Ночные Псы

      Есть такой момент, когда понимаешь, что как раньше — больше не будет. Никогда. Чонгук говорит:       — Наверное, стоило начать с того, что та наша встреча на базе, когда меня прикрепили к группе, была не первой.       И Тэхён понимает: это именно он — момент, меняющий твою жизнь.       На какое-то мгновение становится иррационально страшно. Почти до ужаса. Когда хочется отмотать назад, переиграть, сделать всё мыслимое и не мыслимое, лишь бы не оказаться здесь и сейчас, в этой временной точке.       Хорошо, что наваждение проходит быстро.       Визуально Тэхён остаётся всё тем же: мужик с автоматом, умеющий хорошо выполнять свою работу. Не любящий усложнять и принимающий стандартные базовые чувства. И, как оказалось, совершенно не умеющий разбираться во внутренних душевных конфликтах. Мозгоправ был бы рад его записи на приём.       Мозгоправа — к чёрту. Не до него.       Он слегка сужает глаза, наблюдая за тем, как Чонгук следит за его поведением, приподнимая угол губ, словно реакция для него ожидаема. Предсказуема.       Словно на неё он и рассчитывал.       — Первый раз я увидел тебя на Большом Собрании в штабе. Там присутствовало много офицеров и командиров разных спецподразделений, каждому разрешалось взять с собой по два члена группы. Ты был с Юнги и Джином. Мне повезло, что полковник Канг не любит подобных сборищ, появляется на них крайне редко, и все привыкли, что вместо него приезжает кто-то другой. В тот раз вместо него на собрание отправили меня.       — Если для тебя собрание в штабе выдающееся событие, то у меня их была сотня.       Чонгук соглашается:       — Разумеется. Но именно это ты мог запомнить, потому что Юнги чуть не подрался с кем-то из приглашённых офицеров.       С лейтенантом.       Тот мужик был лейтенантом. Кэт на кой-то чёрт завёл с ним беседу, и его как обычно понесло. Тэхён успел предотвратить драку, но после того случая, если не требовалось присутствие всей группы, в штаб с ним ездил Крюгер.       Так что — да. Он помнит то собрание. Помнит даже лейтенанта, что едва не заткнул вечно болтающего Юнги своим кулаком. Помнит тему собрания и жёсткие стулья, после которых задница, казалось, приняла форму сиденья.       Но не Чонгука. Не его.       — Не старайся вспомнить меня сейчас — агенты разведки умеют не оставлять после себя воспоминаний. Одновременно дар и проклятье. Честно сказать, мне жаль, что ты меня не запомнил. Но я запомнил тебя. В перерыве, когда все покинули зал собрания, я отошёл по коридору за поворот, чтобы созвониться с полковником. Где-то в середине разговора раздались повышенные голоса, и я вернулся выяснить, что происходит. И увидел тебя.       Он как-то задумчиво прерывается, будто вновь окунаясь в тот день. И больше не улыбается. На его лице не остаётся и намёка на улыбку.       — Ты ринулся защищать члена своей группы. Не кулаками. Словами. Я видел много разборок между разными тактическими группами и, сам знаешь, мало кто решает разногласия разговорами. Обычно всё заканчивается хорошим мордобоем и выговорами с несколькими сутками строгача. А ты… ты подошёл к ним не драться. Отгородил собой Юнги и что-то сказал тому офицеру, в два счёта успокоил его, хотя он знатно дымился. Разрулил конфликт буквально в пару фраз. Такой стойко-спокойный, рассудительный… заботящийся о своих. Вот что меня привлекло в тебе тогда: твоя забота о члене группы. И то, что тебя беспрекословно слушаются. Тебе нет нужды размахивать кулаками, чтобы показать свою силу, другие и так чувствуют это, поэтому отступают, — Чонгук слегка прикусывает нижнюю губу, опуская глаза в пол, возвращает внимание лицу Тэхёна. — После этого инцидента я наблюдал за тобой всё собрание. Как ты смотришь на людей вокруг, как ты слушаешь их, как отвечаешь на вопросы. Я… — он тяжело сглатывает. — Я запоминал твой голос, рассматривал мимику, жесты. Ты был интересней всего, что происходило вокруг.       Тэхён сильней сжимает челюсти, слушая его. Не обращает внимания на взбесившийся мячик, прыгающий на рёбра.       Воздух в камере становится плотней. Или лёгким отчего-то становится тяжелее работать?       — Сразу после собрания я уехал. Но ты не шёл у меня из головы. Я попробовал найти тебя через базы данных — безрезультатно. И тут вдруг твоё фото среди состава одной из групп, — Чонгук с улыбкой качает головой. — Капитан Ким Тэхён, — произносит выразительно.  — Не трудно догадаться, что для внедрения я выбрал Ночных Псов. Из-за тебя. Решил воспользоваться предоставленным шансом. И потом — на базе — был взволнован нашей встречей. Тем, что ты смотришь на меня, говоришь со мной. Тем, что ты рядом. Иногда я забывал, что нахожусь на работе.       Иногда — это мягко сказано.       Чонгук больше ничего не добавляет, просто стоит у стены и молча смотрит. Видимо, исповедь окончена. И хорошо. Тэхён не уверен, что хочет ещё что-то знать. Не уверен, что выдержал бы ещё хоть минуту откровений. Они смущают. Его, взрослого мужика — смущают.       Мимика, жесты. Серьёзно? Кому-то есть дело до того, как он ходит и машет руками? Это… Внутри почти возмущённо, почти агрессивно, почти строго подбирается нечто раскатистое и хлёсткое, и тут же падает обратно. Пропадает, испаряется, так и не обретя чёткой формы.       Он не знает, как реагировать. С ним творится какая-то чертовщина.       Поэтому он тоже просто молча сидит и смотрит в ответ.       И молчание затягивается.       Молчание нагревается, нагревая собой присутствующих.       Чонгук отталкивается от стены, делает шаг вперёд:       — Долго будешь меня испытывать? — его голос звучит ниже. — Ты же видишь: я искренен.       Ещё один шаг.       Помещение слишком маленькое — расстояние тает в секунду, и вот он рядом. Опускается перед ним на корточки. Кладёт на колени свои ладони, раскалённые, обжигающие и через одежду.       — В коридоре камера, — глазами указывает в строну Тэхён. Теперь тоже почему-то говоря тише. — Не боишься, что все увидят твою стойку?       Чонгук не прослеживает направление:       — Камеры прекратили писать, как только я вошёл в здание. И никто не придёт сюда, пока я не выйду.       Он прижимает руки плотней. Не дружеским жестом, когда хлопаешь приятеля по колену «не загоняйся, дружище», не жестом поддержки. Он трогает его. Прощупывает рамки.       — Вайс. Что ты делаешь?       — Притягиваюсь, — просто и спокойно.       Позволительно Магниту.       Чонгук слегка подаётся вперёд. Шепчет:       — Я с ума сходил, пока пытался попасть сюда. К тебе. Мне постоянно хочется видеть тебя, слышать тебя, чувствовать тебя.       Ещё одно из откровений, которые обычно не произносятся вслух, но которые своей примитивностью всецело и с ювелирной точностью всегда сбивают базовые настройки организма.       Тэхён хмурится и убирает от себя его руки. Встаёт. Отходит к решётке, запуская пятерню в волосы.       Ему за тридцатку, его в подростковом возрасте гормоны так не бодрили, как душевные метания сейчас. Он реально не знает, что делать в подобных ситуациях. Он не знает, что делать со всем тем, что испытывает к этому человеку.       Там где есть место оружию, не может, не должно быть место каким-то чувствам.       Искренность, прямолинейность и какая-то киношная громкость фраз смущают его, вводят в заторможенную растерянность, в лёгкую форму неверия. И при этом раздражают восхищением, что Чонгук может себе позволить говорить так открыто о том, в чём он себе не разрешает признаться. Люди всегда боятся того, что никогда не испытывали, будь то предстоящая операция или серьёзное собеседование. Разговор о возможности быть двум единицам рядом можно считать важным собеседованием?       Что бы посоветовал штатный психолог?       Мозгоправ всегда предлагал удобнее устроиться в мягком дизайнерском кресле и настаивал: не надо стесняться, капитан Ким. Обещал: всё, что вы скажите — останется в стенах этой комнаты. Убеждал: проговорить проблему даже самому себе, значит, уже сделать шаг к её решению.       Сейчас кажется, что эти двое в чём-то похожи: оба любят поговорить. Давай поговорим, нам надо поговорить. Может, поэтому при общении с Чонгуком, Тэхён волей-неволей постоянно вспоминает про психолога? Разговоры, разговоры… В поле парни разговорами не сохранят свою жизнь.       Но хорошо, ладно. Можно попробовать и проговорить, он же никуда не торопится. У него же времени — океан. Может, даже пожизненное.       Так в чём проблема?       Проблема в том, что он не должен.       Не должен — что?       Хрен его знает. Ответ надо сформулировать.       У него плохо с идентификацией всех чувств, кроме базовых, и в этом, похоже, и есть ответ. Все ответы всегда на поверхности. В открытом доступе. Надо лишь признать. Ведь поэтому внутренности и голова наполнены фантомными болями: Тэхён чувствует. И он не должен. Остаётся в сотый раз задвинуть речь про устав. Про субординацию. Про правила военной жизни. Про необходимость быть собранным и сосредоточенным. Про то, что на войне, которую он ведёт каждый  день, нет места чувствам.       Он ведь ведёт войну? Каждый день. С кем он воюет? Нет, не там где-то в поле, а здесь, сейчас?       Жаль, тут нет зеркала.       Кого бы он там увидел? Неужели себя?       Почему?       Потому что вокруг много смертей. Так, сука, много… Пуля в грудь, нож в шею, мина под ногами — и человека нет. Как когда-то не стало Кáну, Гии, Чону. Как когда-то не стало десяток хороших, отличных парней, с кем он работал. И остаётся разукрашивать кулаками стену, орать на неё, писать отчёт, а на завтра – на завтра готовиться, что всё повторится заново.       Тошнотворный, отчаянный страх потерять. Он никогда в нём не признается.       Вот ответ на «почему».       Однодневные связи проще и легче: переспал – отпустил – забыл. Они отлично вписываются в установку «не усложнять». Никто не ждёт, и никого не ждёт он. Никому ничем не обязан. Один.       И не надо ёжиться от холода слова.       Стоп. Стоп…       А теперь нужно остановиться. Остановиться и подумать.       Вспомнить, как смотрит на фотографию своей официантки Джин, как хранит коробочку с кольцом Брайт. Почему не боятся они?       Почему не боится Чонгук?       Почему он здесь?       Мозгоправ посоветовал бы поковыряться в своей голове, но там такая свалка последние дни, что можно закопать себя целиком, очень и очень глубоко. Лучше отмотать прошедшие события чуть дальше сегодняшних суток. Например, вернуться опять на брифинг, когда они стояли вдвоём у карты.       Тогда Чонгук сказал: другого шанса поговорить может и не представиться.       И ещё сказал: не хочу упускать возможность.       Вот и ключ.       Капитан Чон «Вайс» Чонгук — тоже военный. Он знает и про устав, и про субординацию. Знает про всё, о чём Тэхён неустанно тылдычит себе и ему. И ещё он знает, что их жизнь — всегда риск. Всегда смерть. Всегда — подброшенные игральные кости с равной вероятностью выпавших чётных и нечётных чисел. Он знает, что надо успевать.       Жить. Пробовать. Чувствовать.       Он не хочет упускать возможность быть не одному.       Поэтому нарушает правила. Нарушает субординацию.       Поэтому каждый раз приходит. Находит. На собрании, на задании, в зале, в засаде, в камере… Всегда. Везде. Ставит в тупик своими словами и действиями, выбивает из привычной рутинной калии и благодаря этому заставляет чувствовать себя живым. Не капитаном Ночных Псов, не командиром элитной группы.       Мужчиной.       Партнёром.       Любовником.       От Магнита не спрятаться, не скрыться, не увернуться. Именно он напоминает Сороконожке, что она может делать всё – всё. Абсолютно. Даже если считает, что не умеет.       И именно это и есть тот момент, когда понимаешь, что как раньше — больше не будет никогда.       Тэхён видит, как Чонгук выпрямляется, наклоняет голову вперёд, смотрит в пол перед собой. Чёрные ресницы плавно шевелятся, когда он моргает, переводит взгляд в стену. Волевое лицо, квадратная челюсть, красиво-изогнутые губы, которые он упрямо сжимает. Непривыкший отступать, в достаточной степени обладающий настырностью и терпением. Человек, считающий, что после одной неудачной попытки можно попробовать ещё раз и ещё раз. И ещё — если потребуется. Если цель того стоит.       Его цель наблюдает, как он тяжело выдыхает — грудная поднимается и опускается.       Твёрдая, широкая, крепкая.       Тэхён прикасался к ней, трогал, ощущал жар живого тела. И он хочет ещё.       Чёрт.       Да. Он хочет ещё.       Хочет – его.       Это какое-то проклятье.       — Проклятье, — беззвучно выдыхает он.       И сам слышит, сколько в собственном голосе отчаянья.       Чонгук поворачивает к нему голову, собираясь что-то сказать, когда Тэхён почти в ярости сокращает между ними расстояние. Когда почти в ярости хватает его за шею — она горячая и слегка влажная — и притягивает к себе.       Рот. Ему нужен его рот.       Жадно прижимаясь губами к губам, он сжимает пальцами его челюсть, фиксируя крепко неподвижно, и почти пожирает – агрессивно, ревностно, желанно.       Установка «не усложнять» — идёт глубоко в задницу. Потому что сейчас он как никогда ярко, остро осознаёт, что больше не хочет, чтобы было «проще».       Он в бешенстве: от того, что так долго шёл к принятию этого факта или от того, что в конечном итоге сдался ему — неважно.       Он в бешенстве, и он не хочет, чтобы было проще, ясно?       Пусть будет сложно. Пусть будет живо и остро. Пусть будет громко и на нервах. Пусть даже будет больно.       Но пусть — будет.       Обязательно.       С ним.       Руки Чонгука обхватывают его голову и тянут ближе к себе, хотя куда ещё ближе? Между ними ни миллиметра, только влажный жар губ и языков, только горячее дыхание. Заполошенное, сбитое, громкое.       И прикосновения. Открытые, требовательные, ненасытные.       Это похоже на выстрел в висок: одно нажатие, и мозги покидают чат. Они больше не функционируют, они засыхают на ближайшей поверхности. Голова пустая и воздушная. Вместо неё работает сердце, сладко торопливо сжимается за рёбрами; вместо неё работают рецепторы — все касания ощущаются со стократной яркостью; вместо неё работает животное инстинктивное желание слиться одним целым.       Тэхён не понимает, как оказывается прижатым к прутьям решётки, не понимает, когда успел вытянуть полы футболки Чонгука из-под ремня и забраться под неё руками, изучать рельефную спину, каждый напряжённый мускул. Он наслаждается тем, что вызывает на его коже мурашки, что учащает его дыхание своими прикосновениями. Сердце разрывается ликующим восторгом, когда губами ловится низкий стон, стоит потереться пахом о его вздыбленную ширинку. У Чонгука стоит. Чонгук твёрдый и жаждущий. Он вжимается в него бёдрами, животом, грудью. Трётся об него всем собой, как будто собирается пылью просочиться сквозь поры кожи, соединиться, остаться единым целом навсегда. Насовсем.       То, что футболки на нём больше нет, Тэхён осознаёт лишь по холоду металла, касающегося его разгорячённо кожи. Контраст ощущений сводит с ума. Чонгук выцеловывает его скулы, свод челюсти, прижимается губами к нервно скачущей жиле. И Тэхён подставляется под его кусачие поцелуи, запрокидывает голову, позволяя этому безумию происходить здесь, сейчас, в реальном времени, и сбито дышит приоткрытым ртом.       У него темнеет перед глазами, в груди происходит сущий ад, но он расставляет ноги шире, чтобы закрепить себя в пространстве и только прикусывает нижнюю губу, когда чувствует, как Чонгук медленно опускается вниз. Его поцелуи тоже плавно стекают ниже: по шее, по ключицам. Он прихватывает кожу зубами и тут же облизывает её. Ведёт языком по груди, собирая соль и дрожь томления, уделяет внимание сперва одному соску, затем второму. Дразнит их кончиком языка, снизу вверх. Неторопливо. Чередуя с губами. Посасывая. Заставляя цепляться пальцами за его волосы.       А затем опускается ещё ниже: по дрожащему животу, по росчеркам косых мышц, по прессу; прикасается мягкими губами, обжигая, словно тушит бычки.       Ожог.       Ожог.       Ожог.       Тело отзывается. Целиком. Полностью. Вибрирует возбуждением от грудной клетки до кончиков пальцев.       Опускаясь на колени, Чонгук кладёт свои ладони на его бёдра, медленно скользит руками вверх. Большие пальцы надавливают на внутренний шов штанов, стежок за стежком поднимаясь выше, к месту, где шов с обеих сторон сходится в одну точку. Чонгук надавливает на вздыбленную ширинку, притирается к ней, и Тэхён крупно вздрагивает, судорожно выдыхая носом.       — Я миллион раз представлял, как делаю это, — голос Чонгука сильно уходит в сипоту. — С того раза, как увидел тебя в душе.       Тэхён гладит непослушными пальцами его щёку, пока Чонгук неторопливо расстёгивает его ширинку, медленно тянет штаны вниз, оставляя в трусах, которые оттягивает вставший член. Приподнимаясь на коленях, вжимается лицом в его пах, громко втягивая носом воздух, как какое-то обезумевшее животное. Глухо произносит:       — Представлял, твой запах.       Тэхён бьётся затылком об прутья решётки, сильно стискивая челюсти, но перестать смотреть на него не может. Встречается взглядом с совсем чёрными глазами.       В них какое-то сумасшедшее обожание.       Любование.       Чонгук облизывает губы:       — Представлял, какой ты на вкус.       И это отдаёт уколом в сердце и ниже, туда, где сейчас очень горячо и влажно.       Подныривая под резинку трусов, Чонгук стягивает их вниз. Прижимает член к животу и медленно ведёт широкой ладонью по стволу до самой головки, осторожно трёт выемкой между большим и указательным пальцами. Заставляя, вынуждая дрожать от чувствительной ласки. Обхватывая член кулаком, Чонгук надавливает пальцем на головку, растирает по ней крупную каплю смазки.       — Представлял, как ты будешь стонать, когда я возьму тебя в рот.       Перед глазами темнеет, Тэхён плохо держит себя, почти утробно рычит, когда рука делает ещё одно оглаживающее движение по стволу до самого верха.       И он оказывается прав: Тэхён действительно издаёт низкий стон, когда губы Чонгука, эти красиво-изогнутые губы растягиваются, обхватывая его член в плотное кольцо. Сжимают и неторопливо опускаются  до основания, так же неторопливо поднимаясь вверх, по кругу оглаживая головку мягким тёплым языком.       Когда Чонгук втягивает щёки и ускоряет темп, ноги начинают подрагивать, и приходится вцепиться в решётку позади себя пальцами. Из последних сил держаться в пространстве, наблюдая, как член то появляется, то исчезает в мокром рту.       Дыша приоткрытым ртом, Тэхён облизывает пересохшие губы. И замирает, кажется, перестаёт дышать, стучать сердцем, когда Чонгук проталкивает его глубже в рот, надевается горлом, издавая при этом какой-то утробный рык, пуская по гортани вибрацию.       Тэхён не отъезжает от кайфа, только потому что его удерживает взгляд Чонгука.       Смотри на меня — приказывают его глаза. Не отводи от меня взгляда.       И Тэхён не отводит. Он и не смог бы.       Брякает пряжка ремня: Чонгук торопливо расстёгивает свои камуфляжные штаны, оттягивает резинку белья вниз, тут же обхватывая свой член ладонью. Он дрочит, двигая рукой в такт движениям своей головы.       Прекрасно и пошло одновременно.       Тэхён не продержится долго. Он знает это точно так же, как и то, что ничего более возбуждающего в своей жизни ему видеть не приходилось. Если бы его посадили в кресле, где напротив него сидел бы и мастурбировал капитан Чон — Тэхён кончил бы только от визуальной составляющей, даже не притрагиваясь к себе.       Но сейчас есть ещё звуки: мокрые, громкие, вперемешку с загнанным дыханием и глухими стонами.       Есть запахи: пота, пыли бетонных стен, горечи пороха, сладости цветов.       Пряности секса.       Есть влажные ощущения трения упругих губ и языка, толчки внутрь мокрой мягкости рта.       С каждой секундой сильнее темнеющие глаза, смотрящие снизу вверх, затягивающие туманной дымкой приближающейся развязки; сбоящие движения рукой, головой, короткие и рваные, ещё раз, ещё раз, ещё…       И полная остановка, сменяющаяся мощной судорогой.       Чонгук кончает с его членом во рту. Издаёт стон, пуская вибрацию по стенкам горла, слегка закатывая глаза, содрогаясь всем телом, пачкая свою ладонь и пол рядом со ступнями Тэхёна густой, мускатно-пряной спермой.       И от этого зрелища и ощущений собственные мышцы пресса начинают поджиматься чаще, дыхание с загнанного становится ускорившимися рывками, грудную распирает чем-то горячим, так же как низ живота, и член будто становится ещё больше, раздувается, словно сейчас разорвётся, расплёскивая всё скопившееся.       — Я… — пробует Тэхён сказать, предупредить. — Я… — но задыхается.       Чонгук понимает сам.       Втягивает щёки ещё сильнее, и делает несколько особенно глубоких движений головой, насаживаясь на его член, крепко вцепляясь пальцами в его таз, не позволяя отстраниться.       Он не отодвигается, когда Тэхёна скручивает оргазмом. Напитывает острым затапливаемым кайфом все нейронные связи и каждую клетку организма. Когда из лёгких хриплыми, заполошными стонами выходит воздух, почти такими же толчками, которыми он выплёскивается в плотно удерживающий рот. Перед глазами расцветают калейдоскопы цветовых узоров, и закладывающий уши шум, будто он на огромной высоте и падает, падает, падает, окутывает мягкой ватой, постепенно отступая и возвращая в реальность…       Его встряхивает, когда Чонгук шумно сглатывает. Всё, до последней капли.       И ещё раз, когда Чонгук всё так же удерживая его губами, делает последнее втягивающее движение щеками, с мокрым чмокающим звуком выпуская член из своего рта.       И ещё раз, когда Чонгук облизывает губы, собирая с них остатки слюны и спермы, а потом подается вперёд и целует низ его живота. Аккуратно надевает трусы, успокаивающе поглаживая большими пальцами выступающие тазовые косточки.       Тэхён лишь сейчас в полной мере осознаёт, что здесь только что произошло.       И лишь сейчас осознаёт, что Чонгука тоже мелко потряхивает.       Его горькая Смерть и сладкие Цветы.       Его противоречия.       Ноги подгибаются. И на этот раз Тэхён не собирается удерживать себя в вертикальном положении. Он сползает по решётке, оказываясь на одном уровне с Чонгуком. Они всегда были на одном уровне: своим упрямством, своей силой, даже своими званиями.       Равный человек с равными желаниями.       Чёрные ресницы и чёрные, совсем обезумевшие ещё не загаснувшим возбуждением глаза. Припухшие алые губы. Мягкие. Сочные. Творящие истинную пытку наслаждением.       Тэхён обхватывает его лицо ладонями и целует. Без напора, без агрессии. Мягко и нежно, прихватывая нижнюю губу, позволяя себе провести по ней языком, позволяя себе прикрыть глаза.       А потом легко выдохнуть полной грудью, прижимаясь к его лбу своим.       — Я вытащу тебя отсюда, — тихо и хрипло говорит Чонгук. — А потом никуда от себя не отпущу.       Хмурится и добавляет:       — Если ты позволишь.       Откидываясь головой на решётку, Тэхён смотрит в глаза перед собой.       — Ты меня даже в тюряге достал. Куда мне деться?       Чонгук долго внимательно смотрит, дёргает углом рта вверх, явно сдерживая улыбку.       — Не понравилось?       Вот же…       Тэхён отвечает ему таким же прямым долгим взглядом, после чего дёргает к себе за ворот футболки.       — Понравилось.       И он не против повторить.

***

      — С вещами на выход!       Сперва крик, затем громыхание решётчатой двери.       Тэхён просыпается моментом — срабатывают устоявшиеся привычки. Оценивает ситуацию: в камере темно, в окне под потолком тоже. Сейчас, судя по всему, глубокая ночь, а к нему заходят два солдата. Молодняк Ариэль. Серьёзно, если когда-нибудь кто-нибудь решит собрать из этих ребят группу, он с удовольствием подскажет, как её назвать.       Надавливая пальцами на переносицу, он спускает ноги со шконки, садясь.       — Сколько сейчас? — голос после сна трещит помехами, хотя бодрость возвращается быстро.       — Два сорок, капитан Ким, — рапортует солдат.       Тэхён удивлённо поворачивает к нему голову.       Ого.       Ответ.       Капитан Ким.       С чего вдруг русалочкам позволено разговаривать?       — Урсула отменила санкции? — бормочет он, ни к кому конкретно не обращаясь.       Натягивает футболку. Спит всегда в штанах.       — Что, капитан?..       — Выражаю крайнюю степень поражения, — хлопает себя по коленям и поднимается: — Ну. Я готов. Что дальше?       — А ваши… вещи? — робко спрашивает парень.       — Всё на мне.       Солдат ещё немного мнётся и кивает, указывает рукой на выход:       — Тогда пройдёмте.       Какие общительные.       Чудеса.       Его ведут по коридору через общий зал, где днём разрешено гулять заключённым, и куда его за всё время пребывания не выпустили ни разу. Наручники не надевают и ничего не объясняют. Двери на каждом пропускном пункте открываются, едва они появляются на горизонте. Так проходит спуск на первый этаж, после чего Тэхёна подводят к окошку, куда он сдавал свои личные вещи при поступлении. Мордастый мужик в будке протягивает ему куртку и ботинки.       — Оденьтесь, капитан Ким, — дружелюбно советует солдат. — На улице свежо.       Всё ещё ничерта не понимая, Тэхён обувается, надёжно затягивая шнурки, и накидывает куртку.       — Сюда, — зовёт солдат, открывая перед ним двери, как долбанный швейцар.       И через двор провожает до самых ворот, что уже заранее распахнуты. Там отдаёт честь:       — Всего доброго, капитан Ким! — и, круто разворачиваясь на пятках, стремительно уходит.       Провожая его спину озадаченным взглядом, Тэхён поворачивается к мужику на посту:       — Там, — указывает влево мужик и тут же шумно задвигает ворота.       Охренительно информативно.       Тэхён зябко ведёт плечами — на улице и впрямь прохладно. А ещё темно, хоть глаз выколи. Если бы не освещение по периметру тюрьмы, направленное во двор, вообще не возможно было что-либо различить. А так распознаются силуэты двух внедорожников, припаркованных сильно дальше от ворот. В тени. Там, куда не достают видеокамеры.       Он делает с пару десятков шагов навстречу, когда у обеих машин загораются фары. Останавливаясь и прикрывая глаза рукой от яркого света, Тэхён слышит звук открываемых дверей, а затем топот ног.       И голоса:       — Кэп! — Брайта.       — А вот и наш капитан! — Джина.       — Лидера Псов так просто не сломить, — сдержанный, но не менее радостный Крюгера.       Тэхён не замечает, что оказывается, всё время улыбается, сперва наблюдая за приближением своей группы, а затем обнимаясь с ними, осматривая их целых, здоровых, невредимых.       Сколько времени он их не видел? Месяц? Полтора? Два?       Кажется, прошло намного больше.       На душе впервые за столько времени становится по-настоящему легко и спокойно.       — Меня пропустите, — раздаётся ворчливый голос за спинами парней. — Визжите радостными щенками.       — Доковылял всё-таки, — первым реагирует Крюгер.       Он отодвигается чуть в сторону и пропускает Юнги, который, хромая, опирается на один костыль, торопясь к ним, насколько позволяет его состояние. Исхудавший, но с нормальным цветом лица, он улыбается во весь рот.       — Ты разве не должен быть в больнице? — обеспокоенно осматривает его Тэхён.       Тот беспечно отмахивается.       — Я не мог пропустить твоё освобождение, кэп, — удобнее виснет на своём костыле. — Они и так не хотели меня брать, — обвиняюще тычет пальцем в парней.       — Потому что у тебя давление чуть выше, чем у покойника, — с усталой терпеливостью, видимо, не в первый раз говорит Крюгер.       — Он, кстати, отматерил доктора, за то, что тот не хотел его выпускать,— со смешком сообщает Джин.       — И хотел укатить к тебе на инвалидной коляске, — продолжает Брайт.       — Эй! Хватит разбалтывать все секреты! — возмущается Юнги, поочерёдно одаривая каждого недовольным взглядом, пока не останавливает его на Тэхёне. — Я задолбался там валяться, кэп! Скука смертная!       Тэхён со смехом качает головой:       — Понимаю тебя, дружище.       Понимаю как никто.       — Капитан Ким.       За радостью встречи, Тэхён не заметил, что из второй машины тоже вышли.       — Выслушай его, кэп, — тихо произносит Крюгер, помогая Юнги отковылять в сторону, чтобы открыть вид на подошедших.       Перед Тэхёном остаются стоять Чон «Вайс» Чонгук и мужчина шестидесяти лет с седыми волосами в чёрном длинном плаще. Острый взгляд, глубокие морщины у рта. Его суровый вид подходит под властный голос, который Тэхён уже слышал раньше.       В секторе ДМЗ. По рации.       — Полковник Канг, надо полагать, — озвучивает он свои догадки.       — Верно, — мужчина протягивает ладонь.       Рукопожатие получается крепким и уверенным. Это внушает иррациональное доверие и спокойствие.       — Как ваше плечо, капитан? — складывает руки за спиной полковник.       — В полном порядке, — грудь невольно распрямляется, вместе с разворотом плеч.       Плечо ноет. Оно ещё долго будет ныть, но это не имеет ровным счётом никакого значения.       — Устали от работы?       Тэхён на секунду тормозит, а потом до него доходит. Он качает головой:       — Я успел отдохнуть. Были… расслабляющие моменты.       Боковым зрением он замечает, как Чонгук негромко прочищает горло, прижимая к губам кулак, явно пряча то ли улыбку то ли ухмылку, после чего его фейс тут же принимает привычное пластиковое выражение.       Полковник кивает, словно не сомневался:       — Думаю, вы понимаете, что вас больше не допустят к службе?       Тэхён невесело усмехается.       — Поэтому я предлагаю вам работать на меня.       — На разведку? — уточняет, сдвигая брови.       — На меня, — выделяют интонацией. Дают мнимое понимание происходящего: — Я веду разного рода проекты, разведка — не основное моё направление. И хорошая оперативная группа не станет лишней.       Канг указывает на Чонгука:         — Капитан Чон весьма высокого мнения о вашей группе, поэтому я взял на себя смелость и вывел её из подчинения армии. Отсутствие документов на каждого из вас упростило задачу, — полковник говорит ровно, даже будто слегка скучающе, будто у него ещё масса дел, а он прозябает здесь. — У вас есть два варианта. Первый: вы вновь становитесь капитаном своей группы. Второй: мы подбросим вас до города, и дальше ваш путь мне не интересен. Если нужно время подумать, оно у вас есть, пока мы едем. Вопросы?       Вопросов нет. И время на обдумывание не нужно.       Суровый вид Канга не меняется ни на мгновение. Этот мужик вызывает странные эмоции. Кажется, Тэхён начинает понимать, почему в штабе про него ходят легенды, по словам их бывшего куратора.       И, кажется, он начинает догадываться, откуда на лице Чонгука этот постоянный покер-фейс.       — Я согласен, полковник.       Канг кивает. Разворачивается, направляясь к машине, пока парни за спиной Тэхёна издают звуки, не соответствующие статусу серьёзной элитной группы.       — Полковник Канг! — громко зовёт Тэхён. — Разрешите обратиться?       Тот останавливается. Оборачивается.       — Разрешаю.       — Как будет называться наша группа?       Мужчина недолго смотрит на них:       — Почему бы вам не остаться Ночными Псами? Мне нравится, — отвечает и без перехода продолжает: — Капитан Чон доставит вас на базу. Встретимся там.       И продолжает движение.       — Ау-ау-аууу! — тут же раздаётся вой из нескольких голосов.       У Тэхёна не находится желания успокоить своих парней. Он даже не испытывает неловкости за их поведение. Только в который раз улыбается, качая головой.       Спустя минуту машина с полковником исчезает в темноте.       — Кстати, Вайс! — тут же реагирует Юнги на отбытие самого старшего по званию. — Тебе не кажется, что ты мне кое-что задолжал?       На него смотрят безо всякого интереса. С какой-то смиренной усталостью.       Юнги ожидаемо не впечатляется. Только губы растягивает ещё шире:       — Пари есть пари, приятель.       — Не понимаю, о чём ты.       — А я напомню, — не теряется Юнги. — В секторе ДМЗ ты согласился, что если я первый грохну террориста, ты расскажешь про позывной.       Чонгук сперва недоумённо моргает, а затем очень медленно переводит взгляд на Тэхёна.       А, да. Что-то такое было. Только — тогда ещё сержант — Вайс не давал своё согласие. За него это сделал капитан группы.       Преследуя благую цель, между прочим.       — Удачи, — хлопает Тэхён Чонгука по плечу и идёт к оставшейся машине.       Происходящее доставляет неимоверно. У него просто охренительное настроение и какое-то ребяческое наслаждение.       — Внесём поправки, — слышит он за собой голос Чонгука. — Так как формально пари было заключено не со мной, но было подтверждено капитаном группы, я расскажу про позывной… на ближайшем празднике. Сделаю тебе подарок.       Юнги обмозговывает. Наконец, выдаёт:       — Что-то мне подсказывает, что меня наёбывают. Больного человека!       — Это хорошее предложение, Кэт, — ровно отзывается Чонгук. — Соглашайся.       — Я, блять, из всех праздников только про Рождество знаю!       — Ещё есть международный женский день, — подсказывает Крюгер. — Будешь отмечать?       Юнги звучит обиженно:       — Ты на чьей стороне вообще?       — На стороне здравой логики, которая подсказывает, что твою задницу пора возвращать в больницу.       — Тогда на Рождество, Вайс! — орёт Юнги. — И не забудь преподнести свою историю в красивой упаковке с ленточкой! Мне нужны подробности!       — Хорошо.       Голос Чонгука становится ближе. Он приближается. Очень скоро его профиль видно боковым зрением.       — Вот спасибо, — негромко произносит он с оттенком укоризны.       — У тебя ещё будет возможность отыграться, — со смешком отвечает Тэхён, не испытывая никаких угрызений совести.       Чувствует на себе взгляд и поворачивается.       Даже темнота не скрадывает тепло глаз, согревающее в холод ночи.       — Будь уверен: я непременно ей воспользуюсь, — многозначительно произносит Чонгук.       И Тэхён ему верит.       Он открывает дверь переднего пассажирского, наблюдая, как Чонгук обходит машину и устраивается за рулём, дожидаясь, пока парни разместятся на задних сиденьях.       Мотор заводится с низким рычанием, отдавая в грудине предвкушающей вибрацией.       Ночные Псы снова в деле. А жизнь...       Как ни странно, жизнь — действительно приятная штука.