"Наш обожаемый игрок"

      «И что мне с тобой делать, друг-Путешественник?.. — подумал Тома. — С одной стороны, ты — один из поклонников Мадмуазель, поэтому я должен убить тебя… с другой, ты — герой и мой друг… что же делать…»       Тома знал, что чувства его хозяев к Мадмуазель не здоровы. Знал это практически с самого начала. Но всё же он верил в то, что они смогут держать себя в руках. Или что он сможет им помочь в этом.       Сомневаться в том, что помочь господам в принципе возможно он начал только когда увидел сходящую с ума Аяку… убедился во всём окончательно, когда Аято захватил власть.       Нет, Тома понимал, почему господа Камисато так её любят. Она милый, приятный человек, с ней приятно общаться, на неё приятно и просто смотреть… наверное, она хороший друг.       В общем-то, Тома сам поначалу испытывал к ней симпатию. И очень даже сильную. Но... но всё же он не сомневался в том, что не сойдёт с ума от любви, как господа Камисато.       Почему?..       Да потому, что и Тома, и Аято, и Аяка, как ни крути, взрослые люди, а Мадмуазель — несовершеннолетняя. По крайней мере, по норме своего мира и по старой норме Инадзумы. Можно сколько угодно говорить, что она более умна, чем её сверстницы, что она совсем другая, нежели остальные, и вообще, что норма уже давно понижена (благодаря действиям Аято, разумеется)… но правды-то это не изменит. Особенно учитывая то, что семнадцать лет в Инадзуме и семнадцать в мире Мадмуазель — это совсем разные вещи. Как ни крути, она — ребёнок. И те мысли, которые Аято и Аяка допускают в её адрес… они мерзкие. Они отвратительные.       Если Тома и думал что-то не то в адрес Мадмуазель, все подобные мысли прекратились в тот же момент, когда он понял, каков их разрыв в возрасте.       На любовь к Мадмуазель имеют право только такие же подростки, как и она сама, но никак не дяди и тёти вроде Аято и Аяки.       А если учесть, что они делают якобы ради своей любви...       Неужели господа Камисато и сами не понимают, что истязать целый народ и едва ли не разворачивать военную кампанию против всего мира, чтобы заполучить себе в постель семнадцатилетнюю девочку… как бы сказать помягче? Негуманно? Неоправданно?       Какой бы замечательной ни была Мадмуазель… неужели Аято совсем не жалко других людей?       А вообще: Аято ли это?       Он никогда не был таким. Нет, конечно, в его речах проскакивали иногда странные вещи, например, когда он говорил, что в собаках ему особенно нравится их покорность и после этого странно смотрел на Тому, но вряд ли он бы дошёл до педофилии в свои лучшие годы.       А Аяка? Она изменилась сильнее, чем её брат. Если Аято ещё как-то был склонен к жестокому поведению, то его сестра всегда была скромной и мягкой. Ей было крайне трудно подойти к человеку, она стеснялась заговаривать с прохожими. С Мадмуазель всё было иначе. Тома чувствовал: если они встретятся, принцесса схватит девушку и запрёт её у себя дома. Никакого стеснения не будет. Только железная уверенность в собственной правоте.       То, что произошло с братом и сестрой Камисато… вот это было страшно.       Тома пытался сказать им об этом. Они только странно смотрели на него и говорили, что ему никогда не понять красоты их любви к Мадмуазель. А впрочем, лучше бы ему и не пытаться...       Почему Тома до сих пор от них не сбежал?       Надеялся, что как-то сможет помочь им. Надеялся, что если и не убедит их оставить Мадмуазель в покое и отпустить всех, кого они заточили, то хотя бы предупредит будущие преступления. Но они его не слышали.       Томе казалось, что Камисато могли бы устранить его так же легко, как и других, и не делали этого только потому, что верили в то, что он слишком им предан для того, чтобы предать. Только вот от себя они слугу отстранили. Сами они переехали в Инадзуму (не будет же новый правитель страны жить где-то на отшибе!), а Тому оставили охранять поместье.       «Вдруг она сюда вернётся, — говорили они. — Кто-то должен будет проводить её к нам, и это должен быть только очень преданный человек. Как раз такой, как ты, Тома…»       Но Мадмуазель, как и следовало ожидать, не возвращалась. Зато пришёл кое-кто другой.       …Аято сказал, что убивать никого нельзя — ведь тогда Мадмуазель узнает о преступлениях Камисато. Приходящих в поместье следует только обездвиживать и привозить к нему.       «Прости, Путешественник, — мысленно извинился перед другом Тома. — По-другому мы не спасём от них Инадзуму…»