"Наш обожаемый игрок"

      Эта тварь объявилась. Наконец-то!       Рука сжала рукоять меча. Мутный взгляд пронзил записку.       Это она виновата в том, что Дилюк никогда не проживёт счастливую жизнь. Она и только она!       С самого начала он был несчастен. Рано потерял отца, много пострадал от козней врагов… но не сломался. Не сошёл с ума, как остальные, когда где-то вдалеке задребезжал лучик надежды. Не повёлся на фальшивое счастье, а нашёл своё, настоящее, в живой женщине, которую он знал с детства.       И эта женщина пострадала из-за этой «Богини»!       Да, она сама была виновата. Сама слишком рьяно защищала мондштадцев, сама бросалась в погоню, стоило её где-то заметить чужачку. Да! Но разве бы всё это случилось, не будь Ларисы?       Дилюк не понимал, что ей понадобилось в их мире… по-видимому, власть. Ну так почему она не могла забрать её как-то по-другому? Так, чтобы не свести Джинн с ума?       Она не была виновата в смерти Джинн напрямую – её убил Путешественник, чтобы отомстить за любимую, да… он был прав, Дилюк тоже отомстил бы за любимую. Дилюк не должен был винить Ларису в гибели жены, но не винить не получалось.       Он мог держать себя в узде, пока её не было рядом. Может, она раскаялась, что из-за неё пострадал ни в чём не повинный… или хотя бы безгрешный человек. Может, она всё поняла и потому ушла. Теперь мечты Джинн сбудутся: мондштадцы вновь будут жить счастливо и свободно, так, как жили всегда!.. поэтому Дилюк не искал «Богини», поэтому тихо и спокойно похоронил любимую!       Но она опять пришла.       И хочет того же, чего в прошлый раз.       Записка Барбары была первой ласточкой. Пошатываясь, возвращались на винокурню работники. Они тоже видели её. И любили. Ещё хуже, чем в прошлый раз: в прошлый раз они не блевали…       Эта тварь ничего не поняла. Она, должно быть, не чувствует вины ни за смерть Джинн, ни за падение Мондштадта. И никогда не чувствовала!..       Дилюк поднял глаза на портрет, занимавший всю стену. Его сделали незадолго после свадьбы, поэтому Джинн казалась нервной и испуганной и ужасно теребила руку. Дилюку больно было оттого, что он не сохранил ни одной фотографии счастливой возлюбленной – везде она была уставшей, или напуганной, или измученной, но изменить этого уже было нельзя. И сейчас, смотря в глаза бедной Джинн – Джинн, которая переживала за мондштадцев как за родных детей, Джинн, которая даже ради их общего счастья не смирилась с судьбой… и понимал, что всё было зря. Прежде можно было хотя бы верить, что её жертва спасла Мондштадт, но не теперь.       Что ж, видит Барбатос, он не хотел этого. Но что будет большим преступлением: подчиниться «Богине» и сделать смерть любимой напрасной или убить её как ту, кто не пожалел жизни города?       Изувеченным рукам было больно держать оружие, но Дилюк уже не в первый раз превозмогал боль ради дела… ради справедливости и мести.       У тебя пять часов на то, чтобы убраться из Мондштадта, так называемая «Королева».