Ангелы с грязными душами _Возвращение_

— Дженни, он нашел вас! Мир не рухнул — он стал ненужным: без движения, без выбора, без жизни. Она смотрела в окно и понимала: дорога кончилась. Впереди — ничего, позади — всё, что она когда-то умоляла забыть. Прошлое вернулось не шагами — оно выползло из-под пола, из щелей, из тени за спиной, и теперь тянулось к ней с той же привычной жестокостью — цепко, точно, с памятью на кости. Хищным движением, как верёвка, что обвивается вокруг шеи сзади, без слов, без шанса на крик. — Дженни, ты слышишь меня? — послышалось с той стороны трубки, однако ответ так и не прозвучал. Девушка уже находилась погруженная в собственное сознание. В мире, полном боли, отчаяния и всепоглощающего ужаса. Комната. Без окон. Без окон. Потолок — низко-низко. Давит. Давит. Череп, как в тисках. Комната. Она знала эту комнату…. Бетон был покрыт пятнами темно-красного, цвета старого, запекшегося мяса. В одном из углов потолок был покрыт чем-то черным, угольным, словно там когда-то горело тело — или душа. Свет исходил от единственной лампы под потолком — покрытой паутиной, дрожащей, как дыхание умирающего. Она мигала без ритма, будто судорожно моргала, отказываясь видеть происходящее вокруг. Стены были кривыми, как будто они оседали, устав от содержания чужих страданий; швы между бетонными плитами зияли тёмной грязью; где-то оттуда просачивалась вонь — нечто среднее между плесенью, тухлыми тканями и железом. Эта вонь казалась живой, цеплялась к горлу, к глазам, к коже. Ты не просто чувствовал её — ты начинал дышать ею, и внутри начинало гнить всё человеческое. Пол был не ровным. Он покрылся волдырями и вздутиями, будто внутренности этой комнаты когда-то пытались вырваться наружу, но застыли в муке. Из-под этих вздутий доносился слабый, невыносимо мерзкий запах, словно земля под полом напиталась тем, чего не должно быть. В нескольких местах из-под трещин сочился вязкий, желтоватый налёт, чья структура была странно органичной — слишком плотной для воды, слишком живой для плесени. В центре комнаты стоял металлический стол — не операционный, а грубо сваренный, с пятнами ржавчины и засохшей черноты, в которой угадывались отпечатки ладоней. У одного края висел сломанный ремень, порванный с силой — волокна торчали, словно жили. Под столом валялась верёвка — скрученная, будто недавно развязанная. Она была мокрой. От неё тянулась дорожка до стока в полу, обведённого тёмным, застарелым кольцом. В дальнем углу стоял шкаф без дверцы. На его полках лежали предметы: ножницы с зазубренными концами, скальпели с застывшей грязью, деревянные клинья, покрытые трещинами, и стеклянные баночки — пустые, но с засохшими подтеками внутри. На дне одной из них — человеческий ноготь. В другой — волос, свернувшийся, как засохший червь. Под потолком были вбиты крюки. Раньше здесь, возможно, сушили мясо. Теперь они ржавые, но ещё крепкие. Один из них держал кусок верёвки с затянутой петлёй, раскачивавшейся даже при полном отсутствии сквозняка — словно воздух сам вздрагивал. Звук — невообразимо важная часть этого места. Он не был громким — наоборот, тут всё звучало как будто сквозь вату. Но это была вата, пропитанная плачем. Каждый шаг отзывался глухо, с мертвецкой тяжестью, будто под полом — пустоты, и ты идёшь по чужим телам. Издали доносилось гудение — неясное, как будто кто-то дышит в темноте, тяжело, надсадно. И ты уже не знал — это твоё дыхание или тебе дышат в затылок. Эта комната не была просто местом. Она была — живым организмом, созданным не природой, а болью, временем и памятью. Здесь что-то оставалось. Оно не ушло. Оно ждало. И каждое твоё движение отзывалось у него внутри, как у раненого зверя, затаившегося в собственной клетке из страха, боли и злобы. Тишина здесь не была пустотой — она была давлением. Каждая секунда в комнате звучала как приговор. Казалось, если задержаться на минуту дольше, стены сдвинутся, и ты станешь частью этой плесени, частью памяти, частью нескончаемой муки, от которой даже смерть — не избавление. — Очнулась? — едва открыв глаза, послышался до боли знакомый голос. Вызывающий лишь отвращение. Желание закрыть глаза оказалось недостаточным, так как через мгновение Дженни впивается едва сфокусированным взглядом в темную фигуру. — Пошел ты, — сплевывая кровь, что продолжала сочиться с внутренней стороны щек и губ от бесконечных ударов, девушка приняла первые попытки встать с грязного, потемневшего от бесконечной крови пола. — А ты знаешь, что язык — мышца? Она может сломаться, как и остальные, — наклонившись ближе к девушке, проговорил мужчина, оставляя место небольшой паузе. — Ты ошиблась с выбором: между страхом и подчинением ты выбрала гордость. Гордость ломается первой! — ухватившись за искалеченный подбородок, выплюнул мужчина, отбросив девушку в сторону. Дженни с глухим стоном ударилась о стену. Голова раскололась от удара, в ушах зашумело. Но даже сквозь этот шум она слышала — его шаги. Медленные. Уверенные. Он не спешил. Он наслаждался. — Сколько дней ты здесь? Счёт сбился? Я могу напомнить. Сегодня — сорок седьмой. Ты думала, выдержишь дольше? — продолжая всматриваться в израненное тело, продолжил мужчина с жестоким оскалом на лице. — Я… я всё ещё здесь, ублюдок. И я всё ещё тебя ненавижу, ­— кашель продолжает разрывать израненные от многочисленных ударов легкие, голос давно сорван, однако единственное, что за все время осталось нетронутым – решимость. — Тише! — резкий удар в живот, Дженни сгибается пополам, воздух выходит с хрипом. На секунду кажется, что она потеряет сознание. Но она цепляется за боль, как за единственное, что у неё осталось. — Ты не поняла. Это — не допрос. Это не наказание. Это — обучение. Перепрошивка. Ты должна стать пустой. Именной такой ты нужна. Такой станешь. Такой попадешь к нему, — принимая положение сидя в паре сантиметров от Дженни, проговаривает мужчина почти ласковым голосом. — Ненавижу тебя! Я сожгу всё, что ты построил! Если ты тронешь меня, я… Я! — едва слышно. Сквозь слезы и кровавую пелену проговорила девушка, после бросаясь вперед, получая новую порцию жестоких ударов, от котрых едва не теряет сознание… в очередной раз. — Ты уже мертва. Просто ещё не поняла этого. И если бы не твоё упрямое лицо, я бы уже закопал тебя, но ты нужна. Я обещал. Он заплатил. Это бизнес! — Скажи своему покупателю, что он будет жевать стекло, если тронет меня, — слабо. Сквозь сжатые зубы, из которых продолжает капать алая жидкость, ответила девушка, отползая к стене. — Ты научишься быть молчаливой. Тебя научат. Гораздо жёстче, чем я. И тогда, может быть… я когда-нибудь снова посмотрю на тебя без желания сломать шею! — поднимаясь, насмехается мужчина, покидая комнату. Не оглянувшись в сторону девушки, что лежала бездыханным телом. ОН уходит, захлопнув за собой дверь. Камера снова щёлкает. Свет моргает. Дженни улыбается. Сквозь кровь, боль и лязг замка — потому что она знает: Лиса уже рядом! — Я слышу… спасибо… — в никуда ответила девушка, слушая монотонные гудки в трубке телефона. — Дженни, осторожно! — голос Лалисы взрезал воздух, будто крик прорезал плотную ткань страха. Шины визжат, как раненое животное, окрашивая мокрый асфальт. Ночь кажется вязкой. Нужно мчаться. Прошли трое суток с момента, как Дженни покинула его дом. Трое суток бега. Трое суток, когда каждая минута отмерялась болью. Трое суток, в которых не было сна — только бензин, выстрелы и страх… Трое суток – две пересеченные границы… Надежда осталась где-то позади, вместе с первым бегством. Еще миг — и она вновь очнётся в том же подвале, среди облупленных стен с ржавыми подтеками, стекающими к бетонному полу, в затхлом запахе крови. Машины менялись как маски. Ни одна не обещала спасения. Они выжимали каждую до предела, срываясь с места, будто от самого ада. Поток выстрелов и взрывов обрушился, словно за ними шли, как за самыми опасными беглыми из ада, в надежде отловить их, посадить под замок, оградить от общества. ОН не гнался – охотился… — Мы долго так не выдержим! — Лалиса задыхалась, но нога не отпускала педаль. — Они догонят, Дженни! — Если есть идея, буду рада услышать, — рассматривая вид позади через зеркало, Дженни смочила губы, в надежде стереть запекшуюся кровь. Кожа треснула, но боль не ощущалась — только тупое онемение. «Язык. Он мышца. Мышца. Мышца ломается. Как и я. Я... нет. Не ломаюсь. Не сейчас. Если сломаюсь — мы не выберемся.» В голове — снова та комната. Обшарпанные стены, цепи, сорок семь длинных ночей. Одна ошибка — и она снова там. Всё по кругу. Нужно бежать… очень далеко… навсегда…так далеко, чтобы никто и не вспомнил…. — Пещера… — выдохнула Ким. — Что? Нет. Дженни, нет! — Лалиса резко повернулась. В голосе – паника. — Он же нас там заживо похоронит! — кричала Лалиса, следуя за подругой в сторону единственного входа в каменное пристанище. — Уж лучше так… Встряхнув головой, прогоняя все мысли от раненого сознания, Дженни вжимает пальцы в твердый руль желая выплеснуть чувства наружу. В голове единственный вопрос: «Как поступить?». Прошло всего пару часов с момента, как девушка клялась, что все будет хорошо, что их не найдут, что Лалиса будет в безопасности, что ужас прошлого не постучится в дверь. Все было ложью… В голове все громче кричит голос подруги, сердце замедляется, глаза наполняются влагой…

«Дженни, я не хочу, чтобы все повторилось. Не хочу туда снова. Я только спать начала нормально. Я не вынесу всего этого. Я боюсь, что завтра для нас уже не наступит. Боюсь, что ОН придет за нами…»

— Я тоже боюсь…— шепчет, обращаясь в пустоту. Щеки мокрые от слез – он и не останавливаются. Дженни бессильно опустила голову на руль. Руки дрожали, слёзы текли сами собой. Она зарыдала — громко, без стыда. Боль сжигала изнутри. Она подвела Лалису. Опять. Обещания были пустыми. Всё повторилось. Прошлое снова догнало. Прошлое — это ад. Чистилища нет. И рая быть не может. — Малой, ты как? — проводив взглядом убегающую прочь девушку, Шуга направился в сторону реанимации. — Лучше, — смотря в пустоту, в коридор, где мгновение назад была Лиса, Чонгук словно ждал ее появления вновь. Словно сейчас белый свет осветит женский силуэт. Однако, несмотря на чувства. Этого не произойдёт. Чонгук в который раз ошибся. Или же его действия не были ошибкой… — Здравствуй, Юнги, — почти робко окликнула Хи Енг, не отпуская Чонгука. — Что ты здесь делаешь? — Узнала, что случилось с вашим другом и приехала поддержать, — в голосе, как и раньше слышалось лицемерие. Однако увидеть это был способен только Мин Юнги. — Узнала? — прищур в глазах, брови нахмурены. — От кого? — грубо произнес Юнги, ухватившись за девичью руку. — Шуга, ты чего? — вступился Чонгук, освобождая девушку от цепкой хватки друга. — Мне второй раз повторить? — из глаз сочилась ярость, голос словно сталь. — Юнги… какая разница…просто узнала, — слова едва походили на полноценный ответ. Стоило взглянуть в сторону парня, голос задрожал… — Я была там… — Шуга? Объясни, что происходит, — требовал Чонгук, наблюдая за реакцией той, от взгляда на которую сжимается сердце. — Надо поговорить! — и более не слова… — Гуки. Если я буду нужна, напиши мне, милый, я буду рядом, — её поцелуй был коротким, но тёплым. Он ещё долго горел на губах Чонгука, даже после того, как она растворилась в коридоре. — Слушаю! — Этот человек знал, что мы окажемся сегодня на заезде, — сжимая руки в кулак, Юнги, едва сдерживаясь, словно лишняя эмоция разрушит хрупкий покой, рассказывает Чонгуку, что сам узнал часом ранее. — Значит крыса среди нас? — парни переглянулись, словно в повисшей тишине возможно услышать легкий, едва уловимый шепот, способный дать ответы на все вопросы. — Все зависит от того, кто входит в круг наших, — взгляд упал на мигающую вывеску, бьющую по глазам ядовито-белым цветом. — Нам нужен Чимин. Без него ничего не получится. Единственная надежда – его память… — Это в том случае. Если он успел узнать или хотя бы увидеть водителя. При любом другом раскладе все бесполезно…— последнее, что сказал Шуга, направившись прочь. Сил больше нет. Всё внутри — как треснувшее стекло, из которого просачивается злость. Эмоции душат, разъедают изнутри Холодный воздух бьет в лицо. Вдали едва виднеются первые солнечные лучи… Восход… Ночь закончилась… Тьма уходит… Только не с их сердец. — Чон, найди мне букмекера, — направляясь в сторону рассвета, Шуга позвонил другу, что остался сидеть у больничный ступеней в ожидании пробуждения друга. — Сделаю… Желание отвлечься способствовало продуктивной работе Гука, помогая парню отыскать нужный адрес. Не зная, сколько прошло времени прежде, чем парень выполнил просьбу друга, Чонгук, наконец, оглянулся. Сердце остановилось… Многое ожидал увидеть, но точно не силуэт плачущей девушки. Дженни… Чонгук знал больше остальных, однако сейчас это не играет роли. Девушка плачет, уперевшись локтями в руль. Спину трясет, что было видно даже сквозь расстояние. Дженни одна… — Уже выезжаю, — приняв вызов, Чонгук поднялся на ноги и умчался прочь… — Чего тебе? — вытирая слезы, Дженни набралась смелости ответить на звонок, что стремительно нарушил тишину. — Встречаемся по адресу ***, — Шуга немногословен… Сорвавшись с места, Дженни вытерла последнюю слезу. Направляясь прочь от белого здания. Она знала, самое страшное еще впереди…

***

— Господин, нам только что сообщили, что Чимин выжил и уже пришел в себя, — сквозь рацию послышались голоса. — Упрямый значит…— растягивая каждое слово, рука сжимает бокал. Хруст – и стекло разлетелось в руке. — Что думаешь, милая? — Думаю, пора готовится к похоронам!