заметили вход в большую пещеру. А в пещере находился… цех по производству ювелирных украшений. От неожиданности Чонгук с Тэхёном даже захлопали глазами. Сама пещера была словно из золота. Кругом прямо в стенах были вкрапления странного тёмно-жёлтого металла и синего камня, что бросал отсветы по всем стенам «цеха».       Двое уже знакомых парням человека: мужчина средних лет и практически мальчишка, завидев гостей, прекратили работу, широко улыбаясь и касаясь левой рукой сердца, произнесли: «Приветствуем вас — Верховный Глава Клана и Верховный Жрец!». И обращение это было уже не к Сокджину, а к Тэхёну и Чонгуку. Те тоже поздоровались.       — Вы за подарками? — старший, продолжая улыбаться, уже направился к нише, вытаскивая из неё что-то завёрнутое в плотную ткань.       — Подарками? — Тэхён и Чонгук переглянулись.       — Ну да, — мужчина разложил на столе несколько тканевых кулёчков. — Тебе, Глава, их нужно будет два. А тебе, Жрец, — четыре.       — А почему такая несправедливость? — возмутился Тэхён.       Но мужчина лишь улыбнулся.       — Это не мы решаем.       — А кто?       И снова лишь улыбка. Честно говоря, молчаливые улыбки членов клана на некоторые вопросы уже начинали немного раздражать.       — Хорошо: два, так два. Что там?       Мастер раскрыл самый большой свёрток, и все обомлели. На столе стоял, заблестев синими камушками в глазах, мастерски выполненный тигр из тёмно-жёлтого металла. Так и казалось, что он сейчас повернёт голову и зарычит. Все ворсинки были на нём видны, все полоски.       — Ух, ты! — выдохнули все три гостя одновременно.       — Это что, мне? — заворожено глядя на зверя, тихо произнёс Тэхён.       — Не совсем. Это тому, кому захочешь дать свою защиту. Это зверь — защитник. Это часть тебя. Подумай, кому хочешь его отдать. Не торопись.       Затем мастер развернул сразу три кулька:       — Это твои подарки, Жрец.       На столе лежали два кольца — мужское и женское, и крупная подвеска с синим камнем несимметричной шлифовки на цепочке странного, словно сотканного из языческих рун плетения. Чонгук поднял цепочку, камень не казался слишком тяжёлым, не смотря на размер. Он мерно покачивался в руках, блестя и подмигивая золотыми отсветами.       — Как красиво, — провёл пальцами по неожиданно тёплому камню. — Это тоже для другого человека?       — Да. Думай, кому хочешь дать свою защиту.       Чонгук тут же взглянул на Тэхёна, мастер перехватил этот взгляд и с улыбкой развернул ещё одну тряпицу. В ней лежали два абсолютно одинаковых кольца, просто золотые ободки с одним небольшим камушком.       — А это ваши.       Парни удивлённо глядели.       — Наши? — переспросил Тэхён. — Обручальные, что ли?       — Да как хотите, так и назовите: хоть — обручальные, хоть — защитные.       Чонгук развёл руки в стороны.       — И что, какой-то ещё ритуал нам надо пройти, чтобы торжественно надеть их друг другу.       — Зачем? Все ритуалы вы уже прошли. Эти можете надеть, когда сами захотите.       — Ладно, — и Тэхён, быстро так собрал их снова в тряпочку и спрятал в широком рукаве своего одеяния. Чонгук только успел хлопнуть глазами. Тэхён тут же перевёл разговор в другое русло: — Значит, я могу дать защиту только одному человеку, а Чонгук — сразу троим?       — Ты можешь дать одному, а можешь какой-нибудь паре. Думай. И, кстати, хотел ещё кое о чём спросить тебя, Чонгук: видел у тебя брелок в виде зайца с синими глазами. Откуда он у тебя?       — А-а! — и тот перевёл заблестевший взгляд на Тэхёна. — Это подарок Тэ. А что? — и сразу заволновался.       — Да нет, просто стало интересно. Ведь этот заяц тоже вышел из нашей мастерской. Очень интересно, Тэхён, кто тебе его подарил?       — Мама, — ответил тихо и добавил: — Она купила его в сувенирной лавке в Индии.       — В Индии? — мастер явно поразился. — Надо же какой странный путь проделал этот зверёк, чтобы опять вернуться к истоку. Получается, что ты свою самую сильную защиту отдал другу. Сильнее материнской любви ничего нет. Знаете поговорку: «Материнская молитва и со дна моря достанет». Так вот она — верная, — помолчал. — Только если твоя мама знала, что придётся тебя покинуть, вот и подстраховалась, подарив защиту.       — И что теперь? У меня больше нет материнской защиты?       — Почему же — есть! Она всегда теперь с тобой. Просто, раз ты отдал этого зайчика своему другу, значит, её защита теперь распространяется и на него. Она приняла твой выбор и взяла Чонгука под свою опеку. Сильная вы будете пара: помимо защиты камня, ещё и материнская защита.       И мастер, что-то такое бормоча себе под нос и покачивая головой, ушёл. Парни ещё немного постояли, а потом просто сгребли подарки и покинули пещеру.       *****       — Господи, неужели здесь бывают и такие дни? — Чонгук лениво потянулся, улыбнулся смеющемуся Сокджину, что сидел рядом с ним на диване в кухне.       Эта парочка уже который час предавалась воспоминаниям о своих прежних жизнях, не спеша попивая из больших керамических кружек, больше похожих на бульонницы, кофе: Сокджин наслаждался капучино, слизывая сладкую пенку с края чашки и даже от удовольствия причмокивая; Чонгук же пил достаточно крепкий американо со льдом, громко его цедя через широкую трубочку.       — Бывают. Иногда даже бывает настолько тихо, что начинает казаться, будто мы здесь вовсе не нужны. А иногда и поспать не получается. Это уж как выйдет. Так что наслаждайся моментом. Последние пара месяцев у вас была сложной.       — Кстати, — вдруг оживился Чонгук и даже отставил кружку на небольшой овальный стол. — Все хотел у тебя спросить. Помнишь, когда провожал меня на испытание, ты сказал, что Тэхёна надо всего лишь поцеловать?       — Ну да, — уверенно кивнул Джин.       — Ага, — Чонгук тоже кивнул. — Так вот — не прокатило.       — То есть? — не понял тот. — Что значит — не прокатило?       — А то и значит. Я целу́ю Тэ, а он на меня глядит в упор, и я словно читаю у него в глазах: «Скорее бы ты, блядь, убрался из моей квартиры».       Сокджин даже подавился кофе и уставился на своего визави.       — И как тогда ты смог его разбудить?       — Как, как? — тот поморщился. — Сначала залез на него, — от этих откровений у Джина упала на пол челюсть и ускакала скромно подождать в другом месте. — Потом слез с него, потому что понял, что это не выход, и вообще решил уйти. А после отвалил ему пощёчину. Только тогда он и пришёл в себя. Да и в первый раз всё было не слишком лучезарно. Тоже пришлось постараться, чуть ему губу не откусил.       Сокджин переваривал услышанное, мысленно подзывая к себе сбежавшую челюсть.       — А ведь ты, скорее всего, прав. Джуни тогда тоже никак не мог до меня достучаться, пока не приложил затылком о каменную стену.       — Вот, вот, так что поторопился ты с «просто поцеловать».       И оба замолчали, вспоминая каждый своё.       — А, кстати, где наши-то? Что-то давно их не видно.       — Да в библиотеке, — Чонгук вздохнул. — Похоже, мне придётся к ней ревновать своего Главу. Он сказал, что ему срочно надо найти ответ на главный вопрос Вселенной: что делают в главном зале Чертога остальные одиннадцать камней. Тэ считает, что те не просто так, для мебели там стоят. А Джун вызвался помочь. Как он сказал: «Ответ можно найти только тогда, когда правильно задашь вопрос». Так что они там с утра, и боюсь, что в лучшем случае, до ночи.       — Ну, значит, ты будешь в том же положении, что и я. Я тоже редко видел своего Главу. Зато точно знал, где его искать. Вот же — два книжных червя!       И оба одновременно вздохнули.       Но вдруг, неожиданно на кухне нарисовались оба Главы — такие деловые и серьёзные, словно решали мировые проблемы.       — А мы вас потеряли, — Тэхён как-то загадочно проговорил. — Думали — вы в главном зале.       — А чего нам там делать? В камень, уткнувшись сидеть и смотреть? — как-то даже раздражённо Сокджин. — И вообще, мы тут посоветовались и решили с вами развестись.       — Что?! — у Тэхёна и Намджуна вытянулись физиономии. Чонгук же лишь прикусил губу, чтобы не заржать, и уткнулся взглядом в свою чашку, при этом, неожиданно всхлипнув, чем совсем напугал Тэхёна.       — Гуки, что случилось? — тот бросился к любимому, обнимая и пытаясь заглянуть в глаза.       И тогда Чонгук не выдержал, прыснул, обнимая своего Главу в ответ.       — Два придурка! — рявкнул Намджун, выдыхая. — Вы что, совсем тут от безделья охренели?!       — Ты мне тут голос не повышай! — прогремел в ответ Сокджин, грозно сверкнув тёмными глазами. — Дракон мне выискался! Курица облезлая!       Тэхён с Чонгуком лишь переглянулись и улыбнулись — семейные сцены, мать вашу — они такие!       И вдруг Намджуна словно подменили.       — Джинчик, ну, ты что, душа моя? О каком разводе речь? Ты же знаешь, как я тебя люблю, — Намджун обнимал типа обиженного Джина, пытаясь того поцеловать, но тот не давался ни в какую, отворачиваясь и шипя раздражённой кошкой. От чего Намджун своими губами попадал то в висок, то в шею, то почему-то в ключицу.       Тэхён с Чонгуком, глядя на этот цирк, откашлялись, давая понять, что те всё же не одни, и что уже можно ненадолго прервать свои ролевые игры. И только тогда Сокджин смилостивился и разрешил настойчивому Джуну чмокнуть его в губы.       — Хёны, я всё хотел спросить, да времени не было, — начал Чонгук. — Почему вы постоянно говорите про «зазеркалье». Я тогда просто так использовал это слово, меня, и, правда, словно зазеркалье сопровождало. Особенно с временем какая-то чехарда была, когда Тэхён улетел из Кореи. У меня терялись целые часы, я просто выпадал из времени, словно тот кролик с часами из сказки про Алису.       — А-а, — проговорил медленно Намджун, всё ещё крепко обнимая Джина, словно тот и правда, если его отпустить, разводиться побежит. — Ты ещё не понял? Дело в том, что «зазеркалье» — это параллельный мир, — и улыбнулся. - Остров Хирта — это наша реальность с его серым небом, холодными ветрами и отвесными голыми скалами. А вон за той дверью находится другой остров Хирта, где всегда лето, где пасутся стада откормленных овец, где тёплое море и жёлтое солнце. Это наше «зазеркалье».       Чонгук задумался.       — Откуда тогда у меня было моё «зазеркалье», которое началось ещё в Корее?       — Просто ты уже был на пути к нашему миру, и «зазеркалье» уже тебя вело, показывало этот путь, чтобы ты не сбился. Всё это было не просто так.       — А Чертог? Что тогда такое — Чертог?       — Чертог — это всего лишь коридор, проход между мирами. А ваши тату это ключи, пропуска, без которых вы не смогли бы путешествовать между этими мирами и не смогли бы никого из клана вызвать к себе и открыть им Чертог для выхода в наш мир. Верховные — его стражи. Именно поэтому без разрешения Верховных никто не может пройти ни из реального мира в параллельный, ни из параллельного в реальный. И, кстати, если ты ещё не понял, поэтому в клане принято именно левую руку — «зеркальную» прикладывать к сердцу, а не правую, как в реальном мире. И ещё, как раз о той самой Алисе и сказке про неё. Льюис Кэрролл, что написал эту сказку про Алису, был известным математиком, философом и писателем, а ещё он когда-то тоже был членом клана Синеоких, просто он однажды решил уйти в Большой мир. Не зря ведь говорили, что он опередил своё время. На самом деле он просто сам был из другого мира. И именно наше «зазеркалье» и нашу «страну чудес» он описывал, создавая свои такие странные сказки.       Чонгук молчал, переваривая услышанное. На самом деле он до сих пор не мог поверить, что и сам оказался в этой странной сказке.       — Парни, — прервал его размышления Намджун. — У вас есть немного времени, несколько дней, чтобы навестить родных, так сказать, попрощаться. У нас такой возможности не было. Мы вас на это время подстрахуем. Если, не дай Бог, что серьёзное случится, Камень сам активируется, покажет нам, и мы с вами свяжемся, поторопим. Все-таки мобильная связь — великое дело. А так, ну, где-то неделя у вас есть. Поезжайте, навестите родных и друзей.       Тэхён и Чонгук сразу воодушевились — по родным соскучились, особенно Чонгук по маме. Да и Тэхён, как ни странно, скучал по отцу. Поэтому прямо на следующий день собирались двинуться в путь.       *****       Прежде всего, конечно, мама. Госпожа Чон плакала, обнимала сына, словно тот пришёл с войны. Хотя, на самом деле, непонятно, где был. Во всяком случае, жизнью рисковал, да и погибнуть вполне мог.       Чонгук по ней ужасно соскучился, ещё и понимал, что теперь они расстаются скорее всего навсегда. И от этого уже и сам расстраивался страшно. Только маме показывать такое нельзя. Поэтому вывернул всё так:       — Мам, я не знаю, когда смогу вырваться с работы. Ты же понимаешь, что мои «золотые» руки там очень нужны. Я и сам не думал, что меня возьмут в Шотландии в такую крупную компанию. Но и работать придётся за двоих, а то и больше. Так что, когда увидимся, пока не знаю. Но я всегда буду на связи. Так что — звони. И не плачь. Пожалуйста. Договорились? — та лишь грустно всхлипывала. — И ещё — если что нужно будет, обращайся к Чимину, да и к Михён тоже.       Госпожа Чон кивала, только всё равно слёзы катились градом, сердце матери ведь что-то такое чувствовало. Возможно, даже чувствовало, что сына больше не увидит.       И чтобы прервать поток материнских слёз, Чонгук вспомнил о подарке.       — Это тебе, — он положил нарядную небольшую коробочку матери на колени. — Открой.       Та развязала бант и с несказанным удивлением уставилась на необычный подарок. Почему-то сразу было понятно, что вещь редкая и дорогая. Синий камень в подвеске мигнул, словно оглядывая новую владелицу, и потух, светясь изнутри ровно и тепло.       — Боже мой, какая красота! Гуки, это же безумно дорого! Зачем?       — Ничего не дорого. Ты, главное, носи эту подвеску — она заговорённая, — произнёс таинственным шёпотом, застёгивая на шее матери странной конструкции замок. — Это оберег, он будет тебя всегда защищать. Ты не снимай её.       Госпожа Чон снова всхлипнула, обнимая сына.       — Обещаю. Снимать не буду.       Чонгуку этой недели дома показалось ужасно мало. Ведь, когда имеем — не ценим, потому что, вот она — мама, всегда здесь, всегда с тобой, рядом. Но как только понимаем, что можем это потерять — хватаемся, словно за последнюю соломинку, желая удержать, и тогда не можем наглядеться, наслушаться, наговориться.       …А ещё ему очень хотелось увидеть Чимина. Даже не ожидал от себя, что настолько соскучится по другу. Да и по Михён тоже скучал, только понимал, что встретиться надо с ней чисто по-дружески, уже не тат-а-тет, а только в компании.       И тут очень вовремя у Чимина нарисовалась Днюха! За всеми этими событиями совсем вылетело из головы. А это значит, что там будет и Михён. Скорее всего. И даже обрадовался — два в одном!       И подарок есть. Только сейчас понял, почему у него три подарка: мама, Чимин и Михён. Им всем даст свою защиту.       Чонгук знал, что его друг, как и его родители обожает что-то необычное, желательно антикварное и раритетное. Вот здесь как нельзя кстати и пригодится его подарок. И даже не один.       На всякий случай все же позвонил, а то вдруг тот теперь свои Дни Рождения справляет где-нибудь в ресторанах, или ещё лучше, на Канарах, или ещё где. Он же теперь человек несвободный. Почему-то был уверен, что они до сих пор с Михён вместе.       Набрал номер, заранее представляя реакцию друга:       — Гуки? Гуки?! Это, правда, ты?! — и вдруг куда-то в сторону: — Мыша! Парни! Чонгук объявился! — и от этого непосредственного и радостного возгласа и сам тут же разулыбался, грея в себе это сладкое чувство ожидания скорой встречи с друзьями. Вдруг запершило в носу, пришлось даже сглотнуть вмиг образовавшийся в горле комок.       Чимин же уже кричал в трубку: — Гуки, быстро прибегай ко мне! Сейчас же!       — Вы дома?       — Дома, дома! Хотели где-нибудь в клубе, но Мыша говорит — давай, лучше дома, как в старые времена.       Мыша! Чонгук уже даже сам стал забывать, что когда-то так называл девушку. Надо же, и Чимин её продолжает так же звать. Если честно, удивился.       До дома друга долетел буквально за пять минут, и вот он уже звонит в подъездную дверь — код домофона вылетел из головы напрочь.       — Гуки! Ты чего как неродной?! — какой-то странно взбаламученный, а, может просто немного пьяный Чимин широко улыбался с экрана домофона, — Давай, залетай скорее, — и тут же щёлкнул замок двери.       Тот даже не успел выйти из лифта, как его сразу же сцапала дюжина рук. Все наперебой что-то кричали, шумели, обнимали, Чонгук даже на несколько секунд потерялся. Он никак не ожидал такой встречи, не ожидал, что ему будут здесь настолько рады, не ожидал, что и у самого вдруг снова подкатит к горлу ком, который перекрыл дыхание и не давал даже слова сказать в ответ на все радостные возгласы.       — Так, парни, всё, отлепились от Гука, — это, конечно же, был Чимин, который первым понял, что друг сейчас просто разревётся прямо тут, возле лифта. — Мыша! К тебе это тоже относится! — уже более грозным голосом, при этом, пытаясь отодрать руки девушки от шеи гостя.       — А я не парень вовсе, так что ко мне это не относится, — резонно отбила подачу Михён, вцепившись в уже успокоившегося и теперь просто смеющегося Чонгука, что со своей стороны также крепко обнимал такое знакомое тело. И вдруг девушка поцеловала его в щёку, и Чонгук не удержался и поцеловал в ответ.       — Я чего-то не понял, это что ещё за поцелуи тут? — Чимин вылупился на обнимающихся и смеющихся друзей. — А ну-ка разошлись. Раньше надо было обниматься да целоваться. Теперь поздно уже.       Чонгук всё с той же улыбкой отстранился от Михён и с радостью обнял друга.       — Привет, Чима, — передавая ему подарочный пакет.       — Привет, Гуки! — оглядывая друга с головы до ног. — Ты изменился, похудел что ли, волосы отрастил, — как-то задумчиво. — Надолго домой? Или, может, насовсем? — и вдруг неожиданно, даже тихо: — Почему один? Где Тэхён? Расскажешь что-нибудь?       Чонгук от всех этих вопросов просто ошалел, в удивлении вздёргивая брови, — Чимин никогда не был любопытным. И вдруг всё понял: тот просто побаивался, что Чонгук вернулся насовсем, что с Тэхёном у них не сложилось, и что тогда тот может попытаться вернуть себе Мышу. Поэтому, глядя прямо во вдруг ставшие тревожными глаза друга, буквально на ухо прошептал:       — Ненадолго, только повидать всех вас, да ещё маму. Мне скоро надо будет вернуться. Нам скоро надо будет вернуться, — сделав ударение на первом слове. И сразу почувствовал, как расслабилось тело парня под его рукой, как тот уже улыбаясь, снова глядел на друга, подталкивая его к двери в квартиру.       И Чонгук вдруг неожиданно остро почувствовал — как же всё-таки здорово быть дома в окружении любимых и любящих тебя людей. Но буквально следующей мыслью просто окатило: только всё-таки его дом там, где живёт его самый любимый человек, а, значит, Чонгук пойдёт за Тэхёном, как когда-то себе и сказал, даже на край Земли, даже в другой мир, что, в общем-то, и сделал. И вдруг остро почувствовал нехватку рядом с собой этого самого любимого человека. Вздохнул, задумавшись, но тут же отгоняя от себя ненужное — договорились же, что каждый проведёт это время со своими родными и друзьями, потому как, скорее всего, больше их никогда не увидит. Хотя, Тэхён перед самым отъездом как-то так мутно намекнул, что этот вопрос тоже проработает.       Поэтому просто мотнул головой, прогоняя грустные мысли, уже улыбаясь, и с ещё большей радостью оглядывая своих школьных друзей и Мышу вместе с ними, которая теперь, как бы это странно ни звучало, тоже всего лишь — друг.       Он глядел на свою бывшую девушку, и вдруг с Чонгука даже улыбка слезла, настолько то, что он видел перед собой, было поразительно. Михён была в платье! Да не только в платье, она ещё и ловко переступала своими недлинными, но чрезвычайно аппетитными стройными ножками в симпатичных туфлях на высокой шпильке. И ещё… она была при макияже. Парень даже захлопал глазами, чем вызвал довольный смех девушки. Та всё поняла сразу: Чонгук в нокауте.       — Красавица ведь? Правда? — Чимин толкнул друга в плечо, расплываясь в широкой, довольной улыбке.       Ей очень шло это яркое розовое платье, что открывало неожиданно круглые колени и милые ямочки под ними. В меру узкие икры, хотя и с прорисованными на них мышцами, и тонкие щиколотки смотрелись в элегантных туфельках чрезвычайно органично.       А ещё — лицо. Это был совсем другой человек. Чонгук бы никогда не поверил, что простая боевая раскраска может настолько изменить облик человека. Вот теперь Михён походила на настоящую девушку из высшего общества, причём очень симпатичную. И в ней не было абсолютно ничего от всегдашнего парня. Совсем ничего.       Но самое главное, что невозможно нарисовать никакой, даже самой крутой косметикой, это было выражение её лица. С него не сходила счастливая улыбка, которая озаряло его, плескаясь в глазах чудесным, волшебным светом. И Чонгук с каким-то удивлением увидел, что Михён постоянно этими счастливыми глазами провожала каждое движение Чимина.       Это было настолько невероятно, что ещё долго после глядел на девушку. Но вот он улыбнулся, опуская глаза в свой бокал с вином, потому как прекрасно знал, что и сам, где бы ни находился, постоянно искал глазами Тэхёна и также всегда провожал его заворожённым взглядом.       Чонгук всё понял: Михён была счастлива, Михён была влюблена.       Девушка, заметив этот столь долгий взгляд Чонгука, снова улыбнулась и направилась к нему.       — Что тебя так удивило во мне?       — Почему ты раньше никогда так не выглядела? Почему не носила платья, каблуки, не делала … — он повозил пальцами возле своего лица, — макияж?       Михён вдруг рассмеялась.       — А зачем? Ты ведь даже не помнишь, что я пыталась когда-то так выглядеть, только ты этого даже не заметил и не оценил.       — Правда? — с Чонгука сползла улыбка. — Не помню.       — Зато я очень хорошо это помню. Но стоило мне купить себе новый спортивный костюм или кроссовки, ты тут же замечал. Я тебе нравилась всегда именно в образе пацана, — и вдруг, понизив голос, тихо прошептала в самое ухо: — Может быть ты уже тогда был латентным геем?       Чонгук дико на неё глянул, быстро сглотнул и тут же перевёл стрелки с себя на девушку.       — Тебе идёт. Ты очень красивая.       — Спасибо. Я знаю. Правда, ты мне никогда раньше такого не говорил, — и вдруг уже весело добавила: — Вот, грызи теперь локти. Зато кое-кто не устаёт мне это повторять.       И Михён снова стала разыскивать глазами Чимина, который уже и сам торопился к ним, заметив, что эти двое слишком долго и слишком интимно общаются.       — Пошли, поговорим, — Чимин обнял друга, улыбнувшись Михён, чмокнув её слишком демонстративно в губы и обращаясь к девушке: — Мы ненадолго, просто потрепимся, — и уже утягивал Чонгука на кухню.       Даже дверь прикрыл, чтобы не мешали. Чонгук взгромоздился на барный стул, Чимин сел напротив, не забыв прихватить с собой бутылку виски и два стакана. От вида виски Чонгук вдруг улыбнулся — этот напиток он теперь слишком хорошо знал.       — Ну, давай, рассказывай. Я же по тебе вижу, что не всё было просто, — разливая золотистую жидкость по стаканам и кидая в каждый звенящие кубики льда.       А что рассказывать? И если рассказывать, то всё ли? И вдруг решил рассказать всё, начиная с того, как вдруг внезапно Тэхён улетел в Шотландию, и как тот его постоянно пытался догнать. Как встретил Хосока, попал на яхту, и как нашёл там Тэхёна, который его просто-напросто забыл. Напрочь забыл! Ну и дальше всё, что случилось с ним и с Тэхёном, и как они докатились до жизни такой, что стали Верховными.       Чимин слушал, внимательно слушал, сдвинув брови, когда тот рассказывал про бандитов. Слушал, уже вздёргивая уголки губ, когда рассказывал про клан Синеоких и про Верховных. И уже откровенно улыбался, когда Чонгук рассказал, что они прошли ритуал Посвящения и вступили в свои должности, а ещё и то, что, как говорят, станут бессмертными. И в конце добавил, что больше они, скорее всего, никогда не увидятся.       Чимин уже чуть ли смеялся.       — Знаешь, Гуки, если бы мне кто сказал, не поверил бы, что ты стал таким сказочником. Долго сочинял? — и уже просто ржёт.       Да Чимин просто ему не поверил. Да и кто поверил бы? Только Чонгуку вовсе не смешно, он глядит задумчиво на друга, понимая, что и доказать-то нечем. И вдруг, словно что-то вспомнив, задирает левый рукав свитшота, откуда, скалясь, выглядывала морда тигра.       — Чим, ты знаешь моё отношение к тату. Я хоть и не злостный их противник, но всё же набивать не собирался. Эта тату появилась в одну ночь, я её даже не сразу заметил.       Чимин долго и внимательно рассматривал это грозное животное на руке друга. Да, непохоже было, чтобы тот добровольно набил такое. Только всё равно сомнения оставались, уж больно история была невероятной.       И тут Чонгук вспомнил про подарок.       — Открой подарок.       — Что?       — Открой мой подарок тебе. Ты ведь любишь разные странные, да ещё и раритетные вещи. Это тебе подарок от клана Синеоких и от меня.       Чимин сбегал в холл, где остался пакет, схватил его и вернулся на кухню. У него даже руки затряслись от предвкушения. Сначала вынул две бутылки разного виски, даже облизнулся. Но когда раскрыл небольшую коробку, просто выпал в осадок. В ней, переливаясь всеми оттенками синего, лежали два кольца. Одно было мужской печаткой из тёмного золота с вплавленным в него крупным синим квадратным камнем, вспыхнувшим в электрическом свете ламп золотыми, солнечными всполохами. Но, словно узнав нового хозяина, тут же померк и теперь просто мягко светился изнутри ровным, теплым сиянием. Второе кольцо, явно женское, тонкого странного плетения, будто чешуя дракона, по всему периметру было украшено небольшими синими камушками, блестевшими задорно и ярко.       Чимин молчал. Глядел расширенными зрачками на подарок и молчал, понимая, что это явно что-то необычное и неземное.       — Это обереги, — Чонгук покусал губу. — Нет, не так. Это — хранители. На самом деле эти камни будут хранить тебя и Михён всю жизнь, и не только от несчастных случаев, но и от разных других бед, и приносить счастье и радость в дом. Так что, давай, надевай его. А второе отдашь Мыше — это ей. И если до сих пор мне не поверил, можешь проверить, что это за камень. Это Скайстоун, химический состав минерала не походит ни на один не только на Земле, но и ни на один, известный нам в космосе. Тебе подтвердят. А ещё — этот металл, это золото, но такой пробы и с таким составом, которое изготавливалось лишь в древнем Перу. Как и это странное плетение.       — Так, — откашлялся Чимин, только всё равно получилось хрипло. Он надел кольцо, что легло на палец, словно влитое. — Ну, ладно, господин Верховный Жрец, будем считать, что я тебе поверил.       Чимин не отрывал глаз от подарка, прекрасно понимая, что это не сувенир и даже не украшение, что это что-то намного больше и серьёзнее. Что-то бесценное, словно сама жизнь.       — А куда тебе деваться? Общаться теперь будем только по телефону. Но и то хорошо. Когда не было мобильной связи, то вообще нельзя было пообщаться с родными и друзьями. Представляешь?       Тот лишь покивал, в раздумьях глядя на свои руки, сложенные на столе, постоянно срываясь взглядом на подарок.       Чонгук сам решил сменить тему разговора.       — Чима, спасибо тебе за Михён.       Тот сразу вскинул голову, переменившись в лице, и сейчас просто с удивлением глядел на друга.       — А за что ты меня благодаришь? Я ведь не для тебя старался, а для себя, — и вдруг усмехнулся.       — Вот за это и благодарю. Ты ведь за себя стал стараться только после того, как я тебе про Тэхёна рассказал. До этого, если и было у тебя что к Мыше, держал при себе. А ведь мог бы попробовать отбить. А? — и с улыбкой глядит на друга.       — Ага, как же? У такого отобьёшь! Красавец, спортсмен, зубы подправил, фигура, вон, что надо. А я, что? Всегда был мелким, ниже тебя. Да и мускулами трясти не получалось. У меня даже жир в организме не задерживается, чтобы из него мышцы слепить. Так и был хлюпиком. Лишь с годами немного выровнялся, и хотя бы симпатичным стал. Мышцы, правда, так особо и не нарастил, но хотя бы стал покрепче. Да и вообще, если честно, я не понимаю, что во мне нашла Михён. Если меня с тобой сравнить — рыдать хочется, — и вздохнул.       Чонгук громко расхохотался.       — Никогда бы не подумал, что у тебя настолько низкая самооценка.       — А какая она должна быть, если на меня девчонки в школе вообще не смотрели. Это уже в институте поглядывать стали. Просто я всё время притворялся таким типа крутым, типа умным — рядом с тобой легко было казаться почти таким же, как ты. Только вот я таким никогда не был, ужасно переживал, что так и останусь мелким и несимпатичным. А потом ещё …Мыша… когда понял, что в неё влюбился, совсем поплохело. С тобой тягаться даже не собирался. Если бы она ещё была такой, как её сестра, могла бы польститься, там, на мой статус: ну, например, семья, достаток, моё образование. Хёна же пыталась, я помню, — и вдруг даже улыбнулся. — Только мне Хёна была не нужна ни в каком качестве, а Мыша была занята. И, честно говоря, я думал, что навсегда. И, знаешь, я только, когда стал старше, понял, что ты Мышу на самом деле не любишь.       — Что? — на этих словах Чонгук даже завис, уставясь на друга, словно увидел того впервые. — Ты это сейчас о чём? — нахмурился, не понимая, даже желваки побежали по скулам.       — Да всё о том же! Ты просто сам этого не понимал, — Чимин вдруг замолчал, снова оглядывая свои неспокойные руки на столе. — Гуки, я сейчас тебе скажу, что всё время хотел, только постоянно одёргивал себя, говорил, что ты меня не поймёшь. А вот сейчас, когда ты по-настоящему влюбился, должен понять. Ладно? — Чонгук неуверенно кивнул. — Ты знаешь, я всё думал, когда же Мыша поймёт, что ты её не достоин? Да только ты стал её первой любовью, первым мужчиной, поэтому-то она и не понимала, как на самом деле должен себя вести с любимой девушкой её парень. Ты же относился к ней всегда лишь как к другу, как к парню. Ну, да, вы с ней спали, только в этом и было отличие. Вот скажи, Гуки, много ты ей делал комплиментов, много говорил ласковых слов, часто признавался в любви, часто дарил цветы, делал подарки? — Чонгук на это лишь округлил глаза, и, ворочая ими, дико глядел на друга, при этом, вспоминая, что, да, действительно, не часто: ну, там подарки и цветы на День Рождения, День Роз, Новый Год, а чтобы просто так… да не нужны были ей никакие подарки! Мыша сама часто это говорила. Комплименты, слова любви — задумался, и снова вынужден был признать, что нечасто, да, и не нужно это было, ведь и так оба знали, что любят друг друга.       А Чимин ловил каждую эмоцию, считывая их с лица друга.       — Вот, видишь, что я тебе и говорил. Сейчас скажешь, что всё это было ей не нужно, только почему-то со мной вдруг стало всё нужно. Гуки, ты представить себе не можешь, насколько Мыша эмоционально благодарная. И ей не надо что-то запредельно дорогое, она радуется, как ребёнок, совсем простым вещам: случайно купленному дешёвому браслетику в парке, принесённой просто так коробке конфет или цветам, билетам в театр, опять же просто так, не приурочивая это к какому-то дню, празднику, годовщине. Ты представить себе не можешь, как же приятно её радовать любой ерундой. Знаешь, я готов ей отдать всё, что у меня есть, сделать ради неё всё на свете, только чтобы она просто улыбалась. Улыбалась мне, Гуки!       Чонгук был просто ошеломлён. Ведь, всё, что сейчас говорил Чимин, было его собственными мыслями, только… в отношении Тэхёна. Да, он только сейчас понял, что относился к Мыше, мягко говоря, не как к любимой девушке. Тогда же, как Тэхёна он готов был целовать и ласкать бесконечно, шепча ему на ухо всякую ерунду, от которой обоим было и смешно, и сладко; готов был часами рассказывать, какой он красивый; готов был ради него на всё: остановить планету, взорвать солнце, утопить в океанах континенты, только, чтобы тот улыбался. Улыбался только ему.       Они ещё посидели и помолчали. Затем Чимин, соскользнул со стула, подходя к другу и похлопывая его по спине.       — Пошли, нас уже наверное потеряли.       Чонгук тоже поднялся, но вдруг резко прижал к себе друга:       — Знаешь, Чима, тогда тем более за всё спасибо, — но тут вспомнил ещё кое о чём, притормаживая: — Я хотел тебя ещё попросить. Присматривай хотя бы одним глазком за моей мамой. У неё ведь кроме меня никого больше нет. А теперь и меня не будет. Хорошо?       — Конечно. Мог бы даже не говорить.       — Спасибо, друг.       Они, обнявшись, вышли в гостиную, где друзья встретили их громкими криками и салютованием бутылками и стаканами, тут же предлагая очередные тосты за здоровье и благополучие именинника.       Чонгук же, словно впервые, глядел на Михён, на свою бывшую девушку, которую, как оказалось, не смог сделать счастливой. Не потому, что вот такой он — придурок, а просто потому, что не умел, не знал - как, не любил её настолько, чтобы понять это.       Михён же не спеша подошла к Чимину, на глазах у всех, совершенно не стесняясь, вдруг крепко обняла и поцеловала, поцеловала глубоко и откровенно под улюлюканье друзей, чего никогда не позволяла себе с ним, с Чонгуком, а затем по движению её губ он прочитал сказанное тихо: «Люблю тебя». И видимо, это было произнесено впервые, потому что Чимин вдруг застыл, словно затаился, а потом просто крепко прижал к себе девушку, утыкаясь ей губами в макушку.       И почему-то вдруг Чонгуку пришло в голову, что Михён всё прекрасно слышала, о чём откровенничали на кухне двое старых друзей.       Звонок в домофон раздался неожиданно, вроде как все гости уже были здесь. Чимин отправился выяснить, кто это так нежданно завалился на его вечеринку, и вернулся с гостиную, неся в руке ещё одну бутылку виски, перевязанную голубым бантом, и с новым гостем — Ким Тэхёном.       Чонгук даже завис, настолько неожиданным было его появление, но в следующую секунду понял, что уже ужасно по нему скучал. И тот, не успев войти, первым делом нашёл глазами своего Жреца и просто улыбнулся, говоря взглядом то же самое, что и подтвердил, шепнув тому на ухо:       — Прости, но я очень соскучился.       Чонгук улыбался, словно дурачок, не понимая, как он мог жить раньше без этого парня. А Тэхён ещё после целый час развлекал всех историями из своей «шотландской жизни» — когда только успел их выдумать. А после просто взял Чонгука за руку, переплёл их пальцы и снова шепнул:       — Поехали домой.       — Домой? — Чонгук не понимал. — На Хирту?       Тэхён засмеялся.       — Пока только на квартиру. У консьержа остались ключи, я выяснил.       И не дожидаясь ответа Чонгука, просто попрощавшись со всеми, увёл того, не расплетая их рук. А вслед им с непередаваемыми эмоциями, улыбаясь и водя бровями, глядели такие же счастливые Чимин и Мыша.       *****       Чонгук, словно голодная собака, прикусывал и облизывал выступающую бедренную косточку, норовя её просто сгрызть, от чего сверху послышалось тихое шипение. И тогда Чонгук начинал зализывать свои укусы, словно всё та же жутко голодная, но безумно ласковая собака. А потом утыкался носом в этот мягкий, нежный, чуть вздрагивающий от его ласк низ живота, вдыхая свой любимый клубничный аромат и растворяясь в нём до полной потери себя.       Запах клубники сводил с ума, заполняя Чонгука целиком. Сегодня он не хотел активничать, сегодня он отдал всего себя во власть Тэхёну, сегодня он просто наслаждался им, чувствуя его в себе, умирая каждую минуту, проведённую с ним, воскресая каждую минуту, проведённую с ним.       Их тела отливали золотом, переливаясь каплями пота в свете тусклых светильников. Их дыхания перемешались, как и их вздохи, стоны и звуки поцелуев.       — Я люблю тебя, — совсем тихо Тэхён, входя в очередной раз в податливое тело, словно прошелестел, только Чонгук всё равно услышал, удивлённо останавливая пустой, расфокусированный взгляд на этих глубоких, сейчас просто огромных шоколадных глазах, ничего на это не отвечая. — Я люблю тебя, — и снова, словно тихий шелест, на что Чонгук лишь улыбнулся и прикрыл глаза.       Но вот толчки стали сильнее, глубже, напористее, дыхание обоих сбилось, срываясь на хриплые стоны и неясное бормотание. А потом они улетели, чтобы после снова найти себя в объятиях друг друга и не выпускать уже никогда. Не выпускать, не отпускать, не потерять.       …Любоваться Чонгуком можно было бесконечно: его шикарным телом — это особая эстетика для Тэхёна; его чисто мужскими чертами лица с этими непосредственно-наивными глазами, от взгляда которых что-то всегда таяло в его душе; от этого жара, что сейчас, после секса, просто волнами гулял, обволакивая обоих, и который снова, в который раз напоминал Тэхёну ту их уже далёкую неделю, проведённую на Бали.       Потому что снова Чонгук пах морем, а ещё — его любимым шампанским брют. И даже не сдержался, слизнул капли пота с его плеча, пуская по разгорячённому телу любимого строй опьянённых мурашек. Как и думал — терпко-солоноватый брютовый вкус и аромат летнего, тёплого моря.       — Ты пахнешь морем и шампанским брют. Я тебе это когда-нибудь говорил?       Чонгук удивлённо глянул на Тэ, ничего не отвечая, всё ещё находясь в собственных ощущениях. Но вот его взгляд приобрёл осмысленность.       — А ты клубникой — я тебе это уже говорил, — немного помолчал, что-то соображая: — «Клубника оттеняет вкус шампанского». Помнишь? Значит, мы созданы друг для друга.       И вдруг услышал странное:       — Гуки, как ты думаешь, какого цвета твоя любовь?       — Что? — тот явно не понимал, приподнимаясь на локте и заглядывая сейчас в спокойные, бархатные глаза. — Ты о чём?       И услышал тихий смешок.       — У всего есть свой цвет. У любви — тоже. Знаешь, какого цвета твоя любовь?       — М-м? — заинтересованно Чонгук.       — Она синяя.       — Синяя? Это сейчас намёк на ориентацию?       — Ни разу. Это вообще тут ни при чём. Помнишь свою синюю рубашку на Бали, и синее море, и синее небо, а самое главное — твои чёртовы синие глаза? Таким ты у меня и остался в памяти.       — Хм-м. Ладно, — усмехнулся Чонгук. — Тогда какого цвета твоя любовь? Ведь глаза у тебя тоже синие.       — Не знаю. Ты скажи.       Чонгук задумался.       — Клубника — она красная. Да, верно, твоя любовь — она тоже красная. Огненная, горячая, опасная, испепеляющая. А потом ты столько крови у меня высосал, словно кровяной комар или вампир. Вот она у тебя уже из ушей лезет. Сам погляди, — и даже схватил Тэхёна за ухо.       Тот, глянув испуганно, тоже потянулся к уху.       — Что, испугался? Ладно, шучу. Только всё равно она красная, потому что я в ней сгорел дотла. Но потом, — Чонгук помолчал, разглядывая потолок и что-то решая про себя, — потом возродился, как Феникс. И так каждый раз, — но вдруг что-то вспомнил: — Ты кому-нибудь подарил своего золотого тигра? Я теперь понял, почему мне полагалось три подарка: два кольца я отдал Чимину и Мыше, а подвеску — маме. А ты? Отцу?       — Обоим: отцу и мачехе.       — Ты её простил?       — А не за что мне было её прощать. В конечном счете, она мне ничего плохого не сделала, это я всё пытался в ней найти мать. Она никогда меня не обманывала, ничего не обещала, материнской любви — тоже. Я так думаю, она просто ею обделена. Ну, а раз отец на ней женился, и они уже столько лет вместе, наверное, это не просто так. Пусть тогда этот оберег хранит их обоих. И, кстати, о наших кольцах… Я захватил их с собой. Думал, может, в какой романтический момент обменяемся. А теперь думаю, что самый романтический момент — это, когда мы вместе, и нам никто не мешает. Так что… «В горе и в радости…» - и он вынул из тумбочки тряпицу, развернул её, доставая два абсолютно идентичных кольца.       — «…В болезни и в здравии…», — продолжил за ним Чонгук.       — «…Пока смерть не разлучит нас», — закончили оба одновременно, улыбнулись и надели друг другу на безымянные пальцы левой руки одинаковые кольца.       А после ещё долго просто лежали в обнимку, наслаждаясь ароматом красной клубники с шампанским и представляя себе синие море, а ещё много разговаривали, словно давно не виделись, постоянно косясь на кольца, весело сверкающие золотыми брызгами в синих камнях, и разгоняя по стенам блики от неяркого светильника.       …- Помнишь, ты говорил про три категории мужчин, которые идут на отношения с себе подобными? Ты тогда сказал про любовь, что, как ты выразился, «накрыла тебя капитально». Не расскажешь? — а сам на Тэхёна даже не глядит, уже заранее ругая себя за ненужный интерес к прошлому своего парня.       Тэхён молчал. Затем усмехнулся.       — Что, очень интересно? Ну, что же, слушай… Мы познакомились в клубе, в котором с одногруппниками отмечали университетский выпускной, а он был там со своими коллегами по работе…       Чонгук поднял свои широко открытые глаза и, не мигая, уставился на Тэхёна, слушая всю ту историю, что произошла с ними двумя. Слушая, словно это всё было не с ними, потому как это было вовсе не похоже на правду, а, походило на невероятную сказку, ведь в жизни, в простой жизни, такого не бывает. Не бывает никаких Проводников, кланов, жрецов, неизвестно откуда взявшихся татуировок. А ещё — не бывает такой любви, как у них, которая смогла столько всего пережить, и как ни странно, стать лишь крепче.       Тэхён рассказывал долго и обстоятельно, Чонгук даже заслушался.       — Так это, что — обо мне? — он всё ещё не верил.       — Ага.       — И когда говорил, что «любовь накрыла капитально» — это тоже было уже обо мне?       — Ну, да.       — А почему тогда ты мне раньше не сказал, что любишь?       — А смысл? Я же понимал, что скоро уеду.       — Как — какой смысл? Ведь, если бы ты в ту последнюю нашу ночь не сказал, что любишь, я бы тогда, скорее всего, не рванул за тобой в Шотландию! Я бы просто считал, что между нами все закончилось, как ты и предупреждал. Всё закончилось навсегда. Ты понимаешь, что могло бы тогда случиться? Ты понимаешь, что мы бы тогда никогда больше не встретились? Ведь я всегда считал, что любил только я один! Ты понимаешь, что могло бы случиться?!       Тэхён помолчал.       — Но я всё же сказал, — и вдруг тревожно заглянул в чёрные с синим отливом глаза.       — Сказал. Только я всё равно сомневался, даже когда летел к тебе. Сомневался, потому что ты меня забыл и решил строить отношения с Хосоком. Сомневался, когда ты отказался от меня там, на острове, пройдя ритуал Посвящения с Хосоком. Я всегда сомневался в твоей любви. Думал, что не нужен тебе.       — Нужен. Очень нужен, — прижимаясь лбом к плечу своего парня.       ЭПИЛОГ       Прошёл год.       Невесомые, практически воздушные занавески легко подрагивали на огромных, панорамных окнах, временами, будто смущаясь, прикрывая собой распахнутую дверь на широкую лоджию, где так и остались нетронутыми на столе два тонких бокала с белым вином и широкая прозрачная ваза на такой же тонкой ножке, с края которой свисала, грозясь упасть, крупная кисть спелого, темного винограда в капельках влаги.       Лёгкое игристое вино переливалось на хрустальных стенках весёлыми, задорными разноцветными пузырьками в лучах яркого, летнего солнца, что даже пока и не думало упасть в объятия такого прекрасного, чистого, мирно качающего неспешные, ленивые, синие воды Лигурийского моря, которое отражало в себе жёлтые блики этого беспечного светила, будто заигрывая с ним.       Кондиционер в спальне был выключен, оба так и не привыкли к его постоянному, хотя и негромкому, мерному жужжанию, а ещё, обоим до сих пор не наскучило, и обоих до сих пор не смогло утомить это горячее, южное солнце с душистыми ароматами изумрудной зелени и многоцветных растений, наполняющих большое пространство их виллы на Итальянской Ривьере.       Два разгорячённых тела на шёлковых простынях цвета шампанского буквально сливались с ними. Звуки лёгких шлепков, стонов и тихого бормотания разлетались по приглушённо-светлой спальне, оседая на стенах и потолке чувственными цветами секса и любви.       — Люблю тебя, — Сокджин притянул распластанное под собой на простынях влажное тело, вбиваясь в него глубоко и неспешно, постоянно целуя это любимое лицо с сомкнутыми, подрагивающими ресницами. Ответом ему был протяжный тихий стон прямо в губы. — Люблю тебя, — снова тихо буквально в самое ухо.       Глаза напротив распахнулись, расфокусированно взирая на парня над собой, и вдруг Намджун тихо и хрипло произнёс:       — Гляжу, тебе понравилось быть сверху. Всё-таки двадцать первый век на тебя плохо влияет, — рвано выдохнул, снова прикрывая веки и легко подмахивая бёдрами.       Сверху раздался такой же тихий, придушенный смешок:       — Кто бы говорил. Это у тебя все тумбочки завалены секс-игрушками, которые ты постоянно опробываешь на мне. Так кого из нас испортил двадцать первый век?       — Так, то — игрушки, а ты же самолично просто с меня не сползаешь. Эти двое, которые нахер никакие не Верховные, а кролики ебучие, тебя совсем развратили. Надо будет им позвонить, всё высказать.       Джин весело хрюкнул, снова поцеловал эти жёстко сведённые губы, раздвигая их и облизывая своим ловким языком чужие десны.       — Отстань уже от парней, ты их до того достал, что скоро трубку брать не будут. У них всё отлично, тебе же уже и Азура, и Стэн сказали, что они вполне справляются. А ты всё никак не угомонишься. Всё никак корону Главы Клана с себя не снимешь, — Сокджин лёгко облизал этот красиво очерченный мужской рот. — А по поводу верхней позиции у меня есть оправдание: почти три столетия я был исключительно под тобой. Пора исправить эту несправедливость, — и услышав тихий вздох, улыбнулся, выходя из горячего тела под собой. — Что-то я отвлёкся. А теперь, любимый, перевернись и прими-ка коленно-локтевую, — шепча всё это ласково и прикусывая ушной хрящик.       Намджун на эти слова лишь недовольно засопел, снова вздохнул, но покорно развернулся и встал на локти, прогибаясь в пояснице, при этом про себя лишь посмеиваясь. Такого Сокджина он просто обожал.       *****       Сегодня день был особенно хмурым. Ранние вечерние сумерки съедали день, не оставляя никакой надежды на хотя бы один луч заходящего солнца. Небо грустило и швырялось тёмными тучами прямо в грозные волны такого же серого моря. Ухая тяжело, те отскакивали от серого камня, вздыхая и нехотя уходя назад.       Чонгук застыл на высоком утёсе, не отрывая глаз от этой картины, вызывающей в сердце и душе… нет, не тревогу, а бесконечное восхищение столь прекрасной и безжалостной в своей красоте стихией.       Отросшие пряди чёрных волос, будто непослушным ребёнком играя с порывами ветра, постоянно ложились на лицо. Но следующий порыв уже нахальной рукой отбрасывал их, пытаясь утянуть назад, сплетая в только ему одному ведомую причёску. Белый, длинный балахон раздувался на Чонгуке подобно парусу на одинокой яхте.       Тихие шаги за спиной заставили обернуться. Тэхён привычно обнял своего Жреца за талию, притянув плотно к себе, и поцеловал в шею, словно специально сейчас оголившуюся шкодливой рукой ветра.       — Ты уже давно здесь стоишь. Не замёрз? О чём думаешь?       Чонгук улыбнулся, снова устремляя взгляд на горизонт, что сейчас походил на смазанную неумелой рукой акварель.       — Тэ, как ты думаешь, какого цвета наш остров? Одним словом.       Тот подумал.       — Я бы сказал — серый. А что?       — А мне так не кажется. Приглядись повнимательнее. Сумерки лишь чуть-чуть тронули небо. Если бы было солнце, то закат был бы розовым или оранжевым. Да только солнце у нас — редкий гость. Поэтому закат здесь обычно вот такой… сиреневый. Знаешь, если смешать цвет моей любви и твоей, то, как раз и получится этот оттенок. Добавь чуть больше красного, и будет пурпур. Добавь чуть больше синего, получится фиолетовый. А если просто смешать легко в одинаковой пропорции и крупной кистью сделать мазок по огромной глади неба и моря, то как раз и получится сиреневый. Так что, Тэ, это наш остров. Наш сиреневый остров, остров нашей любви.       Тэхён с несказанным удивлением слушал Чонгука.       — Гуки, ещё немного, и ты станешь поэтом и художником.       Чонгук обернулся и улыбнулся в ответ.       — Какие наши годы? Конечно, стану. Смотри, ещё и философом заделаюсь, хайку, как сейчас называют трёхстишия, сочинять начну на радость Сокджину.       Тэхён засмеялся.       — Ладно, философ, пошли домой. Сегодня холодно.       — Ты абсолютно не прав, душа моя. Наша любовь не может быть холодной, просто сегодня немного посвежело. Но вообще-то, — Чонгук зябко передёрнул плечами, — и, правда, пойдём. Ты ведь меня согреешь?       — А ты что, сомневаешься? — Тэхён переплёл пальцы их рук. — Насколько я помню, моя любовь «красная, горячая, сжигающая…» — бла-бла-бла, и кто-то уже давно не сгорал в ней и не возрождался Фениксом. Так что, готовься, любимый.