Ночные Псы

      Площадь камеры три на три.       Одноместный номер «all inclusive»: шконка, умывальник, сортир в углу. Трёхразовое питание чем-то, называющимся едой. Уединение, видимо, чтоб не с кем было поделиться прошедшими событиями, если вздумается поболтать. Вряд ли в качестве бонуса за предыдущие заслуги перед Отечеством.       Фартануло так фартануло.       Кайф.       После двух суток беспрерывного допроса его помещают сюда и, кажется, забывают, потому что за десять дней пребывания в сказочных апартаментах появляются лишь молоденькие солдатики с потупленным взором, ставящие миску и кружку на откидной металлический столик и быстро ретирующиеся. Они молчат, как дохлые рыбы, испуганно выпучиваясь на все попытки растормошить и выяснить хоть что-то. Про погоду на улице, про день недели, про Псов.       Долбанные русалочки, лишённые голосов злой Урсулой.       Помимо содержательных бесед с ними и походов в душ в сопровождении конвоя, где так же кроме него никого нет, Тэхён развлекает себя тем, что отжимается, упираясь кулаками в пол камеры, или подтягивается, цепляясь пальцами за прутья решётки единственного небольшого прямоугольного окна почти под самым потолком. Оно освещает угол камеры солнечным светом примерно с семи до десяти утра, пока тень от прутьев плавно сдвигается по стене.       От непрекращающегося потока мыслей кукуха сдвигается так же плавно.       Монологи в черепной коробке занимают не шибко, постоянные одни и те же вопросы вызывают головную боль.       Где его парни? Что с ними? Как Юнги?       Что будет дальше с группой?       С ним?       Чаще всего по ночам подкрадываются размышления о… взаимодействиях с Вайсом. Красочные картинки, фантомные ощущения. Тэхён скрипит зубами, устраиваясь удобнее на жёстком матрасе, закрывает глаза и приказывает себе не вспоминать о нём. Не думать о нём.       Не болеть всем телом из-за произошедшего.       И чтобы переключиться с лишних воспоминаний мозг вновь возвращается к мыслям о группе.       Где его парни? Что с ними? Как Юнги?       И так без конца. Безнадёжной цикличностью. Его собственный замкнутый круг ада.       Веселуха, да?       Поэтому когда на очередном завтраке у одного из русалочек внезапно отрастают яйца, размером с перепелиные, и он подаёт голос, прося отойти вглубь камеры на два шага, Тэхён искренне удивляется. Вести беседы в башке бесспорно увлекательное занятие, но, оказывается, за пару недель одиночества можно подзабыть, как звучит человеческая речь.       — Здесь площадь всего два шага, солдат, — показывает большим пальцем себе за плечо.       У парня перед ним бегающий взгляд. Он старается смотреть куда угодно, но не на человека перед собой.       Так выглядит страх.       — Капитан. Прошу: отойдите на два шага вглубь.       — Я и так заперт, — Тэхён сжимает пальцы на прутьях решётчатой двери, как наглядное доказательство своих слов. — Может, мне прижаться лицом в стену, чтобы ты прекратил трястись?       В груди вспыхивает злое глухое раздражение, которое исчезает так же быстро, как появляется. Почти по щелчку. Сопляк перед ним не виноват в происходящем. И уж точно ему не известен даже один процент желаемой информации.       Тэхён выдыхает. Пробует спокойней.       — Передай им, солдат: мне нужен всего один ответ. Всего один, — выходит устало. — Что с моими ребятами?       — Капитан Ким, — умоляюще произносит парень. — Мне запрещено говорить с вами. Всем нам.       Им запрещено. Отлично, мать вашу.       Тэхён склоняет голову, продолжая упираться в решётку руками. Пальцы с силой сжимаются на прутьях, следом с силой сжимаются челюсти. Отталкиваясь от решётки, он отходит к своей импровизированной кровати, садясь на неё и упираясь локтями в колени.       Миску и кружку на откидном столике хочется в бешенстве смахнуть. Размазать по рожам, причастным к миссии в ДМЗ.       Вспышка объяснимого гнева — так сказал бы мозгоправ. Посоветовал бы научиться его контролировать. Потому что гнев и впрямь объясним: их подставили свои же. Не нужно обладать поразительными аналитическими способностями, чтобы догадаться. Кто-то из верхушки. Кто-то причастный к оружию, связанный с продажей. Кто-то, из-за кого все они: штаб и оперативная группа «Ночные псы» в частности — попали под подозрения внутренней разведки, и полковнику Кангу пришлось внедрять в скомпрометированную группу своего человека.       Капитана внутренней разведки Чон Чонгука.       Вайса.       «Прикоснись ко мне».       «Сам».       Отголоски фраз эхом вспыхивают в мозгу, и виски жалит острой болью. Тэхён с силой зажмуривается.       Ну нет.       Нет, блять.       Стоп.       Думать о… об этом человеке он не станет. Ни о нём, ни о его методах.       Ни о том, что чувствует сам, когда находится рядом с ним.       Сколько он ни размышлял о случившемся, так и не смог понять: какая была необходимость заходить настолько далеко? Ведь можно было влиться в коллектив в рамках своего персонального задания: не ходить с покер-фейсом, собираться редкими вечерними посиделками с бутылочкой пивка, обсуждая скучную жизнь на гражданке и отработанные операции… Просто быть как все они. Быть мужиком с автоматом.       Зачем?.. Зачем нужны были все эти взгляды, слова… действия?       Для чего?       «А я думаю только о тебе».       Опять начинает тошнить. От мыслей. От вида серого бетона вокруг. От перспектив на будущее — то же.       Тэхён трёт лицо ладонями и, как бы ни хотел, продолжает вспоминать и думать.       О нём.       Ход времени теряется. Оно то сочится песком сквозь пальцы, то бежит со скоростью света. У него нет часов, дни он отмеряет солнцем: оно опускается и встаёт. Озаряет мир за окном светом, а прячась, неизменно погружает его во тьму.       По подсчётам проходит дней пять после того, как русалочка обретает голос, и когда к нему впервые за всё время, как он оказывается в этом чудесном месте, приходят.       — Посетитель! — громко объявляют, бахая ключом в замочной скважине.       Наму выглядит как всегда чистеньким, отглаженным, в идеально сидящем костюме с отутюженными по центру стрелками на брюках и в аккуратных прямоугольных очках. Под мышкой у него зажат алюминиевый атташе-кейс, а в руках картонный стаканчик кофе и сандвич в пластиковом контейнере.       Куратор дожидается, когда замок решётки за его спиной дважды проворачивается, запирая их вместе, и стихают удаляющиеся шаги охранника, и лишь после недолгой заминки протягивает кофе. От подношения Тэхён не отказывается: хер знает, когда ещё нормально пожрёт — на местной кухне готовит явно не шеф-повар люксового ресторана. Приваливается к стене камеры под окошком, уступая место на шконке, и делает глоток. Первым разговор не начинает, ждёт, с чем пришёл человек, озвучивший в наушник приказ уходить.       Присаживаясь, Наму достаёт из кейса две подготовленные стопки документов с печатями и подписями.       — Капитан Ким, не стану ходить вокруг да около. Наверху недовольны произошедшим. Очень недовольны…       — Что, даже не спросишь: как дела? — перебивает Тэхён.       Пылкий настрой сбивается. Куратор на мгновение застывает, часто моргая. Прочищает горло и продолжает, игнорируя вопрос:       — В виду твоих прошлых заслуг, руководство готово пойти навстречу. Тебя могут выпустить отсюда на этой же неделе.       — Да ну? — бровь насмешливо выгибается. — А что же я им взамен?       — Тебе нужно расписаться во всех экземплярах.       — Ммм… — делает ещё один глоток, продолжая изображать заинтересованность. — А что там?       — Здесь твой отказ от дачи показаний, — Наму поправляет очки. С заминкой заканчивает: — И твои новые показания.       Тэхён медленно поднимает на него взгляд. Невесело усмехается, коротко качая головой.       Ух ты. За него уже и показания, оказывается, дали.       Точно — all inclusive.       Возвращает взгляд чёрной крышечке крафтового стакана:       — Вкусный кофе, — говорит.       И обманывает.       Кофе — дрянь. Кислит на корне языка. Или молоко при приготовлении прокисло. Или слова куратора. Человека, информации от которого группа доверяла.       Распечатывая сандвич, Тэхён сразу откусывает приличный кусок. Свежая зелень сочно хрустит на зубах. Он сглатывает, сам себе кивает: неплохо, — словно подтверждая мысли в голове. Делает ещё глоток.       Наблюдая за ним, Наму выжидает какое-то время и, снимая с ручки колпачок, подаёт голос:       — На этой неделе, Тэхён. Конечно, по бумагам у тебя будет условный срок, с досрочным освобождением через год. Но только по бумагам. Фактически ты будешь на свободе. Сможешь заниматься, чем угодно.       О, да. Чем угодно.       У него же навыков — закачаешься. Они везде пригодятся: рукопашка, стрельба из любого вида оружия, управление всем наземным и частично воздушным транспортом, разработка спецопераций.       Почему бы и нет?       Например, вдарится в балет, разработает им план выступления: нацепит колготки, пачку, крутанёт пируэт. По сюжету одни балеруны будут террористами, другие спецназом. Представление выйдет на сто баллов, ещё на «бис» попросят повторить. Или устроится водителем автобуса. Автобусы же водить не сложнее, чем военный внедорожник? Главное, чтобы безбилетники не попадались, а то пригодится успешный навык рукопашного боя. Да чего там, пойдёт сразу в рыбаки: опыт терпеливо сидеть в засаде у него есть, кидать взрывчатку для ускорения процесса — тоже умеет. Свежий воздух опять же, природа.       Или пойдёт продавать морковь на рынок, потому что вряд ли, блять, после всего ему позволят устроиться даже охранником где-нибудь в супермаркете на отшибе города.       Зато — свобода, мужик. Только глянь, как охренительно звучит!       Мягкий хлеб проминается под надавливанием пальцев.       Он не знает ничего кроме войны. Не умеет ничего кроме войны. Он не приспособлен к гражданской жизни.       Так и не дождавшись реакции, куратор с сожалением надевает колпачок обратно на ручку.       — Если дашь отрицательный ответ, твоё заточение растянется на года. Тяжело представить, что будет дальше.       Какой быстрый переход к угрозам.       — А ты попробуй поступить честно, — вопреки внутреннему состоянию, подмигивает ему Тэхён. — Тогда узнаешь, и не придётся представлять.       Наму слегка сдвигает брови.       — Я понимаю тебя…       — Да ладно?       — Но систему придумали задолго до нас. Нам её не изменить.       Тэхён дёргает бровью и тут же хмурится. Наигранный аппетит пропадает вовсе. Он кладёт наполовину съеденный сэндвич обратно в пластиковый контейнер. Вытирает мелкие прилипшие в уголках губ крошки сгибом запястья.       Внутри подбирается клокочущая злость: как легко рассуждать о не прогибаемой системе, ни на что не пытаясь повлиять.       — Капитан Ким… Тэхён, — в этот раз куратор звучит тише и незаученными репликами. В голосе проскальзывают человеческие эмоции. — Моей жене через месяц рожать. Приказ шёл свыше, понимаешь? Я ничего не мог сделать.       Да-да, там новый человек на подходе. Совсем беззащитный, нихрена не втупляющий, куда его планируют выпихнуть из тёплого и уютного живота мамки. Свернуть ему шею — дело пары секунд для тех, кто отдаёт приказы по устранению целой группы.       Всё он понимает.       Слабую точку в лице беременной женщины тяжело скрывать. И надавить на такую слабую точку проще простого.       Во все времена правила выживания в мире для всех одинаковы: каждый любыми способами пытается спасти то, что ему дорого.       Он делает ещё один глоток невкусного кофе.       — Что с моими парнями, Наму?       Вместо ответа от него отворачиваются, изучают прутья решётки.       «Капитан. Мне не разрешено с вами разговаривать. Всем нам.»       Тэхён стискивает челюсти.       Ясно.       — Хотя бы скажи: как Юнги? — не отрывает прямого тяжёлого взгляда. Голос набирает силу и сталь. — Хоть на один долбанный вопрос тебе можно ответить?       Злость тяжело сдерживать. Она пузырится и рвётся наружу, как кипящая лава.       — Лейтенант Мин в больнице, — отвечают после паузы. — Живой.       Напряжение отпускает грудную судорожным выдохом облегчения. Распрямляет линию плеч.       Живой.       Спасибо, Господи. Спасибо.       Ну и отлично.       — Отлично, — повторяет вслух.       — Тэхён.       Он демонстративно широко зевает. Поглядывает на своё запястье, как если бы там были часы.       — Ух ты. Время обеда, — произносит. — Пора организовать тихий час.       — Они все недовольны, — не обращает внимания на прямые намёки Наму. — Разговоры только о том, как ты подвёл их. Подвёл всю группу. Сдал объект, который мог вывести на покупателя… Они…       Нашли крайнего.        Всё предельно понятно, ясно. Ни к чему так распинаться.       — Да срать я хотел на все их недовольства, — скалится Тэхён, обрывая. — У меня ребята живы остались — для меня это главное. Твои боссы хотели, чтобы мы подохли там, похоронили под собой их проёб. Вот и недовольства. Нас использовали втёмную, — выдерживает паузу и всё-таки говорит. — Как тех, в форме.       Реакция следует незамедлительно: в секунду расширенные зрачки, неглубокий напряжённый залом на лбу, появившаяся испарина над верхней губой. Значит, прицел верный.       Тэхён видит подтверждение собственных слабых догадок. Острые когти в груди царапают. Он, разумеется, не знает всех подробностей, но сложить дважды два в голове ума хватило.       Выходит, мужики, с которыми они устроили перестрелку в коттедже и ДМЗ, такая же оперативная группа или кто-то близкий к данному статусу. Такие же вояки. Ребята, служащие своей стране.       — Не знаю, что вы наплели тем парням, только мы оказались сильней. Твои боссы просчитались. Наверняка, неудобно получилось. А теперь у всех них задницы дымятся — крысы-то в штабе, оказывается, сидят, да, Наму? — наблюдает красные расползающиеся пятна на лице куратора. Вновь кивает своим мыслям. — Вы в своём дерьме разберитесь, а потом мне про совесть затирайте. Ясно?       — Не станешь подписывать?       — Рука болит, — выразительно произносит, показывая на плечо. — Ручку тяжело держать.       Второй раз смотрит на своё пустое запястье и присвистывает:       — Кажется, тебе пора, Наму.       Отворачивается к окну, всем видом демонстрируя, что диалог закончен. Внутри слегка потряхивает.       Господи, в какое же дерьмо их втянули…       Слышно, как мужчина поднимается. Слышно шорох — складывает свои бумажки обратно в кейс. Слышно скрип подошвы ботинок — направляется к выходу, и тишину — остановился.       — Никто из рядовых сотрудников ничего не знал.       Тэхён поворачивается к нему скорее из уважения о прошлых рабочих днях вместе, чем из искреннего интереса.       — Я — в том числе, — продолжает куратор. — Не справедливо обвинять всех. Не все в штабе крысы, — он мнёт кейс и теперь выглядит действительно виноватым. — Другого предложения от них не будет. Не примешь его, и я не смогу тебя вытащить. Пойди им на встречу. Твои парни не станут давать показания. Они подписали отказ. За это им дали свободу.       К службе, ясное дело, то же больше не допустят. Потопают работать… в общем, во всё те же шикарные места из его воображения. Зато не в камере. Даже если Псы правда подписали отказ, он не станет их осуждать: никто из них не должен сидеть на цепи в будке. Его парни заслуживают свободу. Так что…       Так что выбор единственно верный.       — Правильно и сделали.       Голос предательски сходит в тихую сипоту.       — Я твой последний шанс, — настаивают у двери.       Мессия, блять. Спаситель.       Тэхён окидывает мужчину внимательным взглядом. Подходит.       — Спасибо за кофе, Наму, — вручает полупустой стаканчик, хлопает по плечу. Заговорщически подаётся вперёд, подмигивая. — Больше не приходи.       Куратор поправляет очки и зовёт охранника.       Он больше не приходит.       Следующие недели не приходит никто.       Тэхён раз за разом обходит углы своей клетки. Считает шаги. Смотрит в потолок. Отжимается, разрабатывая плечо. Жмётся лбом в серый бетон, представляя свою жизнь в камере следующие…       Сколько лет?       Сколько ему дадут? Пожизненное?       Или сразу сошлют в какую-нибудь горячую точку, где грохнут, инсценировав подрыв на мине, например.       От радужных перспектив поджимается желудок.       Но уж лучше горячая точка, чем нахождение здесь, и дело не в том, что его пугает камера с бетонными стенами. О, нет. Не она.       Его пугает камера в собственной голове, где он заперт один на один со своими непрекращающимися мыслями о человеке, не думать о котором пытается всеми силами. Вот что на самом деле сводит его с ума. Вот что на самом деле страшит. Для простого мужика с автоматом столько думать и чувствовать это… Сложно. По шкале «не свихнуться» критическая отметка уже давно преодолена.       Он понимает, что его помаринуют ещё какое-то время в надежде сломать, в надежде, что он сдастся, пойдёт на соглашение и подпишет всё, что им нужно, а это значит, что скоро придут повторно. Или второй раз озвучить свои условия, или вынести вердикт наказания.       Так что совсем не удивляет, когда в один из дней слышится две пары шагов, вместо одной. Нет громкого «посетитель!», только заискивающее:       — Мы устроили всё, как вы сказали. Вас будут ждать снаружи.       Кто бы ни шёл сейчас в камеру, на расшаркивания он не реагирует, обходится молчанием.       Тэхён лежит на шконке, подложив руки под голову, смотрит на небо, виднеющееся через решётку. Дожидается, когда раздаётся тихий скрип петель, информирующий о том, что в камеру зашли:       — Долго тянете, — устраивается удобнее, скрещивая ноги в щиколотках и покачивая верхней. — Я уж заждался. Думал, так и не пригласите на собственное слушание.       — Приятно, что юмор по-прежнему с тобой.       Эти интонации он узнаёт сразу: уверенные и занудные, с лёгким налётом пафосности. Так сразу и не сообразишь, подъёбывают тебя или говорят серьёзно.       Нога перестаёт покачиваться. На какое-то время перестают работать почти все системы организма: дыхание застывает, сердцебиение останавливается, картинка пред глазами зависает, но не различается, превращаясь в пятно без цветовой окраски. Странная, избито-киношная реакция, но она происходит. Лишь спустя Тэхён заставляет себя сделать осторожный вдох, тут же ощущая подбирающееся внутри тёмное нечто.       И еле уловимый запах: горечи Смерти и сладости Цветов.       Противоречия во всём.       — Вайс собственной персоной, — скалится злой псиной, продолжая лежать.       Сердце в груди предательски хуярит по рёбрам, с такой скоростью, что невольно появляется чувство удушья. Тэхён просто лежит, выполняет ровный ноль физической нагрузки, но почему-то всё равно слегка задыхается.       Чонгук проходит вперёд, останавливается возле него, нависая. Кроме шконки сесть больше негде, а Тэхён не собирается вставать или пододвигаться.       Смотреть на него — тоже.       — Как ты себя чувствуешь? Как условия пребывания?       — Охуенно, — цедит Тэхён. — Давно в отпуске не был, отрываюсь по полной. Ща солнце в тот угол переберётся, ещё и позагораю пойду.       — Это не издёвка, я правда беспокоюсь.       — Ммм, — с сарказмом. — Ты знаком с таким понятием как «правда»?       — Давай поговорим?       Тэхён садится, трёт лоб, надавливая пальцами на виски.       — Слушай. Меня не касаются твои мотивы. Мне не нужна твоя исповедь, — упирается рукой в бедро, второй указывая на выход. — Я просто хочу, чтобы ты ушёл.       — Я теперь не твой подчинённый и слушаться не обязан.       — Ага. Дохрена ты слушался, — фыркает Тэхён.       — Тяжело было перестроиться, — спокойно объясняет. — Не сразу втянулся в роль сержанта.       Роль. Спектакль. Актёр.       Желваки проступают сами собой, беснуются под тугой кожей.       Тэхён всё-таки переводит на него взгляд.       Чонгук смотрит. Пластиковая рожа как всегда раздражающе невозмутима, но сегодня с налётом усталости: с тёмными кругами под глазами, с заострённой линией челюсти. Чонгук выглядит вымотанным. На нём привычная чёрная футболка с коротким рукавом и камуфляжные штаны, в шлёвки которых вставлена широкая портупея.       И сердце от его вида начинает привычно ныть.       — Это глупо, — негромко произносит Чонгук.       Глупо?       Не-ет. Ну что ты. У этого пиздеца должно быть какое-то другое обозначение.       Глупо улыбаться людям, которые приказали бросить твою команду на смерть. Глупо верить, что после этого всё будет зашибись, просто замечательно.       Когда Тэхён выкинул велик маленькой племянницы Юнги, он тоже чувствовал себя глупо. А это далеко, очень, очень, блять, далеко от того, что он чувствует сейчас.       Где долбанный мозгоправ с его любовью к ненужным объяснениям, когда он действительно нужен?       Потому что варево из собственных внутренностей в собственной кипящей крови не удаётся себе объяснить. Потому что непонятно из-за чего, почему он сперва осматривает Чонгука — целого, здорового — испытывает сраное облегчение и лишь потом, лишь потом, мать вашу, злость!       Потому что неясно, до аномального неясно из-за чего в груди тянет острым тросом, перерезающим сухожилия, подгибающим и болезненным.       Откуда в нём это чувство пёсьей тоски?       — Нам необходимо поговорить.       Вайс и его любовь к разговорам.       О, да. Что-что, а болтать он мастак.       — Я хочу тебе всё рассказать, потому что есть подозрения, что ты неверно понял происходящее.       Тэхён ухмыляется.       — Это какое? — тут же реагирует. — То, где ты внезапно оказался капитаном разведки? Или то, где лез мне в штаны после бутылки пива?       Рожа капитана Чон остаётся непроницаемой.       — Всё взаимосвязано, — ровно говорит, и тут же занудно поправляет: — После трети бутылки пива. А не целой.       Конечно, это же охренеть, какая важная деталь.       — Я помню всё, что говорил и делал, — серьёзно добавляет Чонгук.       Тэхён, к сожалению, помнит тоже.       Они так и буравят друг друга взглядами: тяжёлый — капитана Ночных Псов и спокойный — его бывшего подчинённого.       Но как бы Тэхён не злился, внутренне он понимает и принимает: ему нужны ответы. Нужно знать, что происходило на самом деле, пока группу водили за нос, и верны ли его собственные догадки.       Так что — хорошо. Если Чонгук хочет исповедоваться — в добрый путь. Мешать никто не станет.       Он снова устало взмахивает рукой: давай, вещай.       Чонгук осматривается, не видит ничего, куда мог бы присесть, поэтому отходит к стене, приваливается к ней и прячет руки в карманы.       — Почти семь месяцев назад начала появляться первая информация о пропавшем оружии. Сведений было немного: в отчётах только фигурировали цифры, ясно дающие понять об объёмах партии, и последствия, если её удастся вывезти из страны. Полковник Канг взял дело под свой контроль, и буквально через пару месяцев мы выявили первого подозреваемого. Оказалось, сразу попали в цель. Редкая удача. Высокопоставленное лицо, разглашать его данные запрещено и теперь, но с поста его сместили, и сейчас идут судебные разбирательства, ему не отвертеться, — Чонгук прерывается, слегка хмурится. — Я не могу рассказать тебе всех подробностей и деталей, мы подписываем…       — Я знаю, — обрывает Тэхён.       Подписка о неразглашении. Он понимает, как всё происходит. Псы не раз выполняли грязную работу для тех, кто ставит гриф «Секретно» на папку с делом, которое потом отправляется на полку в склад, где-то в Богом забытой дыре. После этих дел руки по локоть в крови, что кажется — никогда не отмоешься. Так что не нужно ему рассказывать, как всё  делается.       — Конечно, ты знаешь, — понимающе кивает Чонгук. — Так вот. У нас появился подозреваемый, но мы понимали, что он работает не один, а в упряжке с другими, и надо брать всех. Примерно в это же время информация об оружии просочилась в штаб, и там хорошо всем досталось.       Подобный кипишь припоминается. Наму что-то рассказывал о том, как штаб пару месяцев трясли проверками из-за того что кто-то на кого-то стуканул. Он не уточнял деталей, но, получается, уже тогда всё дело было в украденном оружии.       — Поначалу, это здорово подпортило нам планы, но потом всё вышло на руку. Особенно для меня, — выделяет многозначительно. — Штаб предсказуемо решил отправить на поиски оружия специальную группу зачистки, с целью уничтожения покупателя и поставщика. А у нас появилась информация, что оружие на продажу будет сопровождать тактическая группа. Наши военные. Для простого совпадения — слишком хороший расклад. Тут любому ясно, что одна из групп в сговоре с преступниками и является предателями. Мы стали разрабатывать спецоперацию, по сюжету которой я внедряюсь в одну из групп и веду за ней наблюдения. А чтобы в штабе успокоились и не путали нам карты, было принято решение о подмене разведывательных данных, таким образом мы сместили прицел внимания на Ченга — мелкую сошку в мире наркобизнеса, и начали действовать.       Сама мысль, что их тактическую группу №13, группу Один-Три, Ночных псов считали предателями — ворочает внутри камни гнева. Неподъёмные булыжники.       Тэхён с трудом размыкает челюсти:       — Дальше, — и звучит почти угрожающе.       — Помнишь, ты увидел у меня таблетки?       Короткий кивок.       — Это не таблетки. Это портативные передатчики. Благодаря миниатюрности их тяжело заметить, если подбросить кому-нибудь в карман куртки, например. В вещь-мешок. Под стельку в ботинке. Каждый из вас носил с собой по такому передатчику. Они транслировали ваше местонахождение. И всё, о чём велись разговоры.       Тэхён не может удержаться:       — Значит, ты всё-таки шпионил за нами.       — Нет, — выразительно. — Не шпионил. Выполнял свою работу. Присматривал, ради вашей же безопасности. И благодаря датчикам узнал, что никто из вас не связан с продажей оружия. В принципе, моя работа на этом заканчивалась, и меня уже собирались вывести из игры, но тут выяснилось, что передача оружия пройдёт в секторе ДМЗ. Как я уже говорил, мы подменяли разведывательные данные, чтобы штаб не вмешивался в нашу операцию. Так вот, данные о ДМЗ были не от нас, благодаря чему мы быстро поняли, что продажа оружия — просто хорошо завуалированный предлог, чтобы обострить конфликт между нашей страной и КНДР, и… развязать войну.       В камере словно становится прохладно.       До Тэхёна, наконец, доходит, что всё это время происходило на самом деле. Просто охренеть, насколько все они оказались слепы, при всём этом зная, что территория ДМЗ не предполагает никаких военных действий. Он помнит, как Наму говорил о ДМЗ, помнит, как сам спрашивал у него: не логично ли обратиться за помощью ко второй стороне? И помнит, как получил категоричный отказ.       Догадки, что предали свои же, были. Но не предполагалось, что тот ужас с перестрелками, взрывами и смертями, в котором они, профессионалы, привыкли существовать, — хотят принести в жизнь мирных жителей.       И это знание заставляет посмотреть на всё происходящее по-другому. Сдвигает прицел собственных ощущений. Заставляет понимать человека стоящего перед ним, сдержанно продолжающего свой рассказ:       — Надо было действовать быстро. Я настоял, чтобы меня оставили с вами. Для подстраховки. Полковник Канг связался с военными Северной Кореи, так как со слов куратора мы поняли, что штаб этого делать не станет. После длительных переговоров и проверки всех предоставленных данных, КНДР пошли навстречу. На своих условиях. Они наблюдали за нами, готовые в любой момент открыть огонь и зачистить всех, если им покажется, что происходящее постановка. Но так как они знали, что будет шумно, на нас не скинули бомбу в первый же час после того, как мы открыли стрельбу, и операцию удалось завершить без… критических потерь, — подбирает слово. — Думаю, уже не секрет, что военные, с которыми Псы всё это время сталкивались — несколько объединённых тактических групп. Судя по показаниям, что мы сейчас получаем, половина из участников не были в курсе происходящего. Остальным заплатили. Без посвящения в истинные намерения, — Чонгук молчит немного и подводит итог. — План был простым: обе группы ведут перекрёстный огонь, и это привлекает внимание спецслужб с обеих сторон ДМЗ, после чего перерастает в конфликт между государствами. Хорошо, что не сработало.       Тэхён кивает. Впечатлённо. Заторможенно.       Да. Хорошо, что не сработало.       Перед мысленным взором почему-то возникает лицо мужика из бункера в секторе ДМЗ, который воткнул в него нож. Его безумные глаза. Как он боролся за свою жизнь. Он явно не был в числе тех, кому заплатили. Его подставили точно так же. Свои.       Тэхён трёт рот ладонью.       В мозгу пульсирует красным: на месте тех военных могли оказаться они с парнями. Юнги и так чуть не прибрался.       Что ж. Надо признать, что Чонгук сработал отлично. Спас им жизни. Действительно — спас. Если бы не он — лежать им среди убитых тел, присыпанных землёй.       — Отличная работа, — говорит негромко. — Ты молодец.       И на этот раз говорит без ехидства. Как никогда искренне.       — Да, — соглашается Чонгук просто, без лишней скромности. — Но операция не имела бы такого успеха, если бы из двух предложенных для внедрения групп, я не выбрал Ночных Псов. Поэтому, нужно благодарить тебя.       И следом:       — Наверное, мне стоило начать с того, что та наша встреча на базе, когда меня прикрепили к группе, была не первой.